«Село Степанчиково и его обитатели. Предисловие и комментарии»

Долг, равный жизни

1 октября 1856 года унтер-офицер расквартированного в городе Семипалатинске Сибирского линейного батальона № 7 Федор Достоевский был произведен в прапорщики. Высочайшим указом правительствующему сенату от 17 апреля 1857 года ему было возвращено потомственное дворянство. Еще через два года, весной 1859-го, бывший политический преступник и арестант Омской крепости был по его просьбе «уволен... от службы с награждением следующим чином и обязался по отставке иметь жительство в г. Твери»[1].

Ровно десять лет прошло с той апрельской ночи, когда его, молодого, но уже вкусившего славы литератора, деятельного сотрудника петербургских журналов, подняли с постели и, описав его рукописи и книги, препроводили в Петропавловскую крепость. За плечами осталось многое: долгие месяцы следствия по делу «о преступной пропаганде»; эшафот на Семеновском плацу, где он вместе с другими петрашевцами провел несколько «невыразимо страшных» минут в ожидании смертной казни «расстрелянием»; четыре года пребывания в Мертвом доме; годы солдатчины и военной службы... Впереди была свобода — правда, относительная, ибо въезд в столицы был по-прежнему запрещен и секретный надзор оставался в силе, но все же свобода. Впереди была неизвестность...

Десять лет имя его не появлялось в печати. За это время успело вырасти новое поколение читателей. Там, в России (где все происходящее отсюда, из Сибири, виделось смутно и запоздало), совершались огромные перемены.

Умер император Николай I. На престол вступил новый государь, с которым связывали горячие упования и надежды. Россия проиграла Крымскую войну. Шла глухая борьба вокруг проектов освобождения крестьян. В обществе, в журналистике, в литературе повеяло новым духом. Все общественные силы ободрились и пришли в движение.

Достоевскому было 37 лет — возраст гениев. Но там, где иные из них, например, Пушкин, завершили свое поприще, ему предстояло вступить на него вновь.

Надлежало вернуться в литературу.

Надлежало вернуться в литературу, которая за десятилетнее его отсутствие вовсе не стояла на месте. Умер Гоголь. Неизмеримо вырос авторитет литературных сверстников Достоевского — тех, с кем он когда-то начинал свой писательский путь: Некрасова, Тургенева, Салтыкова, Гончарова, Григоровича... На литературном небосклоне все ярче разгоралась «сверхновая» — восходящая звезда Льва Толстого.

Никому из названных литераторов не приходилось начинать дважды — в том смысле, в каком это выпало Достоевскому. Никто из них никогда не преследовал цель: явиться из забвения и восстановить имя.

Еще в 1855 году, почти сразу же после выхода с каторги, Достоевский задумал произведение, которое в письмах из Сибири он именует «комедией» и которое, по словам автора, постепенно перерастает в «комический роман». Этот большой, «величиною с Диккенсов», роман пишется, очевидно, на протяжении двух лет, и именно с ним связаны самые смелые авторские предположения. Достоевский намерен заявить о себе крупно и убедительно (во всяком случае, не менее впечатляюще, чем своим дебютом — «Бедными людьми», которые постоянно упоминаются в его сибирских письмах как некий эталон и точка отсчета). Но к исходу 1857 г. работа неожиданно прекращается. «Весь роман, со всеми материалами сложен теперь в ящик»[2], — сообщает он в Петербург донельзя огорченному такой новостью брату Михаилу Михайловичу, который с нетерпением ждет обещанного шедевра.

«Второй дебют» оказался не столь скорым, как это задумывалось вначале. И наряду с внешними факторами, препятствующими творческой работе (затяжной, осложненный многими драматическими обстоятельствами роман с Марией Дмитриевной Исаевой, сомнения, разрешат ли печататься, неудобства воинской службы и т. п.),— наряду с этими вполне извинительными причинами следует указать еще одну — не столь явную, но капитальную. Это колебания сугубо творческого порядка — выбор художественной позиции.

Автору «Бедных людей» предстояло совладать с рядом непростых обстоятельств. Перед публикой — чьи вкус и требовательность, как он предполагал, заметно возросли — надо было явиться не только во всем блеске неутраченного и даже преумноженного таланта, избегнув перепевов и самоповторений, не только настоятельно напомнить о своем писательском существовании, но и «перекрыть» собственные художественные достижения. Надо было отважиться на риск, на эксперимент, взять новый тон, установить новую точку зрения. Следовало найти необычные изобразительные средства. Следовало «сцепить» жизнь персонажей с еще не вполне понятным самому автору общественным интересом. И пускай его литературные сочувствователи уже не изумят какого-нибудь современного критика, как некогда они изумили Белинского, радостным криком: «Новый Гоголь явился!» — они по крайней мере должны иметь основания толковать о «новом Достоевском».

Большой «комический роман» откладывается в долгий ящик.

Достоевский чувствует, что для крупного художественного полотна ему не хватает ни прежнего опыта, ни теперешнего, весьма скромного, знания современной действительности. Поэтому он в корне меняет свою творческую стратегию. Вместо одного «комического романа» силы направляются теперь на две новые работы, возможно, усвоившие какие-то элементы прежнего замысла. Произведения создаются почти параллельно, с преимущественным вниманием то к одному, то к другому из них. На это уходит весь 1858 год. Наконец, в марте 1859 года, писавшаяся медленно, мучительно и трудно повесть «Дядюшкин сон» (которой сам автор крайне недоволен и с которой он не связывает уже никаких надежд) появляется в «Русском слове». Повесть проходит совершенно незамеченной.

Теперь можно было сосредоточиться на романе.

В отличие от нелюбимого «Дядюшкиного она» «Село Степанчиково» — детище любимое. Оно ставится выше «Бедных людей», и от него ждут эффекта. «Не знаю, оценит ли Катков (издатель «Русского вестника». — И. В.), но если публика примет мой роман холодно, то, признаюсь, я, может быть, впаду в отчаяние. На нем основаны все лучшие надежды мои, и, главное, упрочение моего литературного имени»[3].

Катков романа не оценил и вернул его автору; в свою очередь, автор должен был возвратить взятые вперед 500 рублей. По поручению брата Михаил Михайлович затевает переговоры с Некрасовым: публикация романа в «Современнике», журнале со славным именем и с направлением, уже сама по себе была бы большой удачей.

Сидя в Твери, куда он вместе с женой, Марией Дмитриевной, прибывает в августе 1859 года, Достоевский нетерпеливо ждет известий.

Но рок преследует «Село Степанчиково». Некрасов не отвергает рукописи, считая, очевидно, нравственно невозможным отказать тому, кому он обязан успехом своего «Петербургского сборника»[4] и кто недавно вернулся из «мрачных пропастей земли», но предлагает крайне невыгодные гонорарные условия. Как всегда мнительный (и к тому же остро нуждавшийся) Достоевский, мог усмотреть в этом факте признаки явного к себе пренебрежения. Но дело было не в «торгашестве» Некрасова, как пытался уверить его брат Михаил Михайлович: роман редактору «Современника» не понравился.

Обладающий колоссальной литературной интуицией, Некрасов допустил едва ли не единственный в своей редакторской практике промах. «Достоевский вышел весь. Ему не написать ничего больше» — так звучал его приговор, приведя который очевидец добавляет, что редактор в данном случае «сильно, нехорошо, нерасчетливо ошибся», ибо Достоевский «в ответ взял да и написал «Записки из Мертвого дома» и «Преступление и наказание». Он только делался «весь»[5].

Как бы там ни было, «Село Степанчиково» пришлось не ко двору двум крупным журналам. Умудренный печальным опытом, Михаил Михайлович вновь зондирует почву — на сей раз у А. А. Краевского, издателя «Отечественных записок», где в 40-е годы печаталось большинство произведений его брата. Прижимистый Краевский дает тем не менее 120 руб. за печатный лист: цена вполне приемлемая и, главное, неоскорбительная. «Село Степанчиково» появляется в ноябрьской и декабрьской книжках журнала за 1859 год. Одновременно с выходом романа его автор возвращается в Петербург.

«Село Степанчиково» — единственное произведение Достоевского, действие которого разворачивается в помещичьей усадьбе. События вдвинуты в «раму», достаточно характерную для русской классической, и не только классической, прозы; в этот фон легко вписались бы и тургеневские герои. Но если место действия для тогдашних читателей узнаваемо и знакомо (это своего рода условное литературное пространство)[6], то образ действия совершенно необычен.

Происходящее совершается на протяжении одних суток (уплотненность времени, редкая для «деревенской» — разумеется, в понимании XIX века — прозы); персонажи «Села Степанчикова», мало напоминающие обитателей тихих дворянских гнезд, сталкиваются с ситуациями, психологически весьма изощренными; ход событий нарастает стремительно, и сами события прерываются неожиданными скандалами и катастрофами.

Все это признаки той романной поэтики, которая возобладает в творчестве Достоевского двух последующих десятилетий.