«Третий Полюс»

Третий Полюс

Наташа Ройтберг

© Наташа Ройтберг, 2020

ISBN 978-5-4496-6521-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

************Наташа Ройтберг — больше художник, чем поэт.

Она словами рисует свои миры, даря читателю не образы в голове, но картины перед глазами.

На этих картинах смеются прекрасные женщины и мужчины, вьются волосы и листья, смыкаются руки вокруг любимых плеч, улетают самолеты в один конец и рвутся бомбы, болит душа и бесконечно снятся сны.

Сны о совсем ином прекрасном мире, в котором, конечно, ничего не будет иначе, потому что его населят все те же люди. «Мы такие, — говорит нам в уши авторский голос, — и я такая, и вы такие. Лучше не станет, но давайте об этом поговорим».

Давайте об этом поговорим.

«Всё началось с того…»

«и вся моя нерастраченная нежность…»

Американка

ах, Рахель, на земле твоей вызревают плоды - скоро жатва виноград превращается в хмель ты слышишь, Рахель? в твоем городе шелесту пальм вторит бриз унося бормотание древних камней прочь в пустыню ты помнишь, Рахель? в садике твоем жакаранда, роскошный миндаль по ночам не смолкают цикады кто ты теперь - по ту сторону океана? мегаполис не вмещается в раму заливая тебя и субботние свечи некой «Рэйчл»

«Крохотные снежные барсы…»

«Если буквы были бы зернами…»

Море Морзе

(текст песни)

Здравствуй!

Мы с тобой ретрограды:

в век микросхем письмо не в чести,

но я больше верю чернилам с бумагой,

чем клавиатуре формата XP.

И смотрят слова насыщенным взглядом:

в наклоне строки и в зачёркнутом — суть,

полоска конверта ждёт слюнного яда,

ей предстоит летаргический путь.

В письме всё живое, до точки, до боли,

а сбивчивость слога и почерк не врут,

в письме упраздняются маски и роли,

поэтому письма хранят

Знаешь, а раньше и кровью писали,

оплату доставки назначала судьба,

рубили с плеча и печати ломали,

а буква и дух берегли города.

И смертною битвой виднелся подстрочник,

но черновики сберегли имена

героев: вдоль чёрных глазниц многоточий

история скачет во все стремена.

Не надо о смысле — мы не разгадаем,

обилие истин порочит наш век,

ты лучше взгляни, как земля примеряет

свой саван венчальный,

холодный, как снег.

И чем-то мистическим кажется почерк:

среди новостей, поздравлений и тем

лирических кроется нечто,

а впрочем — здесь нужен скриптолог,

не более чем.

Поскольку все встречи чреваты прощаньем,

есть в каждом письме своё скрытое «срочно»:

осилив и время, и расстоянье,

мета-пространством становится почта.

Душа просочится сквозь кончик пера

и ей наплевать на размах топора,

а также на сбои в работе систем:

мэйл не краснеет и, к счастью,

Желаю тебе поменьше врагов.

Пиши. Жду ответа.

Будь здоров.

Здравствуй…

«Утроба утра изрыгнула…»

«не материнское это дело…»

«пунктиром намечен курс…»

Двойная аспирантка

«так говорит старый шаман…»

Дан. Р-бергу

«Солдаты любви никогда не спят …»

Эксперимент

Увидев меня на пороге, Марк ехидно улыбается:

— Доброе утро, последний герой! Как все прошло?

— Никак. Релаксация с последующим засыпанием, умираешь медленно и незаметно, как будто растворяешься. Лучше бы я еще раз на машине разбилась, — я снимаю в прихожей куртку, ботинки. Мы идем на кухню.

Достаю из рюкзака бутылку пива.

— Мы будем отмечать твое возвращение?

— Если бы ты знал, как я хочу стать невозвращенцем. Горло болит — надо теплого пива попить, — открываю бутылку, выливаю содержимое в кружку, ставлю на газ.

— Знаешь, после этого раза что-то не так, как всегда. Тело всю ночь в холодной воде в ванной пролежало — теперь в горле першит и шрам побаливает.

Закатываю рукав свитера, дотрагиваюсь до запястья.

— Раньше такого не было.

Осторожно снимаю кружку с огня, отливаю немного пива в чашку, сажусь за стол и пью медленно, словно пробуя впервые.

Марк отходит к окну, прихлебывая недопитый чай. Растягивая слова, начинает говорить:

— Все эти твои самоубийства — пустышки, форма без содержания, технический момент, игра дурацкая… И зачем ты это делаешь — не понимаю… В медицинском центре за одну вакцину тысячу унитов просят — это же целое состояние. А ты — то вешаешься, то — он лениво переводит взгляд на мои руки, — вены режешь.

— Это для них тысяча унитов, потому что они знают, что у них жизнь одна и смерть одна. А для меня сейчас жизнь ничего не стоит. — Я наливаю еще немного пива в чашку. — Почему-то в эксперименте Сперанского со всего мединститута только пять человек согласилось участвовать. Тогда еще вакцину только разрабатывали, никто не знал точно, сможет ли она стать «прививкой от смерти». А Сперанский все шутил: «У вас, как у кошек, будет девять жизней».

Около месяца нам вводили инъекции то одного препарата, то другого, что-то проверяли, отправляли на разные процедуры. После дипломирования мы разъехались, кто куда. И вскоре начали твориться чудеса.

Один из нас поехал с группой альпинистов на Кавказ, сорвался в пропасть. Его даже искать не стали. А он остался жив. Решили, что ему просто повезло. Но когда в авиакатастрофе единственным «воскресшим» тоже оказался один из группы Сперанского, стало ясно — эксперимент прошел успешно. По крайней мере, на организм этих двоих препараты профессора оказали ожидаемое влияние.

Я решила превратить это в экстремальный вид спорта.

Но есть одно «но»: если знаешь, что можешь умереть не один раз, а три, пять, девять, можно из человека превратиться в подонка.

— А остальные — как у них судьба сложилась?

— Не знаю, уже почти сорок лет прошло. Мы не любим встречаться. — Я допиваю пиво. Кажется, горло болит теперь не так сильно.

— А вчера какой у тебя по счету раз был?

— Восьмой.

— И что теперь будешь делать?

— Будь уверен — жизнь не побегу покупать.

— А не страшно? Вдруг ты уже без «страховки» осталась?

— В этом, по-моему, и заключается ценность человеческой жизни. — Я встаю из-за стола. — У тебя сегодня будет кто-то?

— Да, должны зайти Чужой и Электроник. Может быть, еще Алик придет — интересную книгу обещал принести.

— Привет передавай. Я, пожалуй, пойду — отоспаться надо.

Мы прощаемся.

Спускаюсь, выхожу из подъезда.

Во дворе играют дети.

Ярко светит солнце, снег почти сошел. Скоро апрель.

III. Записки репатрианта

«нечем прикрыть эту брешь…»

«езжай в Бахчисарай…»

«с чувством человека, покинувшего родину…»

(текст песни)

Ксюше Горлач

Мы — серые кошки, солдаты бессонниц,

мы погибаем в ночном межсезонье,

под джинсовым флагом перецелованные,

но всё ещё вольные, неокольцованные.

Мы — оккупанты блокадного «завтра»

на перехваченных контурных картах.

Заступив за черту детства и горизонта,

мы идём в партизаны любовного фронта.

Прикрой меня — мне некуда деться,

прикрой меня, прикрой меня сердцем.

Ты, как снайпер, стреляешь у всех сигареты,

Дон Кихот — дезертир, на «Площадке» — вендетта,

на «Минутке» опасно: там бывает урла,

и скулит по ночам, умирая, «Скула».

Ты танцуешь по кромке пустых остановок

и читаешь на память своё и чужое,

от «Зимовья зверей» к «Голове» всех поэтов

мы идём в наступленье на раздетое лето

Прикрой меня — мне некуда деться,

прикрой меня, прикрой меня сердцем.

Именин и поминок боевой патронташ:

Леннон, Моррисон, Блок,

Достоевский, СашБаш.

Нас спасает вино и чужие подъезды,

промежутки дворов и заплёванных лестниц

А тебя-то всего лишь — горячее горло

и картавой уздечки вдохновлённая гордость,

но я срываюсь к тебе, обречённо-бессильно,

принимая огонь и выстрелы в спину.

Прикрой меня, остальное не в счёт,

прикрой меня, мы погибнем умело,

прикрой меня

прикрой меня белым

«Седина в бороду — бес в голову…»

Нелетнее лето

Знаешь, потом об этом напишут в книгах, так что запоминай всё, что видишь и слышишь: как небеса разрывались от «СУ» и «МИГов», крошились многоэтажки, сминались крыши; как научились на слух различать снаряды, и в тишине предчувствовать свист ракеты, главное — вместе (чтоб не так страшно), рядом. В городе мертвый сезон. Нелетнее лето. Кровь на асфальте. Трупы на тротуарах, наспех прикрытые. Ни воды, ни связи. Те, кто остались, живут в подвалах. В происходящее не соглашается верить разум.