«Роже Мартэн дю Гар»

Роже Мартэн дю Гар

Когда Мартэн дю Гар получил Нобелевскую премию, газеты, — даже французские, не говоря об иностранных, — оказались в затруднительном положении. Официальные агентства сообщили о лауреате лишь весьма краткие сведения: год рождения, заглавия главных книг. Эти 15–20 строк и появились в большинстве газет. Присуждение Нобелевской премии французскому писателю вызывает во Франции сравнительно мало шума, — вероятно, потому, что французской литературе награда эта доставалась гораздо чаще, чем английской, русской и итальянской вместе взятым. Тем не менее, всем известно, что Нобелевская премия — высшее мировое отличие, могущее выпасть на долю писателя, и в той же Франции присуждение ее Бергсону, Анатолю Франсу или Мистралю было встречено совершенно иначе.

Не было на этот раз и обычных заметок в анекдотической хронике газет. Никаких анекдотов о Мартэн дю Гаре, очевидно, не ходит. Книгу «Martin du Gard en pantoufles» и представить себе невозможно. Кажется, и в лицо в Париже его знают лишь немногие друзья. Мне приходилось встречать почти всех известных французских писателей, а его я никогда не видал, хоть он и состоит или, по крайней мере, числится членом Международного писательского союза. Один из писавших о нем людей отметил его «haine de l’exhibitionnisme»; другой сказал, что на фоне «джунглей», в которые превратилась современная литература, Мартэн дю Гар выделяется тем, что стоит совершенно в стороне от кружков, от рекламы, от лютой борьбы за существование. Этот коренной парижанин и живет обычно в провинции.

Мартэн дю-Гар родился в Париже, в 1881 году, в старой католической, дворянской, хоть незнатной, семье. Как сообщает Лалу, его предку в XVII веке было пожаловано имение Гар, вследствие чего буржуазная, по-видимому, семья получила дворянскую частицу. Деды его и прадеды, издавна живущие в Париже, были в большинстве судьи или адвокаты. Учился он в лицеях Кондорсэ и Жансон де Сайи, затем в Ecole des Chartes, и по выходе из нее занимался археологией. Первым его печатным произведением был археологический труд об аббатстве Жюмиеж; это толстый том, страниц в триста.

Отец Мартэн дю Гара долго не соглашался на то, чтобы сын избрал литературную профессию. Двадцати лет отроду он все же выпустил первый роман «Devenir», который никакого успеха не имел и который сам автор позднее назвал «плохой юношеской книгой». Затем, по словам писавших о нем людей, он «сжег» в рукописи два романа. Это до некоторой степени литературно-биографическое клише. Сожжение части «Мертвых душ» нанесло тяжелый удар русской литературе, но украсило биографию Гоголя. Впоследствии о патетическом, но ненужном акте сожжения разными авторами их трудов мы стали читать очень часто, чуть не в каждой биографии. Может быть, Мартэн дю Гар и не сжег рукописи, а спрятал ее в ящик, использовав для других работ удачные страницы, которые могут оказаться в самой неудачной книге. В 1913 году появился его роман «Жан Баруа», имевший некоторый, хотя отнюдь не шумный, успех (книги молодого писателя печатал его школьный товарищ, известный издатель, Галлимар). Затем он написал пьесу «Завещание отца Леле» для театра Vieux-Colombier. И, наконец, приступил к своей многотомной «Семье Тибо»; она принесла ему славу и Нобелевскую премию.

Биография краткая, без фабулы, непригодная для vie romancée. Жизнь простая, трудолюбивая, исполненная достоинства. Шведская Академия присудила премию талантливому писателю, оберегающему достоинство литературы.

Надо, разумеется, сказать несколько слов и об его политических взглядах. Политика, «рок нашего времени», захватила литературу, как захватила всю жизнь.

Политическая критика занялась Мартэн дю Гаром лишь в самое последнее время. Называю ее критикой, дабы не называть бранью. Британский премьер недавно сказал: «Кто стоит на виду, должен себя приучить к тому, чтобы не обращать внимания на оскорбления». Благодаря Нобелевской премии, автор «Семьи Тибо» оказался на виду. Анри Массис назвал его «человеком, лишенным чувства чести и сознания национального интереса», и выражал удивление по тому поводу, что присуждение Мартэн дю Гару отличия Шведской академии не вызвало протестов во французской печати: «Отмечали его достоинство, бескорыстие, — пишет Массис, — ставили в пример то, что он ничего себе не выпрашивает (неужели это так редко?), что его фотографии не появляются в газетах, что он создал себе жизнь независимую, уединенную и бесшумную. Все это, быть может, хорошо, но это нас не интересует; между тем, из-за этого были забыты тенденции и идеи, проявившийся в «Лете 1914 года». — Еще гораздо резче выражается Леон Додэ: «écrivain assommant, dormitif et pluvieux…», «ses lavasses en plusieurs volumes…», son navet couronné. Eté 1914 est une mauvaise action», и т.д.

Не скрою, если возложить на Мартэн дю Гара ответственность за все то, что в его романах говорит революционер-интернационалист Жак Тибо, то критику правой печати можно было бы признать во многом справедливой: в самом деле, не Франция напала в 1914 году на Германию, а Германия на Францию. Но романист, изображающей революционера-интернационалиста, естественно должен вкладывать в уста своего героя речи, подобающие революционеру-интернационалисту. В книгах Мартэн дю Гара действуют и другие лица; они говорят у него совершенно другое.

Это вопрос старый и сложный. В былые времена наша художественная критика в значительной мере сводилась к спору с автором о мыслях, высказываемых тем или иным героем его романа. Сколько печатных листов было написано хотя бы о словах профессора Николая Степановича в «Скучной истории» Чехова: «Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, театре, литературе, учениках… даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, или богом живого человека. А коли нет этого, то значит, нет и ничего». Не говорю о некоторых мыслях героев Достоевского, — о них написаны целые книги. Степень сочувствия самого писателя идеям вымышленных им людей может быть только угадываема. В большинстве случаев ее угадать можно. Но спорить об этом довольно трудно. Некоторое стремление стать в конфликте 1914 года уж очень au dessus de la mêlée y Мартэн дю Гара как будто есть, и оно действует неприятно не только на французских националистов. Замечу, однако, что, в отличие от Ром. Роллана, он в Швейцарию во время войны не уезжал. Напротив, все четыре года служил на фронте, — правда, во вспомогательных частях, на должности шофера военного грузовика. В защите своей страны он участвовал и войну видел вблизи. Придавать обидный оттенок слову «пацифист» не обязательно.

Из народной жизни им написаны две комедии. Они не очень сценичны и успеха иметь не могут. «Завещание отца Леле», вдобавок, сначала было написано на диалекте провинции Берри, мало понятном парижанам. Затем сам автор перевел его на народный французский язык, со значительной примесью диалекта{3}. Тенденция пьесы ни в какой мере не «народническая». В очень мрачном виде описан народ и в печатавшейся в «Марианн» «Старой Франции». Мрачность названных произведений Мартэн дю Гара, впрочем, особая. Никаких зверств он не описывает, грязи не размазывает, Зола ничем не напоминает. И вместе с тем, люди из народа в его изображении оставляют у читателя впечатаете полной безнадежности.

Что, если сделать Мартэн дю Гара ответственным и за эти мысли? Ход их, быть может, таков: «Народ» гадок, и «буржуазия» тоже гадка, — уж если выбирать, так идти с народом». — Называть это «неосоциализмом» незачем. Впрочем, это слово ровно ничего не значит.

Как почти у всякого писателя, у Мартэн дю Гара некоторые произведения не идут в счет; отношу сюда и оба юношеских романа. Одной его книги я, к сожалению, достать не мог. Не буду касаться другой, в которой, довольно неожиданным образом, отдана и им почти обязательная ныне дань Фрейду, — вероятно, именно она подала Жаку Копо повод говорить о «тяге к безнравственности и анархии» Мартэн дю Гара, По настоящему идут в счет «Старая Франция», в чисто художественном отношение одно из лучших его произведений, и серия «Семья Тибо», теперь почти законченная (ожидается еще небольшой ее эпилог). Не излагаю, разумеется, содержания этой серии. В ней рассказана история двух французских семейств, — католического и протестантского; как ни странно, во французской литературе это различие обычно не только отмечается, но и подчеркивается, — какой-то забавный пережиток в искусстве не то Нантского эдикта, не то его отмены.

— Над всей художественной литературой нашего времени, — говорит английский критик, — возвышаются три гигантских творения: «Война и мир», «В поисках утраченного времени» и «Улисс». Никакое другое произведение с ними сравниваемо быть не может, и нет теперь сколько-нибудь выдающегося прозаика в мире, который не испытал бы влияния одного из них.

В художественном отношении, разумеется, автор «Семьи Тибо» кое-чем обязан Толстому. Можно было бы указать страницы и главы, в которых это влияние никаких сомнений вызывать не может (назову для примера честолюбивые мечты Антуана Тибо во втором томе серии). Тем не менее, учеником и последователем Толстого я Мартэн дю Гара не назвал бы. Уж если устанавливать литературную генеалогию этого писателя, то прежде всего пришлось бы вспомнить Бальзака, и отчасти Ром. Роллана.