Виктор Куллэ. Развивая Данте
Осень
Всё меньше времени. Всё суше,
опознаваемее мелос.
Зрачок подслеповато сужен
и не надеется на милость.
Слепого маятника поступь
на деле ничего не значит.
Ещё, мне кажется, не поздно
черновики переиначить —
так, с биографией бодаясь,
пел переделкинский патриций.
Зашкаливает благодарность,
и нужно просто примириться,
что жизнь и осень на исходе —
здесь невозможно обознаться.
Так странно подмечать в природе
черты живого обезьянства.
Пернатый выводок гогочет,
сбираясь к югу клином резвым,
но в воздухе уже не горечь,
скорей — спасительная трезвость.
Деревьев зябких батальоны
стоят перед последним боем.
Покорно облетают кроны —
надеюсь, им не очень больно.
А корни в мёрзлом подземелье
стремятся спрятаться поглубже,
и мёртвых листьев позументы
пятнают ледяные лужи.
Нужны смиренье и отвага,
чтобы понять без содроганья,
что в поздней осени есть благо
спасительного умиранья.
***
хоть пинь-пинь-пинь, хоть бошку в корень вымой —
всё нет ответа на вопрос «зачем»
чем больше слов — тем Слово уязвимей
перед косноязычием
их столько сказано по дури для продажи
что руки опустить немудрено
и слово падая кругов не порождает
но камнем ухает на дно
***
Художник мыслящим придатком к глазу
руководит послушливой рукой.
А я в миру подслушанную фразу,
как леденец, катаю за щекой.
Простая человеческая слабость:
звук эхом умножать в пещере рта,
пока не стает наносная сладость
и не проступит пустота.
***
осипшему соловью
не предлагают: спой
Господи я устаю
казаться собой
и всё-таки устою
питаясь звуком сырым
в незримом строю
такой вот экстрим
Развивая Данте II
Вокруг копошится, дышит, кишит медлительный улей.
Почти готовый примкнуть к его разумной возне,
ты открываешь глаза и понимаешь, что умер
долю секунды назад. Во сне.
Считай, тебе повезло. Но попридержи браваду.
Здесь везунок и лузер равны, словно тьма и свет.
Пункт перевалочный, но отсюда не убывают.
Зал ожиданья, где времени больше нет,
как нет насущности в вере — скорее, место доверию,
отсутствию страха и ревности, зависти и стыда.
Стоит лишь пожелать — и за ближайшей дверью
встретишь любимых, раньше успевших сюда.
Вещи лишь кажутся — то есть они возникают,
стоит о них подумать — к месту и не навсегда.
Взгляд привыкает тешиться облаками,
рябью ландшафта, изменчивого как вода.
При всём изобилии звуков слух отдыхает на вашей
самой насущной мелодии, неуловимой как сон.
Отсутствуют только запахи — но это уже не важно:
тому, кто действительно любит, ни к чему феромон.
Касательно слов — они куда достоверней,
неотменимее сказанных на земле.
Всегда полусумрак — не утренний и не вечерний.
Климат, где забываешь о холоде или жаре.
Смущает догадка, что это всего лишь отстойник,
где ждёшь то ли высшего смысла, то ли назад пинка
и медленно устаёшь от изобилия стольких
самодостаточных душ. Но дальше не видно пока.
Парус
То порядок, то снова сердце
трепыхается рыбой склизкой.
Что ли книжкой какой согреться? —
всё надёжней, чем одалиской.
Чтоб изустный сюжет лукаво
раздразнил заповедной бездной.
Нынче всё кроят по лекалу —
оттого и смелеет бездарь.
То-то радость для подмастерьев:
вечно сбрасывать с парохода!
Ни чернил, ни гусиных перьев
больше нет. Интернет. Свобода.
Как бы критики ни шустрили,
всё одно — силикон подделки.
Я учусь писать по старинке,
чтоб прозрачно и чуть по-детски,
чтоб пронзительно — словно парус
в невозможном стишке стародавнем.
То, что мы именуем пафос,
было древним грекам страданьем.
Комментарии к книге «Развивая Данте», Виктор Альфредович Куллэ
Всего 0 комментариев