«Образ жизни»

Яков Тублин Образ жизни Избранные стихотворения и поэмы

Немного о себе

Писать о себе и легко, и трудно. Потому буду по возможности краток, тем более что подробностей моей биографии достаточно в этой книге избранных стихотворений и поэм.

Я родился 13 октября 1935 года в городе Николаеве, что стоит на берегах двух рек — Южного Буга и Ингула. И совсем рядом — Чёрное море.

Порог наш, у которого росла белая акация, выходил на Привозную улицу, где на шестом году жизни меня и застала Война. От неё мы надеялись спастись в Сталинграде. Нашли место!.. Что там было, рассказывать не стоит — это знают все.

Осенью 1942 года нам с мамой чудом удалось вырваться из пекла и добраться до Урала. В 1943 году погиб отец. В Николаев возвратились только в 1949 году.

Окончил Николаевский судостроительный техникум и Одесский государственный университет. Строил корабли, занимался отраслевой наукой. Много ездил по бывшему Союзу Четыре года служил на Балтийском флоте минёром.

Пишу с детства. Первые стихи напечатал в 17 лет. С тех пор печатался в газетах и журналах Москвы, Ленинграда, Киева, Одессы, Николаева и других городов Союза; в многочисленных коллективных поэтических сборниках и антологиях.

Издал три книги стихов: «Каждый день»(1971 г.), «Теплоход» (1979 г.), «Час прилива» (1987 г.). Стихи переводились на украинский, осетинский и другие языки. Дважды был премирован на поэтических конкурсах «Комсомольской правды».

С благодарностью вспоминаю тёплые отзывы о моих стихах Ярослава Смелякова, Сергея Наровчатова, Валентина Катаева и особенно Аделины Адалис.

С 1991 года живу в Израиле, в древнем и молодом городе Ашкелоне, на берегу Средиземного моря. Много путешествовал по странам Европы, побывал в США. Новый этап жизни — новые впечатления, ощущения, мысли.

Но и прошлое, тем не менее не отпускает.

В настоящую книгу вошли избранные стихи последних полутора десятилетий, стихи прошлых лет, включённые и не включённые в ранее изданные книги, и две поэмы, опубликованные на Украине и в Израиле.

Понимая, что стихи, по большей части, — дело личное, надеюсь всё же, что Читателю хоть в какой-то мере будет интересен мой «Образ жизни».

Яков Тублин апрель 2007 г.

После исхода 1991–2007 годы

* * *

Тронулась, и отошла навсегда Эта земля. Как душа, отлетела. Первую родину покидать — Горькое дело. Небезразлично и не всё равно, Кто его знает — Где больше покоя? Небо едино и солнце одно, Но — другое. То ли темнеет, то ли блестит Море внизу. И какая-то птица Встречная обратно летит, Пересекая без визы границу. Туча набухла, до края дойдя, Небо на две половинки распалось. Новое солнышко улыбалось Сквозь слёзы дождя.

Мост

Детям и внукам моим

Стынет апельсиновая роща, Небеса февральские темны. Думаю: «А может, было б проще Не менять ни жизни, ни страны?» Позади российские просторы, Украины степи и поля. Годы. Годы счастья и позора, Ближних предков горькая земля. Что ж меня подвигнуло оставить Эту землю и сюда лететь? Кто меня осмелится ославить, Что я выбрал место умереть? Только помирать как будто рано Под таким приветным небом мне, В этой, для меня пока что странной, Иудейской вечной стороне. Кипяток крикливого иврита Обжигает слух, но я молчу. Разве мова[1] прежняя забыта? Разве я забыть её хочу? Но не запою и не заплачу: Не за что и некого винить. Сам решил судьбу переиначить, Сам решил я жизнь переменить. Это всё — нелёгкая наука, Это — нешутейная игра: Мост построить для детей и внуков — Гешер[2] в этот Богом данный край. Да хранят их здесь, под светлым флагом Доброта, любовь и красота — Даже пусть костьми навечно лягу При постройке этого моста.

* * *

Голубое рассветно-холодное пламя Так сияет, что нет ни мелодий, ни слов. Изумрудно-отчётливо смотрится пальма Здесь — на фоне высоких и белых домов. Постою, помолчу, но недолго, немного, На рассвет полюбуюсь из-под руки. Просыпается старая синагога, Муэдзину крикливому вопреки. Я стою, ошарашенный и потрясённый, Посреди апельсиновой ворожбы, Где на древнем иврите картавят вороны И на идиш чирикают воробьи. Чайки смело взлетают с высокого мола И сливаются с облаком вдалеке. А волна Средиземного тёплого моря Не стесняется петь на родном языке.

* * *

Нет, душа не виновата В том, что на сердце слеза. В эту ночь перед Шабатом Отпустило тормоза. Напустил я в комнату озона — Хватит мне теперь на целый день. Сердца моего штрафная зона На душу отбрасывает тень. И пусть катится слеза — Отпустило тормоза. Нет, душа не виновата В эту ночь перед Шабатом, Что не спит она, не спит, А телегою скрипит. Отпустило тормоза — И пусть катится слеза…

В Иудейской пустыне

Как долго и трудно Я шёл к Иудейской пустыне. Мой след затерялся, И здесь к рассвету простынет. Карельские сосны, озёра, Украинский тополь… Я вдоволь и всласть Насмотрелся, испил и протопал. Дышал вашим воздухом, Жил вашей болью и верой — И вот я на склоне стою, Перед рыжей пещерой. А в Мёртвое море, как соль, Оседает и эта минута. Я не виноват, Что родился в долине Галута. За всё заплатил я сполна, И не требую сдачи. Я в центре пустыни стою, Не молюсь и не плачу. О чём попросить, Если я не умею молиться? Оазис внизу — Там, в тени, подадут мне напиться. Чего ещё надо, Чтоб выйти опять на дорогу! У Бога не просят, А благодарят только Бога. За серо-зелёное море Под куполом синим, За то, что стою Посреди Иудейской пустыни. За то, что Исход — Хоть и поздно — всё же случился; Что жив до сих пор, Не разбился, не спился. Особо за то, Что, ни слова молитвы не зная, Уже я, по сути, допущен В приёмную Рая. Мне так на душе Не бывало спокойно доныне, Как в этих невзрачных горах Иудейской пустыни.

Слияние

Уже и смех, и слёзы Остались позади — Сибирские морозы, Балтийские дожди. И местные евреи Нам говорят: «Смотри, Как медленно светлеет Израиль изнутри.» Движенье и слиянье — Великий «никайон»[3]. Уже его сиянье Видать со всех сторон. Мы «пашем» с интересом С утра и до утра. Совсем другая пьеса Здесь шла ещё вчера. Мы стали выше ростом — Совсем иной полёт. А завтра на подмостках Другой спектакль пойдёт.

Ашкелону

Путь земной закончить дай мне силы, На последний выдох и поклон, Скромный, незатейливый и милый, Иудейский город Ашкелон. Мой просторный, молодой и древний, Дай мне ничего и дай всего, Ты — моя родимая деревня, И столица сердца моего. Дай ещё мне дюжину апрелей, И хотя бы столько октябрей. Вряд ли так тебя ещё воспели Бескорыстнее или добрей. Поклоняюсь якорю и флагу Здесь, где волны ласково поют. В землю я твою, наверно, лягу, Мой причал последний и приют. Научился смерти не бояться Я у этой голубой воды. На твоём песке запечатлятся Пусть мои последние следы. Я грустить не буду о разлуке, Потому как подавать мне весть, Я надеюсь, будут внуки — Внуки, народившиеся здесь.

* * *

Какой сегодня вечер пряный! Ещё тепло, ещё светло. Спасибо осени за праздник, Спасибо лету, что прошло. И птице завтрашней спасибо, Спасибо — дожил до утра. Я небесам шепчу: «Спасите От боли, что была вчера». И да хранит нас всех от горя И голубой, и белый цвет. Как элегично дышит море, Какой простой даёт совет: «Живи покуда, наслаждайся. Как я дышу, так ты дыши. Не суетись, не зарывайся, А можешь, так стихи пиши.» И всё вокруг полно доверья, Что раньше и не снилось нам. Здесь ритмы скачут по волнам, И рифмы падают с деревьев.

Осенний эскиз

Жёлтый клён на зелёной поляне стоит, И такой удивительно ласковый вид — Левитану, наверно, не снилось. Левитан, главный русский художник, Исаак, Ну признайся — слабо намалярить вот так? Вы смогли бы, скажите на милость? Одинокое облако вдалеке, Куст зелёный на жёлтом песке, Кошка рыжая с голубем в паре. Ну, ответь мне, пожалуйста, Веня Ван-Гог, Ты б такое на трезвую голову смог Там — на юге, в провинции Арля? В том и радость, и грусть, и успех, и беда: Ни за что и нигде, никому, никогда… Вам такое вовек не приснится — То, что утром сегодня открылося мне В Иудейской моей стороне: Лист, летящий под небом из ситца. Жаль, конечно, что в этом отрезке пути Ваших красок карминовых не развести, Будь хоть дважды, хоть трижды поэтом В апельсиновых этих осенних лесах. …Если завтра мы встретимся на небесах, Расскажу я вам лично об этом.

На своём берегу

Ласковый вечер спустился В эти святые края. Вот наконец и прибился К милому берегу я. Воина внук и раввина, Бывший российский моряк, Как тебе эта равнина И левантийский маяк? Как тебе этот гортанный, Этот горячий язык, Запах фалафельных пряный? Да, понемногу привык. Кончилась пьяная свадьба — Что же о том горевать! Вот на могилу слетать бы К маме. А после опять Буду вдыхать у порога Вечер тягучий, как мёд. Ну, а отсюда дорога Лишь вертикально идёт…

За гранью

Ни днём, ни чёрной ночью, Мне кажется опять, Уж никогда воочью Тех мест не увидать. За гранью и за кругом Живу я неспеша. Между Днепром и Бугом Ещё моя душа. Где мокрым листопадом Засыпаны года. И я твержу: «Не надо, Не надо мне туда!» Я хуже или лучше На свете жил досель, Но вот родился внучек В Эрец Исраэль[4]. Он не чужак приезжий Из русских палестин, А этих побережий Законный гражданин. Он станет новой вехой, Он станет новым днём. И только дальним эхом Россия будет в нём. Какой-то далью серой И дымкой голубой, Какой-то прежней верой И дедовой судьбой. Над этим вечным морем, Где властвует иврит, Он прикоснётся к Торе, Молитву сотворит. О том тысячелетье, Неведомом ему. О прадеде и деде, Что канули во тьму.

Утренняя молитва

Хочу я у внучки на свадьбе гульнуть, На сына её хоть разочек взглянуть. Чтоб в будущем веке хотя бы денёк, Хотя бы часок Быть счастливым я мог. Я очень устал здесь, Но тихо молю: Господь, дай мне времени, Я потерплю. Дай тыщи восходов и тыщи дождей На долгие годы для наших детей. Дай песню одну, но без всяких оков, Тогда и зови — Я к дороге готов. Но прежде хочу, чтоб сгорело в огне Всё, что я и сам ненавижу во мне. Чтоб сдохли враги, Чтоб воскресли друзья. Мне лучшей молитвы придумать нельзя. Особая нация Русская эмиграция: Русский, еврей, Это особая нация, Это — крутой рассол. В этом рассоле квасятся Столько десятков лет Гении, воры, классики — Бывшей России цвет. Мы, как степные лошади С крепкою головой — На Тель-Авивской площади, — Бруклинской мостовой. Слава за нами тянется Памятного греха: Мы мировые пьяницы И мастера стиха. Родины горькой отпрыски, Бывшей страны народ, Словно в бессрочном отпуске, Здесь, «за бугром», живёт.

Сон перед Песахом

Сон тяжёлый мне голову мнёт. Это ж надо такому присниться! …В мокрой просеке серая птица Всё никак не сорвётся в полёт. Перья встрепаны, ноги в крови, Переломаны крылья большие. Далеко до пределов России, Как от чёрного зла до любви. Ветер чёрный гуляет в лесу, И плывет в небе месяц библейский. Профиль птицы такой иудейский… Я проснулся в четвёртом часу, Голубое окно растворил. Лёгкий бриз Средиземного моря Долетал из-за ближнего мола И в рассветные трубы трубил. Но стоял этот сон в голове, Как сюжет из шекспировской пьесы. …Скоро праздник, подумалось, — Песах. Это видно по яркой траве.

Иудейский верлибр

Я — воздух на конце огня, Я — камень на конце дождя, Я — синее на грани красного, Я — белое на грани чёрного. Я — корень дерева, Что тысячи тысяч лет Питалось сточными водами Чёрно-багрового мегаполиса, Дерева тысячи лет Дышащего удушливым дымом, Высокого дерева Весной выстреливающего в небо Миллионы миллионов Зеленых моих внучат, Печально умирающих осенью И уносимых жёлтыми ветрами В серую пустыню. Я — верхний слой живой земли Под постаментом чёрного памятника тьмы. Я — трава, ломающая железный асфальт. Я — ствол пушки, Нацеленной чугунным ядром В самое сердце добра. Я — голубая вода Для закалки стали будущего меча, Что снесёт с чёрного памятника Смрадную голову зла и ненависти. Я — острие этого меча. Я — крик На грани рыдания и песни. Я — расстояние От родильного крика До смертного вздоха. Вот поэтому Я — синее на грани красного, Я — белое на грани чёрного, Камень на конце дождя, Воздух на острие огня.

Возле синагоги

Возле белой синагоги Дева смуглая стоит, И младенец тихо дремлет На её крутом плече. Возле белой синагоги Я стою — российский жид, И войти я не решаюсь Под ее высокий свод. Мимо — в чёрных лапсердаках, В шляпах чёрных и в пенсне. Вот проходит сын Хабада, Смотрит странно на меня. Мимо — в чёрных лапсердаках… А душа моя — во сне. Не решаюсь, не решаюсь Я переступить порог. Я молюсь звезде заката, Первой вспыхнувшей звезде. И мои воспоминанья Никому не увидать. Я молюсь звезде заката Одинаковой везде — То ли в Иерусалиме, То ли в Ялте, на горе. Есть о чём мне помолиться. Что у Бога попросить. Сколько смуты накопилось За прошедшие года. Подойти к свече вечерней И поклоны долго бить. …Только я Его не вижу, И не видит Он меня.

Кадиш[5]

В зените солнце так палило, Как палит здесь во все века. Мы стали на краю могилы — У кромки рыжего песка. Вот здесь тебе досталось выпить Последний приторный стакан, Где Иордан впадает в Припять. А, может, Припять — в Иордан. Нет места для зелёной злобы. Есть только горечь и печаль. Как далеко достал Чернобыль! В какую докатился даль! Кадиш короткий кончен чинно, Холодный камешек в руке. А иудейская долина На русском плачет языке.

Мой иврит

Вы только превратно меня не поймите — Не врун я, не лжец, не нахал — Я с нежного детства болтал на иврите, Но сам я себя не слыхал. В зелёные годы и в спелые годы Лежал я в развалинах школ Отрезанной веткой большого народа, Зарытой в российский подзол. А соки ее пробивались так редко Сквозь стыд, и сквозь страх, и сквозь грех. И что я сегодня — Та самая ветка, А, может зелёный побег? Так кто я сегодня, Так кто я, скажите? Я стар и настолько же мал. …Я с детства еще говорил на иврите, Но только об этом не знал.

Привыкаю

Я так привык быть несчастливым, Тянуть суровой жизни нить, Что нынче как-то некрасиво Мне жаловаться или ныть. Ведь, слава Богу, жив я вроде, И слава Богу, вроде сыт. И в окружающей природе Ничто мне вроде не грозит. И море тёплое игриво, И свет горит в моём дому. Я привыкаю быть счастливым — Привыкнуть можно ко всему.

* * *

Мы с внуком в шахматы сыграем, Потом из лука постреляем, Затем еще чего начнём — К примеру — бицепсы качнём. Мой внучек Филька, Нет причины Бездействовать — Ведь мы — мужчины. Давай, не кисни и не ной! Вперед! И повторяй за мной! Наверно, Богу так угодно, Что б ты был сильным и свободным. Осваивай борьбу и бег, Другого века человек. Берись за кисть и за смычок, Мой внук, мой птенчик, мой бычок! Но только чтобы не война… Твоя вина — моя вина. Народы, расы — всё враньё! Земля — Отечество твоё! Стихи пиши, долби гранит — Трудолюбивых Бог хранит. Он слушает меня пока, Но всё же морщится слегка, И мне даёт такой ответ: — Не доставай! Сам знаю, дед…

* * *

Стала речь моя исповедальной — Здесь, где я поднялся и упал, Где, не только территориально, Ближе к Богу я сегодня стал. Восемь лет хожу по новой тверди, Восемь лет тропу к Нему ищу. Но за мною следом бродят черти, Хлопают, кривляясь, по плечу. Боже мой, я знаю не по слухам (Потому как это сам прошёл), Что крутая русская сивуха Делает с еврейскою душой. Но моя душа не виновата, Столько лет блуждавшая в лесу. Ангелы мои — мои внучата, Только лишь они меня спасут. Иерусалим — моя столица. Здесь и оплачу свои долги. Господи! Евреем дал родиться — Умереть евреем помоги.

Молитва

…еврей — это святое существо.

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Купить на ЛитРес →

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY