«Девятый день»

А знаете...

А знаете, я люблю,

Храню в своем сердце добрую память

О редких прогулках, беседах вдвоем,

О кратких мгновеньях прохладных объятий.

Что-то светлое, чистое, странное, важное

В жизни, увы, не случилось тогда.

Много печального, злого, отчаянного,

Впрочем, тоже прошло мимо и в никуда.

Разрываться на части вот так и приходится,

Знать заранее грустно тропу впереди.

И готов ко всему, было время настроиться

На самые странные краски судьбы.

Эй, Всеведущий Волк, Фиолетовый Зверь,

Перестань уже, что ли, идти по пятам.

Ты меня защитил от клыков и ножа...

Но не надо меня от страстей охранять.

Век нирваны не видать

Люди приходят, люди уходят,

И след, что оставят, смывают дожди.

Ветер уносит их голос из памяти,

Сгорают их тени в свете новой зари.

И много уйдет - сквозь пальцы водой,

Еще больше развеет - пылью или песком.

Осколки, обломки, фрагменты секунд -

Не останется целого. Отчаяться? Друг...

Сказано ведь: неспроста мы встречаемся,

Память - Иуда, разум с нею - что Брут.

Душа же большая - все запомнит, крылатая.

Врезается насквозь. Из нее не сотрут.

Говорят, одиночество - крест, печать, проклятие небес, кармический знак тяжкого груза прошлых жизней.

Ты что-то совершил не то, кого-то обидел или предал, прогневал кого-то там наверху с нимбом и крыльями и арфой по-массивнее.

Чушь! Ересь дураков, готовых судить все и вся, и неважно, что так они просто закрывают глаза на свои собственные ошибки -

Учат нырять в нирвану, а сами топчатся на берегу, по уши в грязной мирской суете, не отскребая от кожи прилипшие золотые слитки.

Одинокие люди - они просто умеют ждать, ждать свою половинку, которая даже не половинка, а еще одна частичка чего-то большого.

И сами они - тоже всего-лишь частички, стержни и винтики одного большого музыкального механизма, разбитого, разобранного, для мира обыденного немножко чужого.

Механизм - шкатулка, наверное - когда-нибудь соберется, сыграет для всех свою волшебную симфонию.

А пока что одинокие винтики напевают себе тихо под нос - что-то простое, несложное, наивное слегка и местами вольное.

Звериный рык гремит под сводом,

И сталь звенит, и льется кровь.

Орда врагов все налетает скопом,

Оскалит клыки волчьи воин вновь.

Зверь-человек, в одном свободен,

Всем светом веры душу не спасти.

Сон безмятежный сердцу неугоден,

Он жаждет пламя к небу донести.

И верен без сомнений меч в руке,

Он даже сломанный не знает боли.

Осколком и таким противится тоске,

И счастлив даже этой смутной роли.

Он будет биться в узком коридоре,

Во тьме, и в поле чистом под Луной.

И никогда не сдастся в том задоре,

Однажды лишь дарованным Судьбой.

Расколет небо волчьим своим воем,

Укроет снегопадом жестокие края,

И бросит вызов тем незыблимым устоям,

Что позволяют править стаям воронья.

Где горы...

Где горы скалят зубы небосводу,

Сияет вечный чистый белый снег,

И Ветер носит лезвия мороза, кричит:

 "Из вас никто не совершит побег!"

Мы думали, что вырвемся из бездны

Тех чувств, что затянули нас,

Но Ветер воет вновь: "Беспечны!

Я ваша смерть, и я приду сейчас!"

До крови резал снегом наши лица,

Пытался сбросить в пропасть на клыки,

А мы боялись только, что случится,

Нам здесь расстаться грезам вопреки.

В забвение отправив слезы с болью,

Мы верим в нашу вечную любовь.

Бессильны здесь и даже Смерти когти,

За гранью жизни вместе будем вновь!

Голос и Вьюга

Пальцы застыли на клавишах бука,

Крашеный пластик не клацнет пока.

Замерла мысль, отвлеченная звуком

Вьюги за хрупкой пластинкой стекла.

Вьюга не знает усталости смутной,

Режет и студит сквозь слой кирпича.

И воет, и шепчет, кричит поминутно,

Просит, быть может, кусочек тепла.

В заверти снегом швыряется бурно,

Крышами скачет, проворно скользя,

Страшнее быть ей вовсе не трудно,

Но кто-то сказал очень тихо:"Нельзя".

Голос такой очень сложно услышать,

Тихий - так в тени бормочет свеча,

Но только от слова и время застынет,

И чья-то ладонь коснется плеча.

Несмелые пальцы будут узнаны сразу,

Дыханье, что тише прозрачной воды,

И оставят на коже Ее легкие пассы

Без страсти, но нежно-стальные следы.

Легко играть чужим умом,

Легко сменить о себе мненье:

Вчера хорош и вдруг плохой

Ты стал внезапно и безмерно.

Не то сказал, не там смолчал -

И в представленье не вписался.

Вчера он тебе руку жал,

И там, вчера, сей жест остался.

И пусть привык быть в стороне,

Не жить той социальной жизнью,

Но как-то грустно это все:

Все хрупко, мимолетно, бренно.

Прочь, прочь!

Оценки, ярлыки и мненья!

Хочу стабильность в отношеньях...

Зверь беспокойный рыщет в тени леса,

Один остался, с грузом на плечах,

И каждый шаг с все большим, большим весом

След оставляет в вечнозеленых мхах.

 "Хочу обнять..." - он слышит в шуме ветра

И в пряном шелесте листвы и сонных трав.

Да, Друг далек, и не исправить, верно,

Событий-километров безрадостный расклад.

И Зверь грустит в свободные минуты,

Все тешит сердце памятью о днях,

Когда столь частым диалог был с Другом...

Рычит негромко: "Все на круги своя."

Две комнаты

Две комнаты на этаже,

Всего две комнаты из дюжин,

Пустых и темных, без ключей,

В которых детский смех не нужен.

А мы сидим в своих стенах,

Боимся выйти, хоть и знаем,

Что там, за дверью, ждет Судьба,

К нам повернувшись странным краем.

Ты не захлопнула ту дверь,

Твой ключ в замке застрял некстати,

Холодной сталью звякнет медь,

Я б мог помочь, но чего ради?

Не рвешь, не мечешь, не кричишь,

Все это есть прерогатива

Моя, быть может, странный я,

Хоть странным быть мне запретила.

Хочу порог перешагнуть,

К шершавым доскам прислонился,

Все помнит кожа то тепло,

Оно отныне мне лишь снится.

Уже я не смогу забыть

Прогулки те по коридорам,

Не смог понять, не смог догнать

Не смог пройти к твоим просторам.

А помнишь ветер и бетон,

Глухие стоны стекол битых?

Мою борьбу с собой и крик,

Что вместо слов звучал сердитых?

А я забыл, не помню свиста,

Ни цвета туч свинца и хлада,

Не помню шороха страниц,

Мне память больше не отрада.

Как мне порог перешагнуть,

Сквозь боль пройти по коридору

Теней чужих души и тьмы,

Как выйти вновь к своим просторам?

Девятый день

Закат не торопится, закат не спешит, закат очень медленно уступает небо:

сизое, лиловое, местами розовое - такой цвет у несуществующего плацебо.

Дорога бодрит, наводит на знаки внимания, и неправда, что девять дней пути утомляют.

Думай, что устал, думай, что хочешь есть и спать, чтобы упрямые строчки тобой управляли.

Бесцельно. Злобно. Отрезвляюще.

Увидел еще одно сломанное дерево: сердцевина сгнила, а ветра не было уже давно.

С людьми такое тоже случается, когда под макияжем не получается скрыть трухлявое нутро.

От трухи и пыли хочется избавиться, сжечь в зеленом костре уходящих дорог.

Жалко только, что бензина, соляры и масла очень редко в достаточном количестве

выставляется за порог.

Голые строчки без смысла, без связанной мишуры слов - проходит девятый день пути

по рельсам и шпалам очень редких или давно забытых сторожевых постов.

Здравствуй, милая Джамми,

Здравствуй, сестра облаков,

В это чудесное утро

Одни мы с тобою вдвоем.

С кофе стоим на пороге,

Ждем клич орла из степи:

Он через спящие горы

К нам быстрей ветра летит.

Рядом стоя, не лукавим,

И без спешки ведем разговор.

И не то, чтобы так уж о главном,

И не чистый, конечно же, вздор.

Моя милая, милая Джамми,

Дочь небес и рассветных дорог,

Отпусти наконец, дай догнать мне

Звездой тихо спетый пролог.

Еще одно вагонное

Вагон гремит колесами стальными

Дальневосточным день-ночным путем.

Оставлен дом, забыт ключ от квартиры -

От той, что позже позабудешь, день за днем.