«Скрипичный снег»

Скрипичный снег Михаил Бару

Скрипичный снег

Предисловие

Среди мириад «хайку», «танка» и прочих японесок — кто их только не пишет теперь, на всех языках! — стихи Михаила Бару выделяются не только тем, что хороши, но и своей полной, безнадежной обруселостью. Собственно, потому они и хороши.

Генеалогия этих маленьких творений восходит не только, да и не столько к классическим образчикам Басё и Иссы, но и ко всему нашему отечественному литературному хозяйству, да хоть к «деревенской прозе» — особенно если понимать ее широко, например с охотничьих баек Ивана Тургенева.

Ну да, это чудесные японские трех- и пятистишья подсказали сугубое внимание к природе и к детали, тонкость чувствования, придали отваги уложить поэтическое высказывание буквально в несколько строк. Но и хватит, можно забыть о системе слогов и прочих условностях, можно шутить, когда взбредет, с «сезонным» словом, можно населить безлюдную заморскую форму отечественными обитателями: японскими очками не скроешь русской физиономии и уж тем более того, на что через эти очки глядишь…

Вот и получилась чудесная русская поэзия. Умная, ироничная, наблюдательная, добрая, лукавая. Крайне необходимая измученному постмодернизмом организму нашей словесности.

Часть стихотворений из первых четырех глав публиковалась в журналах «Арион», «Волга» и книге «Цветы на обоях».

Ранней весной, проезжая по мосту через Оку

В лесу на пикнике

Рисунок пером

Дождливым летним вечером на даче коротаю время, слушая шум дождя

Наблюдение

Полнолуние

Перед грозой

Шесть стихотворений на тему «Сельский автобус»

Ночью на Оке

Выходной с семьей на пляже

Из акварели в гравюру

Памяти Михаила Бальзаминова

Пять стихотворений на тему «Осенняя ночь»

Опыт конферанса

Четыре стихотворения на тему «Осенний дождь»

Три стихотворения на тему «Осеннее небо»

Два стихотворения на тему «Осеннее утро»

Десять стихотворений на тему «Первый снег»

Четыре стихотворения на тему «Осенний ветер»

Скрипичный снег

Четыре стихотворения на тему «Утро нового года»

Четыре стихотворения на тему «Снегопад»

Предновогоднее

Три стихотворения на тему «Новогодняя ночь»

Семь мраморных слоников

На ночь глядя

Прогуливаясь перед сном

Выбираясь из метро на поверхность в час пик

Простите, Басё, и Маркова, простите…

Девять железнодорожных трехстиший

Дюжина стихотворений на тему «Как хорошо…»

После того, как зазвонил будильник

Поутру проснувшись

Перед зарплатой ощупываю свой кошелек

Масленичный верлибр

Три стихотворения на тему «Ужин при свечах»

Завтрак на траве

Восемь стихотворений на тему «Уличное кафе»

Три стихотоврения на тему «Музей-усадьба»

Послесловие

Итак, дорогие книгодержатели, если вы добрались до послесловия, то, полагаю, слова вы уже прочли. Надеюсь, читали медленно. А если вы начали листать книгу по-японски, т. е. с конца, то и отлично: тогда быстро идите в начало и — читайте медленно. К моей прозе вернетесь потом — если, конечно, не увязнете в хайку Михаила Бару да там и останетесь. Помните, чем кончается индийское жизнеописание в «Игре в бисер»: «Леса он больше не покидал». В лесу хайку можно счастливо заблудиться и остаться там на всю жизнь. Недаром слово «лес» (рин) содержится в названии самой влиятельной школы в ранней истории хайку — Данрин, к коей некогда принадлежал и Басё. Данрин означает «разговорный, или болтающий, лес». В этом содержится скрытая и шуточная полемика с предшествующим высоким и серьезным поэтическим стилем. Однако отнюдь не только простыми шутками да словесными прибаутками примечателен стиль Данрин. Есть там немало вполне серьезного и даже пронзительного под внешней шутливой оболочкой. Именно это можно сказать и о поэтических миниатюрах Михаила Бару — иногда они просто из рук вон смешны (например, вот это:

а чаще под смешинкой таится грустинка — или наоборот.

Классические японские хайку жестко заключены в оковы из семнадцати слогов и 613 правил. (Ой, нет, 613 — это из другой культурной традиции. В хайку правил и назиданий все-таки чуть-чуть поменьше.) А неклассические (что не исключает в прекрасном далеке перерастания их в классику) неяпонские обычно бывают чуть побольше, но иной раз и поменьше — и в этой книге среди преобладающих трехстрочных стихотворений попадаются и дву-, и четырех- и даже большестрочные высказывания и экзерсисы. Но, разумеется, важно не столько посчитывать слоги (что автор время от времени и проделывает), сколько наполнять немногое их количество предельно скомпрессированной смысловой нагрузкой (этим Михаил Бару занимается намного чаще и почти всегда успешно).

Поэтому с точки зрения формы миниатюры Бару можно отнести к жанру дзаппай (разнообразных хайку), в коих меньше установленных правил, но больше непосредственности.

И тем не менее правила тут есть, ибо как же без них!

Прежде всего это очевидная (не всегда, впрочем, что хорошо) полисемия, основанная на омонимии и личном вкусе автора.

Начнем сначала: название «Скрипичный снег» задает высокую скрипичную ноту — может, это отзвук того отдаленного звука, который, точно с неба, звучит за сценой в «Вишневом саду»? Или поскрипывающие на морозе шаги — скрип-шаг-стих? Уж скоро зашла речь о снеге, хочется вспомнить о столь музыкально звучащем приеме в хайку, как фуюгомори — зимнее затворничество, или холодноватый привкус осознанного одиночества. Вот здесь, например:

Или знаменитая двусмысленность, нередко смешливая и печальная одновременно. Как вот в этой зарисовке, парадоксально поставленной не в конец, а самой первой:

Мне нравится, когда автор начинает книгу словами «Сказано все» и не боится, что читатель поверит и захлопнет книгу. Впрочем, он, вероятно, про себя знает, что нацедит еще немало слез-капель-слов из своего поэтического самовара.

Хайку — это не просто когда мало слов и нескладно. Если есть только это (мало слов и нескладно), то это не хайку, а безобразие. Хайку — это еще малыми словами о большом через малое. Т. е. хайку — это бескрайнее малое поле для культивации поэтики фрагмента. Скажем, так сказать о дереве, чтобы за ним был виден лес. Вот как здесь:

О чем это? Формально грамматически — о разбитом блюдце. А неформально — о мире, внешнем и внутреннем, пропавшем и разбитом, но, может быть, еще не окончательно исчезнувшем. Вспоминается мир как храм разбитых сосудов Ицхака Лурии: после Большого взрыва мы, по сути, — осколки разбитых сосудов, и жизнь есть собирание таких осколков.

Многие хайку Бару несут в себе страшный, с точки зрения правоверного хайкуписца, грех: они антропоморфизируют мир вокруг. Японцам это делать не положено. Они, наоборот, любят растворяться в горах и туманах. Пейзажное видение, называется. А вот у русского, в лице Бару, хайкуиста в тумане даже у дерева вырастает грудь, и оно бредет куда-то. Так не бывает, зато человечней.

Может быть, в этом очеловечевании мира поэтическим языком и есть одно из главных достоинств западной хайку?

Среди напластований смысла, юмора, аллюзий особое место в миниатюрах Бару занимает интертекстуальность, т. е. перекличка с авторами прошлого, и приглашение на этот пир читателей. Вот в этом хайку упоминается Чехов, а построено оно по принципу модзири (подстановка своей концовки к известным ценителям строкам):

Знатоки немедленно распознают здесь оммаж не только Чехову, но и Кобаяси Исса, чьи глаза вернулись после всего разноцветья и благоуханья к белым хризантемам.

В других случаях можно почувствовать отсылку не к конкретному тексту, а к жанру — например столь неожиданному в контексте хайку, как латинская эпиграмма:

Принцип игры омонимами — японский, шуба — русская, нужда — малая; но какова ж античная величавость размера!

В общем, пресловутая и общеизвестная простота хайку вовсе не проста, если мы имеем дело с хорошими хайку. Бывают, конечно (и попадаются в этой книге), просто лукавые или, наоборот, элегические высказывания в одно предложение, разделенное на три строки, которым разве что улыбнешься и пойдешь дальше. Но их немного. Большую часть краткостиший Михаила Бару можно и нужно смаковать, разглядывая в них оттенки смысла и двусмыслицы, сталкивание высокого и низкого, холодного и греющего душу, литературной традиции и свежести собственного высказывания. И даже если кто-то где-то ничего из перечисленного не нашел, все равно — раскройте эту книжку наугад, ткните пальцем в стишок, прочтите и задумайтесь. Может, услышится всплеск воды.

Хватит уже читать послесловие: пора начать сначала и перечитать хайку Михаила Бару.

Евгений Штейнер,

профессор-исследователь при Центре изучения Японии (Школа ориентальных и африканских исследований лондонского университета) и профессор Школы азиатских исследований, ВШЭ

Избранные переводы из книги «Следы птиц» Хайку Северной Америки, Австралии, Британии, Новой Гвинеи и Крайнего Севера в переводах МИХАИЛА БАРУ

Дорогие читатели! Мы, то есть составитель, переводчик и комментатор переведенного… то есть я, поскольку един в этих трех лицах, обращаюсь к вам с предисловием. Хуже нет, чем самому писать предисловие к собственной книге. Поругать-то себя можно, а похвалить… Сейчас я бы (кабы это был не я) написал, что эта книга — плод пятилетнего титанического труда по переводу англоязычных хайку на русский язык. Что впервые на русском языке выходит из печати собрание американских, британских и австралийских хайку столь внушительного объема. «Более восьмисот стихотворений!» — воскликнул бы я (то есть не я, а тот, другой который). Но ничего этого вы, дорогие читатели, не узнаете из настоящего предисловия, потому что его пишу я, а не тот, другой.

Вернемся, однако, на некоторое время назад. Как раз в самом начале нынешнего тысячелетия прикупил я по случаю в одном из книжных магазинов Лос-Анджелеса антологию «Мгновение хайку». Даже и не по случаю прикупил, а от скуки. Жил и работал я тогда в Америке, и мне хотелось чем-то себя занять долгими зимними калифорнийскими вечерами, когда за окном ни зимы, ни снега, ни даже скрипа снежного, а только голубое безоблачное небо, и подпирают его бесстыжие пальмы с толстыми волосатыми стволами. Поначалу я думал, что для перевода этой антологии мне хватит обычного словаря, в котором и есть-то два десятка слов из тех, что у нас, в России, считаются американскими, — небоскреб, миллионер, форд, джинсы и мальборо. А оказалось… что нужны словари ботанические и зоологические. Оказалось, что поэты хайку в этой стране души не чают в песнях сверчков и цикад, в кваканье лягушек и осенней луне, в облетающих лепестках яблонь и в загадочном молчании секвой. А взять, к примеру, домашних животных. Для русского поэта хайку, по моим многолетним наблюдениям, существует только одно домашнее животное — таракан. С ним он и общается, когда хватит лишнего остается наедине с собой. Не то американец. Тут тебе и кошки, и собаки, и лошади, и коровы, и даже… нет, тещи среди них нет. Жаль, конечно. А все это от политкорректности, будь она… Ну, это я так, отступил от основной темы. Как-то раз в одном американском хайку я повстречал корову. Но слово, которое ее обозначало, было не просто «корова», а такое специальное, которое обозначало коровью породу. Представьте себе нашего поэта, который знает, как называется та или иная корова. Да хоть крестьянина представьте. То-то и оно. Вообще, переводить хайку довольно сложно, поскольку эта стихотворная форма напоминает собой маленькую шкатулочку, в которой чего только нет. Ты ее открываешь, а из нее как все повыскакивает, как посыплется… И почти всегда не удается потом собрать эти детали, детальки и детальки совсем крошечные и затолкать их обратно в шкатулку. Перевод хайку с английского на русский и есть эти самые мучения по разборке и сборке содержимого шкатулочки. Как правило, в результате перевода у меня получалось по два, три, а то и пять вариантов. Часто я эти варианты обсуждал с друзьями в своем «Живом Журнале», и в результате к моим вариантам добавлялись варианты друзей. Однажды я так утомился этими вариантами в одном из хайку, что написал автору и попросил рассказать, что же на самом он имел в виду. Ответ его напоминал инструкцию по разборке той самой шкатулки, о которой я писал выше. Конечно, все детали и детальки его стихотворения автор не разбросал как попало, а разложил самым аккуратным способом. Список этих кораблей-деталек занимал три страницы убористого текста, и я его прочел наполовину самым внимательным образом, но легче мне от этого…

А вот при переводе австралийских хайку я столкнулся с другими препятствиями. Трудно нам, жителям средних широт, представить себе этот далекий сумчатый континент. Страну безмятежных коал и упорно возвращающихся, словно женщины, бумерангов. Капустные пальмы и хлебные деревья. Хохот кукабарр и ехидство ехидн. Диких собак и одомашненных страусов. Времена года наизнанку. Теплое виски в январе и Восьмое марта, отмечаемое ранней осенью. Как они там, на обратной стороне, не устают ходить вниз головой — непонятно. Как они при этом пишут стихи — понятно. Стихи обычно в таком положении и пишутся. Их даже можно перевести на язык родного бездорожья, но понятнее они от этого не становятся. И тогда я стал писать примечания к наиболее сложным для нашего понимания хайку. В один прекрасный день я понял, что и сам могу сочинить не хуже австралийцев мне попала в руки антология новогвинейских хайку. История этой книжки стоит того, чтобы ее рассказать хотя бы вкратце. В 1932 году с одного из советских секретных подземных аэродромов взлетел тяжелый четырехмоторный самолет «Иосиф и его братья». На его борту находился… Нет, об этом человеке с горячим сердцем и вечно мерзнущими руками ничего я вам рассказать не могу, поскольку архивы до сих пор. И еще долго. Могу сказать только, что летел он в Австралию готовить восстание революционно настроенных аборигенов. Но… партия предполагала, а тайфун располагал. Самолет сбился с курса и упал в океан неподалеку от побережья Новой Гвинеи. Спасся только наш герой. Лишь через два года в Центре получили первую радиограмму от вождя одного из папуасских племен. Я не буду здесь рассказывать о невероятных трудностях, с которыми пришлось столкнуться этому человеку, не скажу о том, что его радиопередатчик был собран из деревянных ламп, которые постоянно подтачивали жуки-короеды, не пророню ни слова и о том, что он, примерный семьянин и отец, имел трех, а в урожайные годы и четырех… но верность партии сохранил. Через десять лет после Второй мировой войны один недоеденный английский миссионер, сумевший выбраться из тех мест, опубликовал в новогвинейском издательстве Maclay & Miklucha тоненькую книжечку под названием The Moon & The Possum. Не буду рассказывать, какими путями она попала ко мне. И не просите. Я подписку о неразглашении слово дал. Прочтите хайку из антологии «Луна и кускус» — и сами все поймете.

Впрочем, сколько можно гостей держать в прихожей. Проходите, дорогие читатели, прямо в первую главу. И идите, никуда не сворачивая, до десятой. Я надеюсь, что вам понравится в этом доме и вы не раз его еще посетите.

Михаил Бару

Некоторые из напечатанных в этой книге переводов публиковались в журналах «Арион», «Сетевая Словесность» и альманахе «Хайкумена».

Из антологии современных североамериканских хайку «Мгновение хайку». An anthology of contemporary north american haiku «Haiku Moment»

Edited by Bruce Ross

© 1993 Bruce Ross

Published Charles E. Tuttle Company Inc.

Предисловие Брюса Росса к публикации перевода антологии в журнале «Сетевая Словесность».

В 1993 году (а кажется, что много лет назад) вышла в свет моя антология современных североамериканских хайку «Мгновение хайку». Моей целью было дать читателю представление о том, что происходило с этой поэтической формой в тогдашней Америке и Канаде. В предисловии к антологии я рассказал о разных поколениях американских поэтов и о том, к чему они стремились. С тех пор появились новые поколения, на которые повлиялa «ситуация постмодерна», включая и тех, кто обретается исключительно в Интернете. Российскому читателю антология дает возможность узнать, как разные поколения aмериканских поэтов пользовались формой хайку, чтобы передать связь своих ощущений и природы. В недавнем документальном фильме, посвященном писателю-фантасту, который придумал слово «киберпространство», главный герой говорит, что в умопомрачительном контексте нашей второй, технологической «нервной системы» он хотел всего лишь поймать мгновение. Здесь вспоминается и отречение русских акмеистов от символизма с его «соответствиями» и системой мистических образов в пользу образов конкретных и визуально ярких — нечто подобное свойственно и «имажизму» американских хайку. Как писал один из поэтов-акмеистов, их целью была «в первую очередь — борьба за реальный мир, <…> за нашу планету Земля». В ситуации постмодерна возникает насущная потребность подобного движения, диктуемая тем чувством, которое Андрей Вознесенский определяет как «ностальгию по настоящему». Сегодня кажется, что наш общий культурный опыт подтверждает убеждение Джеймса Джойса о том, что история — это сон, от которого мы пытаемся очнуться. Но сон этот близок к кошмару. Самая суть нашей человечности испытывается на прочность. Что нам остается, как не попробовать вернуть себе наше естество, наши чувства, наш мир. Скромное искусство хайку во всем мире помогает нам сделать это прямо сейчас, способствуя «глобализации чувств».

Хотелось бы поблагодарить Михаила Бару за его титанический труд по переводу антологии «Мгновение хайку». Он дает возможность российским читателям увидеть, что такое современное американское искусство хайку, подсказывает настоящим и будущим российским поэтaм, как по-новому ощутить чувственный мир, используя форму и постигая содержание жанра хайку, получая при этом, что тоже очень важно, немало удовольствия.

Перевод предисловия Евгения Вассерштрома при участии Елены Козаржевской и Михаила Сазонова.

БЕРНАРД М. ААРОНСОН

СЬЮЗАН АЙКИНС

ЛЕСЛИ АЙНЕР

С. М. БАКАУЭЙ

ХЕРБ БАРРЕТТ

М. Л. БИТТЛ-ДЕЛЭПА

МАРИАННА БЛАДЖЕР

ТОМ БЛЕССИНГ

БОБ БОЛДМАН

ДЖОН БРАНДИ

НАОМИ И. БРАУН

ЧАК БРИКЛИ

БЕАТРИС БРИССМАН

УАЙНОНА БЭЙКЕР

ФРАНСИН БЭНУОРТ

АННА ВАКАР

НИК ВИРДЖИЛИО

ФРЕДЕРИК ГАССЕ

ЛАРРИ ГЕЙТС

ЛЕРОЙ ГОРМАН

ЛЭРРИ ГРОСС

БАРРИ ГУДМАНН

РАФФАЭЛЬ ДЕ ГРУТТОЛА

МАЙКЛ ДАДЛИ

РЭНДИ ДЖОНСОН

ФОСТЕР ДЖУЭЛЛ

МАЙК ДИЛЛОН

ПАТРИЦИЯ ДОНЕГАН

ЧАРЛЬЗ ДИКСОН

БЕТТИ ДРЕВНИОК

Л. А. ДЭВИДСОН

ЭЛИЗАБЕТ СЕНТ ЖАК

ДЖОН ЗИМБА

АРИЗОНА ЗИППЕР

МАРГАРИТА МОНДРУС ИНГЛ

РОБЕРТ ЗУКОВСКИ

АДЕЛЬ КИННИ

ТОМ КЛАУЗЕН

ДЖОРДЖ КЛАЩАНСКИ

ЭЛСИ КОЛАШИНСКИ

ДЕНИЗ КОНИ

ДЭВИД ЛЕКОНТ

МИННА ЛЕРМАН

КЕННЕТ К. ЛИБМАН

ДЖЕРАЛЬДИН К. ЛИТТЛ

МЭТТЬЮ ЛУВЬЕР

ЛЕАТРИС ЛИФШИЦ

ЭЛИЗАБЕТ СИРЛ ЛЭМБ

БАРБАРА МАККОЙ

ДОНАЛД МАКЛЕОД

ДОРОТИ МАКЛОХЛИН

МАЙКЛ МАКНИРНИ

МАРЛЕН МАУНТИН

ЛЕНАРД Д. МУР

ПАТРИСИЯ НАЙХОФФ

ЧАРЛЬЗ Д. НЕТАУЭЙ МЛ.

ПАТРИСИЯ НИЕНХОФФ

БРЕНТ ПАРТРИДЖ

ПАТРИЦИЯ НОЙБАУЭР

БРЕТТ ПЕРУЦЦИ

ФРАНСИН ПОРАД

АЛАН ПИЦЦАРЕЛЛИ

КЛЕР ПРАТТ

ДЭВИД ПРИБ

ВИОЛА ПРОВЕНЦАНО

ДЖЕЙН РАЙКХОЛД

ВЕРНЕР РАЙКХОЛД

ДЭВИД РАЙС

ДЖОРДЖ РАЛЬФ

ЛОУРЕНС РАНГРЕН

РЕБЕККА РАСТ

БАРБАРА РЕССЛЕР

ЛИ РИЧМОНД

ФРЭНК К. РОБИНСОН

ЭМИЛИ РОМАНО

МИЛДРЕД А. РОУЗ

РЭЙМОНД РОУЗЛИП

АЛЕКСИС РОТЕЛЛА

ЖАННА П. РЭЙДЕР

ГРАНТ СЭВИДЖ

МИРИАМ САГАН

ЛЬЮИС САНДЕРС

СТИВ САНФИЛД

ДЭЙВ САТТЕР

КЕЙТ САУТУАРД

РОБ СИМБЕК

ДОРОТИ КАМЕРОН СМИТ

МАРГАРЕТ СОНДЕРС

РОБЕРТ СПИСС

РУБИ СПРИГГС

ДЕНВЕР СТАЛЛ

ИББА СТОРИ

ДЖОРДЖ СУИД

УОЛЛИ СУИСТ

РИЧАРД ТАЙС

КЕННЕТ ТАНЕМУРА

К. ДЖ. ТИЛ

РИЧАРД ТОМПСОН

ВИНСЕНТ ТРИПИ

МАРК ЭРВИД УАЙТ

НИНА А. УИКЕР

РОД УИЛМОТ

ПОЛ О. УИЛЬЯМС

ФИЛЛИС УОЛШ

ВЭЛОРИ УОРДЕНОФФ

КЭРОЛ УЭЙНРАЙТ

МАЙКЛ ДИЛАН УЭЛЧ

САНДРА ФАРИНДЖЕР

РОСС ФИГГИНС

САРА ФИТЦДЖЕРАЛЬД

ЭЛЛЕН ФЛОРМАН

СИЛЬВИЯ ФОРДЖЕС-РАЙАН

МАРИ ФОРСАЙТ

МАРКО ФРАТИЧЕЛЛИ

ЛОРРЭЙН ЭЛЛИС ХААР

ПЕННИ ХАРТЕР

ХАРВИ ХЕСС

УИЛЬЯМ ДЖ. ХИГГИНСОН

ДОРИС ХИТМЕЙЕР

АННА ХОЛЛИ

ГЭРИ ХОТЭМ

ДОРОТИ ХОУАРД

МАГНУС ХОУМСТЕД

МАРШАЛЛ ХРИСЮК

КРИСТОФЕР ХЭРОЛД

КОР ВАН ДЕН ХЮЙВЕЛ

МАРГАРЕТ ЧУЛА

ШЭРОН ЛИ ШАФИИ

ЭЙЛИН ШЕРРИ

ХЕЛЕН ДЖ. ШЕРРИ

ДЭВИД ЭЛЛИОТТ

ВИРДЖИНИЯ БРЭДИ ЯНГ

Антология хайку.

The Haiku Anthology

Edited by Cor van den Heuvel

Third Edition

Copyright © by Cor van den Heuvel

W.W. Norton & Company, Inc. 1999 NY & London

незнакомый запах…

лабрадор утыкается мордой

глубже в снег

велосипед в траве

одно колесо еще крутится

летний полдень

ужин при свечах —

он медленно проводит пальцем

по краю бокала

разводятся…

охранник приподнимает ребенка

посмотреть на снег

сухие снежинки падают

в свете фар

ДЖЕК КЕРУАК

В шкафчике для лекарств

зимняя муха

умерла своей смертью.

ДЖЕРРИ КИЛБРАЙД

только это дерево и я

на остановке автобуса

ДЭВИД ЛЛОЙД

Над высохшей травой

Две бабочки

И студеный ветер…

МАЙКЛ МАККЛИНТОК

еле слышно

таракан шуршит;

полночный падает снег

КЭРОЛ МОНТГОМЕРИ

второй муж

красит забор…

и снова зеленым

СКОТТ МОНТГОМЕРИ

ее молчание — осадок

разболтанный в вине

ПАТРИСИЯ НОЙБАУЭР

ушли соседские дети…

и кот выскользнул

из шкафа в прихожей

КАРЛ ПАТРИК

долгая зимняя ночь

в красной коробке из-под печенья

ищу иголку с ниткой

АЛАН ПИЦЦАРЕЛЛИ

ни цента в кармане

глазею на снег

хлопком встряхивает бархотку

мальчишка-чистильщик

ДЖЕЙН РАЙКХОЛД

жду гостей

уголок ковра упорно

загибается вверх

АЛЕКСИС РОТЕЛЛА

Быстро напудрю нос —

вылитая мать

в зеркальце.

Зимнее утро —

яйца постукивают

в эмалированной кружке с кипятком.

Обсуждаем развод

он поглаживает

кружева на скатерти.

В контейнере для мусора

снежный холмик

и валентинка.

ДЖОН СТИВЕНСОН

холодное утро —

лезу обратно в постель

за своим теплом

ДЖОРДЖ СУИД

Уличный скрипач

опавшие листья

в раскрытом футляре

Глубокий снег

след в след за мной

зимние сумерки

Свежий утренний снег

уже со следами

соседского кота

УОЛЛИ СУИСТ

старая дорога меж холмов

полные опавших листьев

ДЖОН УИЛЛЗ

кленовый лист и

отпускаю[4]

стоячий пруд

красная стрекоза

выпь прокричала…

пахнет болотом

РОД УИЛЛМОТ

дышу на зеркало

давно написанное имя

чуть проступает

триллиумы[5] колышутся…

у нее под шарфом

бьется жилка

ДЖЕФФ УИТКИН

одна волна

становится другой

бескрайний туман

сквозь него — бегущий свет

вечернего поезда

МАЙКЛ ДИЛАН УЭЛЧ

дрожал, дрожал…

и прибавил «люблю»

в конце письма

летний закат

тень от сережки

на твоей щеке

родник в горах —

в ковшике ладони

сосновые иголки

ПЕННИ ХАРТЕР

разбитая чашка

еще дрожат

УИЛЬЯМ ДЖ. ХИГГИНСОН

выкипел весь

ГЭРИ ХОТЭМ

пора идти —

камешки, что мы бросали,

уже на дне океана

КОР ВАН ДЕН ХЮЙВЕЛ

ночь в одиночестве

нарисованные лица на окнах

игрушечного автобуса

сквозь дырочки

в почтовом ящике

солнечное пятно на голубой марке

гуси улетели —

в холодных сумерках

пустые стручки молочая

осенние сумерки —

в закрытой парикмахерской

темнеют зеркала.

РОБЕРТ ЭПСТАЙН

долгий июльский полдень.

по переезду

поезд идет и идет

еще и санки не тронулись

а они уже визжат

перед рассветом — теплый дождь

мое молоко перетекает в нее

срываю последние груши

желтые окна развешаны

в сумерках

Из антологии «Хайку: поэзия древняя и современная». Haiku: Poetry Ancient & Modern

Ред. Джеки Харди

An anthology compiled by Jackie Hardy

Tuttle Publishing, 2002

НОРМАН БАРРАКЛО

КЭРОЛАЙН ГУРЛЭ

СТИХОТВОРЕНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА НА ТЕМУ «СМЕРКАЕТСЯ»

Л. А. ДЭВИДСОН

ДЖИН ЙОРГЕНСЕН

ВАРИАЦИЯ ПЕРЕВОДЧИКА НА ТЕМУ «ЗАСУХА»

ДЭВИД СТИЛ

МАЙКЛ ДИЛАН УЭЛЧ

ДЖЕКИ ХАРДИ

ЭРИК Л. ХУЧ МЛ.

Анита Вирджил

Предисловие Аниты Вирджил к публикации переводов в журнале «Сетевая Словесность»

Совершенно случайно узнав, что несколько моих стихов перевели на русский язык, я обратилась к Михаилу Бару с вопросом, какие именно стихи он взял и где он их нашел. Большая часть людей знакома с моими стихами в основном по антологиям. Однако у Михаила оказались четыре мои книги, и поэтому, благодаря его внимательным переводам, эта подборка достаточно широка. Поначалу я не могла представить, чем мои произведения — тесно привязанные к моему маленькому мирку — могли бы привлечь читателей на противоположной стороне Земли. Ведь каждое мое стихотворение рождается из повседневной жизни: птица и паук, камин, ванная, спальня, камень и цветок, поезд, кошка, собака, куст, черепаха, лес и даже моя изрядно потрудившаяся лопата — все это я могу показать и о каждом предмете или месте рассказать всю его историю. Поскольку я пишу только о тех мгновениях, когда что-то заставляет меня почувствовать красоту или природу вещи в каком-нибудь простом жесте или движении либо когда я сталкиваюсь с парадоксом, когда я вижу сцену, полностью отражающую мое собственное настроение, будь оно грустным, сердитым или чувствительным, — мои стихотворения, скорее всего, выставляют на всеобщее обозрение не более и не менее, чем человеческое сердце. И поэтому я все-таки могу представить себе, как другие разделяют те чувства, которые эти крошечные слова-картинки вызвали во мне.

Анита Вирджил

Перевод предисловия Михаила Сазонова при участии Елены Козаржевской и Евгения Вассерштрома.

Из книги «Одна снежинка — еще не снег»[7]

Anita Virgil «A 2ND FLAKE»

First Edition

Montclaire, NJ. Private print, 1974

ИЗ КНИГИ «ДЛИННЫЙ ГОД»

Anita Virgil «A LONG YEAR»

First Edition, Peaks Press, 2002

ИЗ КНИГИ «РАЗ КАРТОШКА, ДВА КАРТОШКА…»[8]

Anita Virgil «ONE POTATO TWO POTATO ETC» First Edition, Peaks Press, 1991

Из антологии хайку. «The Haiku Anthology»

Edited by Cor Van Den Heuvel

Third edition.

W.W. Norton & Company, Inc., 1999

Из антологии «Мгновение хайку». «Haiku Moment»

Edited by Bruce Ross,

Charles E. Tuttle Co., 1993

Хайку по-еврейски. Дэвид М. Бадер

«Haikus For Jews» by David M.

Bader Harmony Books, NY, 1999

Из антологии британских хайку. The Iron Book of British Haiku

Edited by David Cobb & Martin Lucas

Third Print

Iron Press, 2000

МАЙКЛ ГАНТОН

ЭДВАРД Д. ГЛОВЕР

КЭРОЛАЙН ГУРЛЭ

ФРЭНК ДАЛЛАГЭН

РОБЕРТА ДЭВИС

ДЖОФФРИ ДЭНИЭЛ

СТЮАРТ КУИН

МАРТИН ЛУКАС

Из первой австралийской антологии хайку. First Australian Haiku Anthology

Edited by Janice M. Bostok & John Bird

КОРНЕЛИС ВЛЕЕСКЕНС

БРЕТТ ДИОНИСИУС

ГЛОРИЯ ЕЙТС

РОСС КЛАРК

ДАЙАНА ЛЕВИ

ДУГАЛ ЛИНДСЕЙ

РОБИН ЛОФТУС

ЭНДРЮ ЛЭНСДАУН

ДЖИМ МАКМИЛЛАН

ГАРТ МЭДСЕН

ДЖОАННА ПРЕСТОН

ВАНЕССА ПРОКТОР

МАКС РАЙАН

ДЖИН РЭЙЗИ

АЛАН САММЕРС

КЭТРИН САМУЭЛОВИЧ

РОБЕРТ СКОТТ

НОРМАН СТОКС

СЕСИЛИ СТЭНТОН

СЬЮЗАН СТЭНФОРД

РОСС СЭМПСОН

КАРЛА СЭРИ

ДЖОН ТЕРНЕР

НОРМАН ТЭЛБОТ

СЬЮ УИЛСОН

СЭМ УЭЛЛЕР

ДЖОЙ ХАТТОН

СТЕФЕН ХОБСОН

МЭТТ ХЭТЭРИНГТОН

Из антологии новогвинейских хайку «Луна и кускус». An Anthology of New Guinean Haiku «The Moon and the Possum»

Published by «Maclay & Miklucha», West Irian, 1955

НГГИВЕ ДАДАБАЯ

МАНГЛОК ДЖА

ИЗЯ ДУРГАН КАУКВАУ

СУМКВЕ ЛОХ

БВЕ НАХ МАДАНГА

ХАЯ РАНГА-РАНГА

Из антологии хайку народов крайнего севера «Далекая яранга»

Издательство «ЧУМ и ЧУМКА», Якутск, 1973

СЭЙВЫТЭГИН

Примечания

Трехстишие это я написал лет двадцать тому назад. Тогда гривенники были еще в ходу. Поначалу решил исправить на три рубля или даже на червонец, потом еще подумал и… Все равно не успеть за ценами на билеты в сельских автобусах. Пусть уж останется гривенник. На память.

Сейчас ботаники мне скажут, что цапли по ночам спят и никого не клюют. Это не ночь, а раннее утро. Луна в пруду еще не растаяла, а у цапли как раз бессонница от голода. Вчера она не смогла поймать ни одной лягушки. И позавчера. Тут что угодно станешь клевать. Тут кто угодно клевал бы. И вы бы клевали. И не сомневайтесь.

Здесь и далее переводчик, в тех случаях, когда это возможно, сохранил расположение строк и слов в стихотворениях на странице таким же, как и в оригиналах.

Прим. перев. Я плохо понимаю, что такое дзен, то есть совсем не понимаю, но если бы понимал, то сказал бы, что это хайку и есть он самый. Дзен осени, которая самое неизбежное время года. Ничего уже нельзя взять и удержать насовсем. Поймал, подержал в руке осторожно и… отпусти, отпусти. Все тоньше тонкого и такое хрупкое, что и вздохнуть боязно. И небо, и воздух, и кленовый лист. Чуть посильнее сжал, а оно — дзен! И разбилось.

Прим. перев. Они очень красивые, эти триллиумы из семейства лилейных. Красивее их только девушка, у которой под шарфом бьется жилка. Заволнуешься тут… Рука, однако, с трудом выводит «триллиум» в таком стихотворении. Для нашего уха это все равно что тремор напополам с консилиумом.

Прим. перев. Экая тоска. Очередной бином Ньютона. Ежу понятно, что без цветов и листьев, раз зима на дворе. Это еще что. Бывает без денег, теплых вещей, в незнакомом месте, с одним голым, одеревеневшим от холода силуэтом.

Прим. перев. Внимательный читатель, прочитав перевод названия книги, немедленно поднимет в удивлении бровь (а может, и обе) и спросит переводчика — это что за вольности? Как может книга совершенно американского поэта называться строчкой из старой советской песни? Ан может. Долго я думал, как перевести это название. Вроде бы и просто — напиши «Вторая снежинка» или «Снег пошел», и все дела. Слишком просто. Зачем-то же написала Анита Вирджил именно про вторую снежинку, а не про первую или третью. Я спросил ее об этом в письме. Вкратце смысл ее объяснения состоял в следующем: мы не поверим, что снег пошел, пока не увидим эту самую вторую снежинку. Мы еще долго рассуждали на эту тему, пока не запутались окончательно, — два поэта могут долго блуждать в трех соснах, в двух снежинках, в одном названии… пока я не вспомнил строчку из той самой песни. И вот вам дословный ответ автора: «Конечно, как замечательно, что вы прислали мне это!!! Это именно то, что я хотела сказать: одна снежинка — еще не снег…«Так-то.

Прим. перев. Внимательный читатель… впрочем, я уже писал про него. Опустите недоуменно поднятую бровь (или две), и я вам все расскажу без утайки. Есть такая детская игра «Раз картошка, два картошка…» у американских и английских детишек. Ребята садятся рядком и складывают ладошки как будто для молитвы. Тот, кто водит, держит в своих руках, сложенных таким же образом, маленький камешек. Ведущий обходит всех и одному из играющих вкладывает в руки этот самый камешек. Во время обхода играющие, не переставая, повторяют: «Раз картошка, два картошка, три картошка…» Тот, у кого окажется камешек… Вы все поняли правильно — это полный аналог нашего родного «Колечко, колечко, выйди на крылечко». Само собой, я написал автору книжки о своем выдающемся открытии. Кроме того, я писал и том, что мог бы перевести название книги как «Раз картошка, два картошка…», но ассоциации на эту строчку из песни совсем у нас другие. Цитирую ответ Аниты Вирджил (с ее, конечно, разрешения): «…самое смешное во всей этой игре — название, которое я однажды увидела на дорожном знаке где-то на сельской дороге. Знак указывал направление к фермерскому магазину, который торговал овощами. Я почти влюбилась в эту надпись. Для меня она имеет большее значение, особенно для названия моей книги. Книга состоит из хайку, сенрю и комбинаций того и другого. Конечно, хайку просты, но жизненно важны — как картошка. А сенрю — это другой сорт картошки. А их сочетание — комбинация различных картошек…» Вот такие кулинарные ассоциации. Так что и этот перевод названия был одобрен автором.

Прим. перев. Австралийские крыланы — очень маленькие летучие мышки-фруктоеды. Как и большинство представителей австралийской фауны — сумчатые. Правда сумки у крыланов настолько малы, что зоологи относят их к отряду кошельковых.

Прим. перев. Капустные пальмы (Palmae brassicata) — редкий, вымирающий вид. Встречаются на побережье штата Квинсленд. Для австралийских аборигенов это священное дерево. До прихода белых поселенцев в плодах этой пальмы они находили детей. Сбор младенцев происходил, как правило, к концу второй недели сезона дождей. К этому моменту они достигали молочной спелости. Одна половозрелая капустная пальма могла обеспечить детишками обоего пола небольшое племя. Собственно, капуста являлась для аборигенов пищевым табу. Это, конечно, не касалось младенцев, которые в урожайные годы существенно разнообразили рацион аборигенов. С началом колонизации континента ситуация резко изменилась. Вечно голодные англичане-каторжники, а затем и бесчисленные кролики нанесли непоправимый урон этим уникальным деревьям. К концу прошлого века отдельные экземпляры пальм еще произрастали в глухих уголках Квинсленда, но развитие промышленности, повсеместное ухудшение экологической обстановки привело к тому, что в плодах этих пальм начали находить то сумчатых мышат, то лягушат, а то и вовсе неведомых зверушек…

Прим. перев. Так и вижу, как в глухой и совершенно нечерноземной деревне, в покосившейся избе, при свете фонаря под глазом, поставленного пьяным мужем, читает простая русская женщина перевод этого хайку. Эвкалиптов она отродясь не видала. В аптеку в райцентре прошлым летом завезли спиртовую настойку из листьев этого загадочного дерева. Аптекарша говорила, что от бронхита помогает. Сколько же мужиков бронхит ей лечили… Ироды. Опять же лилии… гигантские… Завернуться бы в такую, как в платье подвенечное… Небось белые, как снег. Колька на прошлое восьмое марта тюльпан подарил подмороженный. У него еще лепестки были резинкой стянуты, чтоб раньше времени не отвалились. Так он к вечеру все одно их откинул. Такая вот лилия, прости господи. А еще на платье у жены Иван Спиридоныча, бухгалтера, она видела цветы. Огромные. Может, и не лилии, конечно, но уж больно хороши. Ну, так и платье импортное, турецкое. Светка, бухгалтерша, уж такая корова — ей хоть что надень. И язык как помело. Хрен ей, а не лилии. Сорняков они там, в Турции, на платьях нарисуют и нашим дуракам втридорога продают. А мы и рады… Вон он в сенях пустым ведром гремит. Заявился. Жрать ему подавай. И поддатый как пить дать…

Прим. перев. Австралийский сумчатый клен (Acer australis dasyurinus) отличается от европейского и североамериканского тем, что не смотрит безучастно на опавшие осенью листья, а собирает их в специальную сумку, расположенную на стволе. Зимой преющие листья повышают температуру дерева, что помогает ему успешно перенести суровую южную зиму. Случается, что сумчатые клены подбирают в свои сумки листья и семена других деревьев, оказавшихся поблизости. Это приводит к появлению большого количества деревьев-гибридов. Такое, совершенно обычное для австралийских смешанных лесов, явление еще в девятнадцатом веке приводило в изумление первых, вторых и даже третьих переселенцев. Именно о таких гибридах они сочинили народную австралийскую песню «С клена падают листья ясеня…». Во время Второй мировой войны с этой песней австралийские моряки познакомили американских и британских товарищей по антигитлеровской коалиции. А уж те, в свою очередь, советских. Теперь уже трудно сказать, почему наши соотечественники заменили в этой песне клен на дуб. Да это и не важно.

Прим. перев. По-русски это чудо природы называется кулик-сорока. Практически Немирович-Данченко. И что интересно — начинает откладывать яйца буквально в пенсионном возрасте. Не так глупо, как может показаться на первый взгляд…

Прим. перев. У чукчей, эвенков и коряков счастливый ребенок рождается не в рубашке, как у более южных народов, а на крошечных лыжах. Они безболезненно отсыхают в первые дни послеродового периода. Вместе с палками.