«Речь Е. Евтушенко на Пятом съезде писателей СССР»

Е. ЕВТУШЕНКО. Товарищи! Позвольте мне сказать несколько слов о поколении, к которому я принадлежу, о поколении, к которому имею честь принадлежать.

Наше поколение по возрастной причине не участвовало в Великой Отечественной войне, но горечь первых отступлений, страдания под гнетом оккупации, блокадный голод, липкий хлеб эвакуации пополам с полынью и лебедой, шелест похоронок в руках наших матерей, смертельный страх потерять продуктовые карточки, спрятанные в холщовый мешочек на шее, — все это было суровой начальной школой нашего поколения.

Когда нам не хватало тетрадок, мы писали диктанты на газетах между строк сообщений Информбюро, и мы были сами похожи на эти хрупкие неуверенные буковки между строками истории нашего народа.

Собирая колоски на полях или лекарственные растения в тайге, шефствуя над ранеными фронтовиками в госпиталях или над семьями погибших воинов, будучи связными в партизанских отрядах или пастушьим кнутом подгоняя коров к грузовым вагонам, идущим на фронт, — мы чувствовали себя маленькими солдатами Советской Армии, борющейся против фашистских захватчиков.

Война унижала нас голодом, холодом, нищетой, и в то же время война возвышала нас ощущением причастности к истории, ощущением самих себя как части великого народа, единого в своем стремлении к победе.

Мы — дети Великой Отечественной войны, мы — это зеленые, еще некрепкие побеги на древке знамени Победы, водруженного над рейхстагом. Мы — дети тяжелых послевоенных лет, когда наш народ поднимал еще усталыми от оружия руками фабрики и заводы из руин, когда ослабевших, почти прозрачных от недоедания коров подтягивали веревками к потолку в хлевах, чтобы коровы не падали, когда бабы атаманили в обезмужичивших селах и плясали друг с другом под гармошку, голося свои слезные вдовьи песни. И несмотря на то, что мы были детьми, мы успевали и учиться и paботать вместе со всем миром, мы собирала металлолом, копали картошку, копнили сено, веяли пшеницу, сами ремонтировали свой школы — и чувство неразрывности с народом еще более укреплялось в наших детских душах.

Мы искренне плакали в марте 1953 года, когда умер человек, с именем которого мы росли и без которого мы не представляли себе свою жизнь. Но история начинала приоткрывать перед нашими взрослеющими глазами трагические стороны прошлого, о которых мы или совсем не подозревали, или имели самое смутное представление.

Но ведь правда как дуга — если даже концы спрячешь в воду, то середка наружу, а середку в воду спрячешь — концы высовываются. Некоторые из нас растерялись — ведь мы были еще так юны! — и иногда впадали в переоценку всех ценностей с маху. Решительный поворот истории вызвал в некоторых из нашего поколения известную долю скепсиса, оттенок политической недоверчивости, переходящей иногда в снобизм неучастия или в снобизм противопоставления себя обществу. Именно тогда среди нашего поколения появилось частное явление, получившее наименование «плесень». Однако были глубоко неправы те, кто пытались толковать эту формулу слишком расширительно, стараясь представить уже не отдельных отщепенцев из нашего поколения, а его значительную часть как морально неустойчивую и не заслуживающую гражданского доверия. Действительно, были и пустые пижоны, так называемые «стиляги». Но сколько было и нелепых попыток борьбы, скажем, с узкими брюками хороших рабочих ребят или студентов, как с символом проникновения буржуазной идеологии. Эти попытки выглядят тем более нелепо сейчас, с дистанции времени, когда узкие брюки носят почти поголовно когдатошние борцы против них, неумолимо становясь снова старомодными перед нашествием ставших неожиданно модными широких расклешенных брюк, которые раньше выглядели в глазах наших домашних долдонов атрибутом политической лояльности.

Да, в нашем поколении были и «стиляги», и «плесень», но они не могли представлять собой лицо нашего поколения в целом, как сегодня его не может представлять жалкое, заискивающее липкое лицо диккенсовского Уриа Гипа под псевдонимом мсье Анатоль, который раньше суетливо старался быть доносчиком на Родине, а перебежав на Запад, сделался доносчиком на Родину. Что ж, трансформация закономерная, переход, так сказать, из одного качества в другое. Но пусть не надеются опекуны этого профессионального предателя и доносчика — господ «Анатолей» не будет ни в нашем поколении, ни в будущих поколениях нашей страны! (Аплодисменты.)

И вызывает горестное удивление, когда один взрослый и опытный в своем роде писатель в одном печально нашумевшем романе пытается показать нашу советскую молодежь как сборище духовных валютчиков, а молодых советских поэтов — получающими темы для стихов в постели американской шпионки.

Вызывает не менее горестное удивление, когда принадлежащий к молодому поколению поэт делает странный вывод, обозревая окружающую его действительность: «власовцы духовные родятся».

Лицо любого поколения и общества в целом никогда не могут определять отщепенцы и выродки. Лицо любого поколения и общества всегда определяют лучшие представители этого поколения и этого общества. И если появляется какой-нибудь один-другой духовный валютчик, духовный власовец, то истинный художник не имеет права плюрализировать этот факт, волей-неволей проецируя его на интеллигенцию в целом и этим, кстати, компрометируя самого себя, так как подразумевается, что писатель как-никак должен быть интеллигентным. (Аплодисменты.)

Сейчас, когда уже время позволяет подводить кое-какие итоги опыта нашего поколения, можно сказать с уверенностью, что наше поколение выдержало испытание многими крупными политическими прояснениями, и если мы потеряли инфантильную слепую веру в кажущиеся ценности, то мы зато воспитали в себе веру, уже навсегда непоколебимую, в такие непреходящие ценности, как наш народ, его исторический путь и идеи нашего общества, за которые гибли наши деды на фронтах гражданской войны и наши отцы на фронтах Великой Отечественной.

Мы — дети XX съезда, раз и навсегда осудившего культ личности и практику отношения к человеку, как к винтику. Из трудного горнила мы вышли морально обновленными и готовыми каждый на своем участке сделать все, чтобы ошибки прошлого не повторялись и, в то же время, чтобы великие завоевания нашей революции и в области экономики, и в области культуры не были бы демагогически разбазарены, а были бы приумножены нашими руками и руками будущих поколений.

Из детей нашего общества мы начинаем постепенно становиться его молодыми отцами. Наше поколение — это дети Магнитки, но уже и молодые отцы таких великих строек, как Братская ГЭС. Наше поколение — это внуки Циолковского, дети Курчатова и Капицы, Туполева, но уже и молодые отцы сверхсовременной аэронавтики, астронавтики, электроники, физики, биохимии, генетики. Наше поколение — это дети Макара Мазая, Демченко, Гризодубовой, но уже и молодые отцы новой тяжелой индустрии, новых форм сельского хозяйства. Наше поколение — это внуки Горького, Блока, Маяковского, Есенина, Цветаевой, Мандельштама, Пастернака, Мейерхольда, дети Шостаковича, Улановой, Фадеева, Платонова, Булгакова, Катаева, Твардовского, но уже и молодые отцы советской поэзии, прозы, театра, музыки.

Наше поколение — это рабочие-новаторы, председатели колхозов и агрономы, командиры атомных подлодок, партийные и комсомольские работники, инженеры и директора крупнейших предприятий, академики с мировыми именами. Мы гордимся тем, что первый человек в космосе — наш замечательный Юрий Гагарин — был человеком нашего поколения — поколения, воспитанного Великой Отечественной войной. Наше поколение и сегодня стоит у штурвалов космических кораблей, и, пожалуй, единственные штурвалы, которые, к сожалению, ему не доверяют, — это штурвалы наших литературных журналов. (Аплодисменты.) Все еще думают, что мы дети и что нельзя нам давать в руки игрушки взрослых, а то мы еще по неопытности их сломаем. Но сегодня мы — это те дети, у которых уже тоже есть дети, и это дает нам ощущение еще большей ответственности, чем раньше, когда мы отвечали только за самих себя. Конечно, бывают случаи, о которых я писал в поэме «Казанский университет»:

Или, как говорят в Латинской Америке: «Сеньор, куда деваются с возрастом бывшие раздуватели мировых пожаров?» — «А в пожарники, сеньор, в пожарники…»

Но чувство ответственности за детей превращается в трусливый кабчегоневышлизм только у слабых духом. Чувство ответственности за детей дает сильным людям ощущение нового качества смелости — смелости не крикливо-бахвалистой, а смелости, выверенной жизненным опытом, смелости, проконтролированной сознанием ответственности за каждый поступок, за каждое слово, а ведь слово, особенно в нашем писательском деле, это уже поступок.

Многие мои ровесники, и я в том числе, в определенном периоде нашей литературной жизни много шумели и декларировали. Ну что ж, каждый, как говорится, приходит в мир со своей собственной трубой, чтобы трубить о своей скромности, а то эту скромность никто не заметит. (Аплодисменты.)

Но мне кажется, что сейчас не время шума и криков. Крик — он полетает-полетает, и собака его заглотает. По опыту старого крикуна сам знаю. Сейчас время глубокого философского анализа, время осмысления пройденного пути, собственных достижений и ошибок, и достижений и ошибок других. Наша задача, приобретая зрелость, не потерять внутренней юности, ибо только это сочетание может дать гармоническую модель человека будущего, прообразом которой являлся Пушкин, соединивший в себе кипение юношеских страстей и глубокий философский анализ.