«Жить на земле»

Владимир Солоухин

ЖИТЬ НА ЗЕМЛЕ

Своеобразный и глубокий художник, В. Солоухин пристально и напряженно всматривается в мир, замечая и отмечая в памяти все неповторимые подробности этого вели­кого и многоликого мира.

Высшее для себя счастье художник видит в том, чтобы сражаться под знаменем коммунизма, под знаменем света и добра. Он видит счастье в вечном предвкушении завтрашнего, в упоении новизной.

Здравствуйте

Мне навстречу попалась крестьянка,

Вся в платках (даже сзади крест-накрест).

Пропуская ее по тропинке, я в сторону резко шагнул,

По колено увязнув в снегу.

— Здравствуйте! —

Поклонившись, мы друг другу сказали,

Хоть были совсем незнакомы.

— Здравствуйте! —

Что особого тем мы друг другу сказали?

Просто «здравствуйте», больше ведь мы ничего не сказали.

Отчего же на капельку солнца прибавилось в мире?

Отчего же на капельку счастья прибавилось в мире?

Отчего же на капельку радостней сделалась жизнь?

— Здравствуйте! — был ведь когда-то обычай такой,

Мы его в городах потеряли,

Потому что нельзя ж перекланяться всем,

Кто ходит по улице Горького,

В ГУМе толпится,

И даже кто вместе с тобой приходит в театр, на спектакль.

— Здравствуйте! —

Был ведь, был ведь прекрасный обычай у русских

Поклониться друг другу при встрече

(Хотя бы совсем незнакомы)

И «здравствуйте» тихо сказать.

«Здравствуйте!» — то есть будьте в хорошем здоровье,

Это — главное в жизни.

Я вам главного, лучшего в жизни желаю.

— Здравствуйте! Я вас встретил впервые,

Но я — человек, и вы человек —

Мы люди на этой земле. —

Поклонимся же друг другу при встрече

И тропинку друг другу уступим

(Если даже там снег,

Если даже там грязь по колено).

— Здравствуйте,

Как я рад,

Что могу вам это сказать!

Человек пешком идет по земле

Человек пешком идет по земле,

Вот сейчас он правую ногу

Переставит еще на полметра вперед.

А потом — еще на полметра вперед

Переставит левую ногу.

Метр — расстояние.

Километр — расстояние.

Шар земной — расстояние.

Человек пешком по земле идет,

Палкой стучит о дорогу.

Человек на коне — врывается ветер в грудь.

На гриве — ладонь.

Но не грива стиснута — воля.

Земля струится.

Земля стремится.

Про землю теперь забудь,

Только грива коня, только ветер в грудь,

Только скорость — чего же боле?!

Человек — за рулем, между ним и землей — бетон.

В моторе — сто двадцать дьяволов, шины круглы и крепки.

Шуршанье встречного воздуха переходит в протяжный стон.

Воля — в комке. Прямизна — в руке.

В точку смотрят глаза из-под кожаной кепки.

Видят глаза — стрелка дальше ста.

Видят глаза — поворота знак.

И летящий бетон, без конца и без края летящий.

Он летит сквозь глаза и сквозь мозг, который устал.

Хорошо, если б мир мелькать перестал.

Но мелькают деревни,

Леса мельтешат,

Всё чаще мелькают, всё чаще, всё чаще, всё чаще.

Человек — пилот. Человек, так сказать, — крылат.

Десять тысяч теперь над землей

(Над рекой, над сосной, над поляной лесной) — высота.

Ничего не мелькает. Земля почти неподвижна.

Земля округла, земля туманна, земля пуста.

Нет земли — пустота!

Десять тысяч теперь над землей высота:

Ни тебе петуха,

Ни тебе на работу гудка,

Ни птичьего свиста не слышно.

А человек между тем идет пешком по земле.

Вот сейчас еще на полметра вперед

Переставит он правую ногу.

Он глядит, как травинка дождинку пьет.

Он глядит, как пчела цветоножку гнет.

Он глядит, как домой муравей ползет.

Он глядит, как кузнец подкову кует.

Он глядит, как машина пшеницу жнет.

Как ручей течет.

Как бревно над ручьем лежит.

Жавороночья песня над ним дрожит.

Человеку тепло. Он снимает кепку.

Он куда-то идет по зеленой и доброй земле.

Вот сейчас еще на полметра вперед

Переставит он левую ногу…

Метр — расстояние,

Километр — расстояние,

Шар земной — расстояние!

Человек пешком по земле идет,

Палкой стучит о дорогу.

Каждый день по утрам тороплюсь я узнать…

По утрам, как и все, я читаю газеты.

В нетерпенье

По нескольку раз

Выхожу я за дверь и смотрю,

          не пришли ли они.

В круглых дырочках ящика пусто,

          темно, безгазетно.

(В семь часов выхожу,

В семь пятнадцать,

В семь тридцать… Черт возьми!

Ну и почта! Неужели нельзя

Так наладить все дело, чтоб были

          газеты

Ровно в семь?!)

Слава богу, газеты пришли.

Каждый день по утрам тороплюсь я узнать,

Что случилось,

Что там слышно

Где-нибудь в Аргентине,

Где-нибудь на Урале,

Где-нибудь в Израиле,

Где-нибудь в Гватемале,

В Копенгагене, в Риме, в Каире, в Багдаде,

И в Женеве, и в Лондоне, и в Ленинграде,

И, конечно, в Париже,

И, конечно, на Кубе,

И, конечно, в Москве…

Все мне надо скорее узнать.

«Пресс-конференция Кеннеди…»,

«Совещанье в Женеве заходит в тупик…»,

«Глезос избран в парламент…»,

«Арестован Салан…»,

«Взрыв над островом Рождества…»,

«Гагарин поедет в Финляндию…»,

«Сталь сверх плана…»,

«Электростанция…»,

«Взрыв над островом Рождества…».

Чтобы встретить весну (и журчанье ручьев,

          и земли обновленье),

Я уехал подальше, в деревню, в глухие леса.

И бродил по полям,

И рубил там дрова,

И стрелял из ружья (в сладострастную песнь глухаря),

И свистки вырезал,

И забрасывал снасть на налима,

И смотрел, как из тьмы проступает сквозь сосны заря.

— Как же прожил ты там, по утрам не читая газеты?

Одичал. Существуешь. Как этот глухарь иль сосна.

И не знаешь меж тем,

Что теперь на земле происходит.

— То есть как же не знаю?

На земле происходит весна!

В воскресенье орешник зацвел.

Вместе с ним над рекой распустила сережки ольха.

То есть как же не знаю?

На глинистом красном откосе

Огоньки загорелись,

Будто некий великий художник

В солнце кисть окунул

И разбрызгал его по откосу.

Мать-и-мачеха…

Тот ручей, что бежал, лепеча и журча, по оврагу

И в речушку вливался, иссяк.

Тихо умерло пенье воды.

Значит, снег, что в верховьях оврага лежал,

Весь растаял.

То есть как же не знаю?

Все я знаю:

И когда прилетели грачи,

И когда прилетели дрозды.

И, наконец,

В ночь с четверга на пятницу

Событие огромной, чрезвычайной важности —

Первый весенний радостный дождик.

Великое, светлое омовенье земли.

То есть как же не знаю я, что на земле происходит,

Если сам я живу на Земле и летят надо мной журавли!

Ах, мечтатели мы!

Мало было нам розовой розы,

Сотворили, придумали, вывели наугад

Белых, чайных, махровых,

Багровых, янтарных и черных,

Желтых, словно лимон,

И пурпурных, как летний закат.

Здесь подбираемся к сути мы,

К человеческой сути, что скромно зовется мечтой.

Мусор — белые розы,

Черные розы — убожество.

Хорошо бы добиться,

Чтоб роза была

Что за мех горностай!

Белый снег (королевские мантии!),

Драгоценному камню подобен блистательный мех.

А мечтатель уходит в тайгу,

Сорок лет он мечтает и мается,

Ни в собольем дыму,

Ни в сивушном бреду,

Ни в семейном ладу не находит утех.

Сорок лет он бежит по следам невозможного зверя.

Ты ему не перечь. И мечтать ты ему не мешай.

— Понимаешь, браток,

За десятым хребтом

Есть одно потайное ущелье,

Там-то он и живет.

— Розовый горностай!

Нам реальность претит.

Все за смутным, за сказочным тянемся.

Как закаты красны,

Сколько золота бьет из-за туч.

А чудак говорит:

— Это что?

Раз в сто лет на закате случается,

Появляется в небе

Сверкающий луч!

Вот бы выпало счастье… Ан нет же… —

Так в чем оно, счастье?

Неужели не счастье ходить по земле босиком,