«Я был капитаном Фицроем»

Я был капитаном Фицроем

Записки пациента клиники для душевнобольных

Геннадий Иванович Дмитриев

© Геннадий Иванович Дмитриев, 2019

ISBN 978-5-4496-8381-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Мария Петровна

Мне никогда не приходилось бывать в Соединенных Штатах Америки, да и, по правде говоря, желания побывать там никогда не возникало, несмотря на тягу к путешествиям, меня не манили ни Париж, ни Лондон, ни Берлин, ни прочие знаменитые города. Известные достопримечательности Европы, Америки и иных материков меня не волновали. Страстного желания увидеть своими глазами картинки, которые чуть ли не ежедневно мелькали на телевизионном экране, у меня никогда не было, влекли меня к себе места дикие, неизведанные, полные тайн и загадок, но возможности посетить подобные места у меня не было, да и не могло быть, ведь профессия моя весьма далека от этого, я не был ни полярным исследователем, ни геологом, ни путешественником, а просто преподавал в университете вычислительную математику, хотя периодически я и ходил с рюкзаком по горам, но выше Ай-Петри и Роман-Кош забираться мне не приходилось.

Возможно, я никогда бы не побывал бы в Америке, если бы не случай. Как-то невзначай встретил я своего старого школьного товарища Игоря Ветлицкого, с которым учились в одном классе, и даже некоторое время сидели за одной партой. Я просто стоял на остановке десятого трамвая, на Тираспольской площади, и ждал, когда подойдет мой вагон, как вдруг кто-то меня окликнул. Я обернулся, но не сразу узнал его, с удивлением на лице тупо смотрел я на человека, обратившегося ко мне по имени, пытаясь сообразить, где и когда я мог его видеть.

— Ну что, не узнаешь, старик? — лицо его расплылось в приветливой улыбке, — это же я, Игорь!

— Боже мой! — вырвалось у меня. — Никогда бы не узнал!

Время изменило нас, мы постарели, поседели, облысели, восторженный блеск, свойственный юности, давно потух в наших глазах, шутливое обращение друг к другу «старик», обрело суровую реальность, нас разбросало по разным местам, и я не виделся со своими одноклассниками со времени окончания школы. Игорь Ветлицкий волею судьбы очутился в Штатах, где преподавал в университете и занимался исследованиями в области ядерной физики. После школы он поступил на физический факультет МГУ, я же подался в родной Одесский университет имени Мечникова, на мехмат, а после аспирантуры и защиты кандидатской диссертации стал преподавателем. Особых высот в науке я не достиг, и скромная должность доцента кафедры вполне удовлетворяла меня. Но теперь и это уже в прошлом, я вышел на пенсию и занялся литературным творчеством. Иногда мои рассказы публиковали в местных журналах, но чаще всего они утопали в бездонном море литературных ресурсов интернета.

Игорь приехал в Одессу на несколько дней, проведать своих родственников, и видимо судьба распорядилась так, что мы совершенно случайно встретились на трамвайной остановке.

— Зайдем куда-нибудь, посидим, — предложил он.

— Куда? Сейчас все везде дорого, а у меня ресурсы перед пенсией практически на нуле.

— Помнишь мороженое с шипучкой в Городском саду?

— Помню, конечно, но сейчас там уже все по-другому, там крутой ресторан, не по карману.

— Да ладно, старик, не парься, найдем ресурсы.

Через несколько минут, оживленно беседуя, мы уже были у Городского сада. Там ничего не напоминало то, что было много лет назад, мы сели за столик, к нам подошел официант и застыл перед нами в ожидании заказа.

— Что Вам предложить?

— Бутылку белого шипучего и крем-брюле, — ответил я.

Официант не понял, лицо его изумленно вытянулось, немое недоумение застыло в глазах.

— Мой друг пошутил, — улыбнулся Игорь, — это подавали здесь лет сорок назад, во времена нашей юности. Принесите нам белого мартини и чего-нибудь сладкого, да, и мороженое, две порции.

Мы сидели, вспоминали наших школьных друзей, и после третьей рюмки Игорь, как бы в шутку, предложил мне приехать к нему в гости в Америку, а я, так же в шутку, отказался, но, когда бутылка мартини опустела, ему удалось уговорить меня, хотя я по-прежнему серьезно его предложение не воспринимал. Я был искренне удивлен, когда через несколько месяцев получил от него официальное приглашение и указание о том, где и как получить оформленный на мое имя билет. И вот я уже в аэропорту жду приглашения на посадку в самолет.

Посадку объявили, толпа пассажиров двинулась к перрону, на котором ожидал нас «боинг» какой-то американской авиакомпании, но перед самым самолетом нас остановили и вернули обратно в здание аэровокзала. Кто-то позвонил и сообщил, что в самолет заложена бомба, придется ждать, когда приедут саперы и обследуют самолет.

— Дурдом какой-то, — возмущенно сказал я женщине, стоявшей справа среди толпы пассажиров.

Она посмотрела на меня спокойным осуждающим взглядом и тихо спросила:

— А Вы сами когда-нибудь были в дурдоме?

— Да как-то не пришлось, — ответил я смутившись.

— А я тридцать лет проработала врачом психиатром в психоневрологической клинике.

— Простите, так, вырвалось, — ответил я, смутившись еще больше.

— Не извиняйтесь, сравнение с дурдомом — привычные стереотипы, а я там познакомилась с человеком, который стал мне очень дорог, он не был болен, его держали там по политическим соображениям.

— Диссидент? Это было в советские времена?

— Нет, диссидентом он не был, все сложнее, да и было это не так давно.

Примерно через час прибыла команда саперов, весь самолет обыскали, но бомбы нигде не нашли, чья-то злая шутка стоила авиакомпании немалых денег, а пассажирам и членам экипажа нервного напряжения. Нас снова пригласили на посадку. По случайному стечению обстоятельств, хотя сейчас я убежден, что произошло это не случайно, мое место оказалось рядом с местом этой женщины, врача-психиатра.

Она сидела справа от меня у иллюминатора. Загудели моторы, самолет тронулся и начал выруливать на взлетную полосу. Я посмотрел в иллюминатор, как убегают под крыло синие огни рулежной дорожки, и взгляд мой коснулся профиля соседки, очерченного лучами заходящего солнца на фоне овала стекла. Отсвет заката, промелькнувший в иллюминаторе при развороте самолета, заиграл в ее волосах золотистым цветом, на мгновение создав великолепный портрет, достойный кисти великих художников. Высокий лоб, ровный, с легкой горбинкой нос, плотно сжатые губы. Взгляд мой задержался на этом портрете, нарисованном последними лучами заходящего светила и дополненном моим воображением. Она обернулась, взгляд ее казался печальным, пронизанным какой-то невысказанной грустью, не той, что видится в глазах людей, навсегда покидающих родину, а иной, присущей некоторому типу людей с самого рождения, придающей выражению лица особую нежность и серьезность, не скрываемую даже улыбкой.

— Раз уж суждено нам вместе коротать время от взлета до посадки, то, пожалуй, нужно познакомиться, — сказал я и назвал свое имя.

Так мы познакомились, ее звали Марией Петровной.

— Впервые летите в Штаты? — спросила она.

— Да, первый раз, меня пригласил друг, одноклассник.

— Я в Америке уже бывала, но мне дальше, на острова Карибского моря.

— Частная поездка или деловая?

— Скорее частная, хотя… Я еду туда по просьбе человека, о котором говорила Вам. Это его последняя просьба, его больше нет в живых. Вам покажется странным. Вы верите в реинкарнацию?

— Мне приходилось читать о случаях, когда человек, при определенных обстоятельствах вспоминал свою прошлую жизнь. Но сам я ничего из прошлой жизни не помню, если она конечно была. Вопрос не в том, верить или не верить, многих явлений мы никогда не видели и не ощущали, но мы точно знаем, что они существуют. Мы видим само явление, но не можем его объяснить, возможно, это душа, нашедшая новую телесную оболочку, а возможно и нечто иное.

— Это хорошо, что Вы меня понимаете, тогда я смогу Вам рассказать, — она посмотрела на меня. Самолет уже вырулил на взлетную полосу, двигатели взревели, и во взгляде моей новой знакомой появилось некоторое напряжение.

— Боитесь летать на самолетах? — спросил я.

— Да не то, чтобы боюсь, перелеты переношу спокойно, но моменты взлета и посадки несколько напрягают. — ответила она, — А Вы, я вижу, спокойны, Вам часто приходилось летать?

— Нет, когда-то летал в командировки, на отдых, но это давно, еще в советское время, а со времен развала Союза и исчезновения советской авиации, на борту авиалайнера я впервые.

— А я как раз наоборот, только недавно стала часто пользоваться авиационным транспортом, приходилось летать на конференции то в Штаты, то в Берлин, то в Копенгаген, даже в Корее и Японии побывала, — самолет оторвался от полосы и начал набор высоты, Мария Петровна тревожно сжала мою руку.

— Если взять статистику, то авиационный транспорт по аварийности занимает не самое первое место, ездить в автомобиле по оживленным городским улицам и по автомагистралям гораздо опаснее, чем летать на самолетах, — успокоил ее я, — сейчас наберем высоту, сможем отстегнуть ремни и почувствовать себя более свободно.

— Ваша работа как-то связана с авиацией? — спросила она, — Вы, я вижу, чувствуете себя на борту самолета, как в родной стихии.