«Том 5. Поле-Россия»

Геннадий Айги Собрание сочинений в 7 томах (2009) Том 5. Поле-Россия

Выражаем искреннюю благодарность Германскому ПЕН-Центру, Творческой программе ДААД (Германия), Шведской Королевской Академии и всем, кто принял участие в финансировании настоящего издания

Составление Галины Айги и Александра Макарова-Кроткова

Художник Андрей Бондаренко

На фронтисписе — портрет Геннадия Айги работы Николая Дронникова

© Галина Айги, 2009

© Вступительная статья. Феликс Филипп Ингольд, 2009

© Графика. Николай Дронников, 2009

© Оформление. Андрей Бондаренко, 2009

из речи, произнесенной на церемонии по поводу вручения премии петрарки геннадию айги

И там, где стояли мы,

пусть останется

свечение — нашего

благословения

дорогой Геннадий Айги,

дамы и господа…

…чтобы понять поэта, лучше всего исходить «отсюда». «Здесь» — это первая книга, которую Айги смог опубликовать в России, его первая написанная там книга.

Поздний первенец, — автору было тогда, в 1991 году, пятьдесят семь лет. Дома его знали лишь те немногие близкие люди, которым он давал свои неопубликованные стихи для чтения, для передачи другим или для сохранения. Ибо на протяжении десятилетий Айги, чья работа никак не соответствовала требованиям официальной советской литературной практики, да и абсолютно не претендовала на такое соответствие, считался в бывшем СССР «чужеродным» и даже «враждебным элементом».

Но ни официальные препоны, ни материальная нужда не могли помешать ему, находящемуся в личной внутренней эмиграции, заниматься творчеством высочайшего художественного ранга. Айги постоянно утверждал себя как одиночку, и именно как одиночка — как автор с собственным обликом и неповторимым голосом — он вызывал неприятие, становился возмутителем спокойствия. Его поэтическое слово звучало наперекор властному слову правителей, оно не допускало никакого утилитарного или конъюнктурного использования, но и не находилось в пределах досягаемости каких-либо запретительных аргументов противника.

И тем не менее тексты Айги не скапливались в ящиках домашнего стола; в виде манускриптов, типоскриптов или копий с конца шестидесятых годов они стали, через посредничество друзей и знакомых, попадать за границу, где сначала появились отдельные переводы, а начиная с 1975 года и книги на русском языке. До сегодняшнего дня вышло более двух десятков его сборников, преимущественно стихотворных, кроме этого, сборники лирической прозы и эссе; все эти тексты задуманы Айги как одна книга, которая была бы столь же цельной и уникальной, как жизнь любого человека.

— Море и ветер могучи сами по себе, — и без нас. Таков и язык, — пишет Айги, — поэт входит в язык, — язык «зарабатывает» соответственно его энергии. Но, чур… — здесь нет полного «тождества». Чур… — ты, даже ослабевший, замечаешь такие гребни и валы языка: в них как бы бурлит и его «автономная» энергия, «разошедшаяся „сама по себе“», — ты успеешь еще направить кое-что из этой энергии «в свою пользу…»

Энергия значит тут то же, что и вдохновение, оно недостижимо путем волевого усилия, оно — случается, оно — событие в чистом виде. Все остальное — что требует сверх этого авторского вмешательства — есть работа; ее нужно делать с «тактом», «умом» и «мастерством». Автор стихотворение не создает, он делает его возможным.

«Лучше всего… легче всего я пишу, — сказал Айги в одном разговоре, — перед самым засыпанием». «Во время предсонья», уточняет он, охватывает его порой некое предчувствие или ощущение, чье содержание, смысл и цель остаются для него, однако, закрытыми: «Тогда я отдаюсь инстинктивной жестике писания».

Писать как глагол, обозначающий действие, в русском языке употребляется и в рефлексивной форме; таким образом, акт писания определяется как безличный процесс с собственной динамикой — писаться, пишется.

И в этом смысле Айги стоит также где-то «между»; здешность и теперешность движения его письма в основном происходит между явью и сном, сознанием и сновидением, «волком и собакой».

…Сон-Шепот. Сон-Гул.

Человек — ритм.

Сон, по всему, должен «разрешить» этому ритму быть самим собой (не суживаться, не перебиваться под действием других ритмов).

Сон-Поэма-сама-по-себе.

«Кажется, — отметил как-то Филипп Жакоте, — будто нужно спать, чтобы слова пришли сами собой.

Да… они должны быть бы уже здесь, прежде чем о них подумаешь».

Кажется, что в поэзии Геннадия Айги простые вещи естественного мира жизни возвращаются записанными вещами-словами. Круг этих вещей и слов количественно довольно ограничен. Лишь самое простое, родное годится для его поэзии в качестве темы. Напрасно искать у него ссылки на урбанистические или постмодернистские реалии; ни как тема, ни как факт не фигурируют у Айги война и экологическая катастрофа, мафия или СПИД, терроризм или жертвы наркомании, в его стихах нет аэропортов, модных курортов, фабрик, солнечных закатов, парникового эффекта.

Но есть простота элементарного, есть одно солнце, эта береза, эта роза, то поле, холм там, лес, свет сейчас, снег здесь, ты как друг, эта дорога, мой дом, вот — небо, вот — овраг; есть повседневное чудо, внезапная боль, и всегда это моя боль, наше чудо — нечто определенное, то есть здесь и теперь определенное для нас. Для этого у Айги и существует слово, оно стоит в своей вещной простоте — как «столб — полевой — придорожный».

«…Я, например, по длительному опыту знаю, что между нами и деревьями в лесу может установиться некая „связь“, но в сущность этих деревьев, — где-то „там“, неопределимо — „там“, — мы как бы проваливаемся как в бесцветную тьму, — у деревьев нет Слова, мы проваливаемся в это отсутствие… — но бывает, что в свете Дня что-то довеивает до нас, — и об этом мы знаем по тому, что в нас, явно и „словесно“, что-то — вдруг — отвечает этому веянию», — писал Айги.

Айги чувствует себя союзником Рене Шара, своего давнего «собеседника на расстоянии», в бескомпромиссной борьбе за спасение «чести и достоинства поэтического слова» в этом мире, который — как сформулировал он в одном из интервью на Би-би-си — язык «как творческую силу» губит ради «плоской риторики» или самодовлеющей «лингвистической игры».

Но Рене Шар противопоставил широко распространенному «культу презрения к жизни и отчаяния» высочайшую духовную работу и делал это, полагаясь исключительно на силу, чья мощь зиждется лишь на ее бессилии, — на силу поэтического слова.

Лишь эта сила, считает Айги, способна тягаться с нынешним потоком информации и кичливой риторикой идеологов, сочинителей рекламных текстов и телеведущих, причем даже тогда, когда она, подобно кафковской Жозефине, должна обходиться своим «никаким голосом»: «…тонкий писк Жозефины среди трудных решений — это почти как нищенское существование нашего народа среди сутолоки враждебного мира».

Есть у Айги стихотворения, состоящие всего лишь из одной строки, из пяти, шести слов; есть стихотворение, чей текст — или звуковой образ — сведен к одному единственному гласному; а есть и стихотворение, которое вообще обходится без текста — пустая страница под заголовком: «Белая бабочка, перелетающая через сжатое поле».

«Флоксы — после „всего“» — так называется великое маленькое стихотворение, написанное Геннадием Айги в 1982 году в память Пауля Целана; вот как оно звучит:

Тексты Айги — подобно предсказаниям или заклинаниям — после их окончания еще долго не кончаются; они устанавливают молчание и в нем говорят дальше, голосом — и на языке — читателя. Так тоже вершится поэзия.

То, что Айги дает нам для чтения, он дает нам — и мы поняли это — не для мгновенного понимания; он просто дает это нам… его слово, его стихотворение — это абсолютный дар, а дар есть вопрос, который самодостаточен, как бы бесплатный дар, непрошеный и без причины… за который никогда не рассчитаться.

Как на это реагировать? Что с этим делать?

Такому дару можно соответствовать лишь в том случае, если принять его, в его безусловности, без всяких условий, не стремиться ни возражать, ни оправдывать, ни объяснять.

Принятие дара есть единственное истинное оправдание его; и принять его — это значит восхвалить его; восхвалить его — это значит сказать дающему Спасибо.

провинция живых 1978–1979

теперь всегда снега

сон: горы — все дальше от кахиба[1]

Было и осталось…

теперь уже проходит жизнь

другу — о где-то-жасминах

[а. волконскому]

Tout à jamais prit fin.

есть где-то — а: «был»

вид с деревьями

Ночь. Двор. К птицам на ветках притрагиваюсь — и не взлетают. Странные формы.

И что-то людское — в безмолвной понятливости.

Средь белых фигур — наблюденье такое живое и полное: словно всю жизнь мою видит единая — с темных деревьев: душа.

цветенье роз во время болезни

[я.л. раппопорту]

и: последняя камера

[варламу шаламову]

…мраморея.

без названия

и: такая зима

[и. вулоху]

завершение: флоксы

[питеру франсу]

в сумерках необязательности

песенка для себя

теперь и остаток-россия

день-окраина

поле-россия 1979–1982

цикл первый

поле-россия

поле: а дальше — разрушенный храм

снова — поле-россия

сон-белизна

поле: незнакомый цветок

[сыну артему]

снова — ивы

[памяти матери]

и: поле живых

а тот косогор

[памяти в. м.]

поздний орешник

подступы к подсолнухам

поле-россия — iii

и: утреница-звезда (перерывы в занятиях)

[чабе табайди]

поле-россия: прощанье

Скоро и это узналось.

цикл второй

возникновение храма

ивы (памяти музыки)

поле и анна[3]

замедленный август

рожь — та же самая — рожь

вздрог ромашки

мама в малиннике

поле-завершение (страна без людей)

идущий к стаду а.[4] — через поле

третья песенка для себя

спокойно: огни подсолнухов (памяти валерия ламаха)

мелькает людочка

позднее отцветанье шиповника

еще одна песенка для себя

цикл третий

и: мгновенья-в-березах

прощание с храмом

сон-в-знамени

капли на розе

стихотворение-название: белая бабочка, перелетающая через сжатое поле

все та же ива

похороны маков

чище чем смысл

только возможность фрагмента

о друг мой

а тот орешник давний

время оврагов 1982–1984

что кроме вьюг

первая радуга года

в гости в детстве

утро-окраина

окраина: зима без людей

прощаясь с шаламовым

|19 января 1982|

песенка без названия

стланик на камне

|19 января 1982|

зима-окраина

подросток-в-старце (к фотографии достоевского 1879 года)

а они притихая во время болезни

[а. витезу]

с пением: к завершению

Празднество распалось. Я увидел лишь

небольшую вереницу, удаляющуюся

в сторону леса.

о девочке и о другом

роза молчания

[б. шнайдерману]

последний овраг (пауль целан)

[м. брода]

песенка для нас с тобой

песенка по поводу одной потери

[питеру франсу]

без названия

[м. элешди]

флоксы — мельком

мертвая роза среди бумаг

холмы-двойники 1983–1985

холм-навсегда

[л. путякову]

жалкий пейзаж неизвестного художника

не доезжая до друга

[жаку рубо]

и: едино-овраг

[памяти кшиштофа

камиля бачиньского]

рядом с лесом

река-жемайтия

при том что без слов

[эугениюсу варкулявичюсу]

холмы-и-холмы

[памяти витаутаса мачерниса[6]]

празднество-калвария

[аудрюсу науйокайтису]

а где-то — этот костел

дорога из лесу: вечер

[йонасу мальджюнасу]

белые цветы на самом краю родины[7]

[памяти балиса сруоги]

поляна-прощание

[т. венцлове]

жемайтия: заходящее солнце

[памяти антанаса самуолиса]

Примечания

Кахиб — крупный дагестанский аул.

«Паче илектра» — из Акафиста Покрову Пресвятой Бого родицы.

Посвящено колхознице из Смоленской области Анне Кулешовой.

Посвящается совхозному пастуху из Московской области Алексею Карпунину.

Цитата — фраза из святого Исаака Сирина.

Витаутас Мачернис (1921–1944) — литовский поэт, погиб во время бомбежки в городке Жемайтийская Калвария. При чтении вслух девятая и двадцать девятая строки (состоящие из восклицательных знаков) выражаются сильными ударами.

Ряды тире, встречающиеся в этом стихотворении, выражаются при чтении вслух, соответственно их числу, равномерно-монотонным стуком.