«Из записной тетради»

Из записной тетради (fb2) - Из записной тетради (Статьи о литературе - 16) 45K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Марк Александрович Алданов

Известна судьба гегелевского изречения: «Was vernünftig ist, das ist wirklich; und was wirklich ist, das ist vernünftig» — «все действительное разумно; и «все разумное действительно». Когда-то оно возбуждало бури негодования и восторгов. Потом его растолковали: Гегель «не ставил знака равенства между разумом и действительностью вообще». Он имел в виду истинно действительное. И уже Эдуард Ганс, выпустивший посмертное издание «Философии права», доказывал, что в формуле Гегеля не было ничего реакционного.

Вот что говорит, однако, Гегель в знаменитом предисловии к «Основам философии права»: «Настоящая работа, поскольку она содержит учение о государстве, должна быть лишь попыткой понять и представить государство, как нечто разумное в себе (als ein in sich Vernunftiges). В качестве философского произведения она всего дальше от конструирования государства, — каким государство быть должно (einen Staat wie er sein soll)». Стоит прочесть хотя бы девятнадцать параграфов (§§ 231-249), посвященных Гегелем Полиции, чтобы усомниться в верности слов Эдуарда Ганса. Или же пришлось бы затеять спор о том, что такое полиция: просто ли действительное или истинно действительное? Конечно, в свое время велись и такие философские споры; ибо, как говорит по другому поводу не без гордости тот же Эдуард Ганс: «Чего только не обосновывал или не пытался обосновать немецкий дух?..»

Без всяких оговорок, без всякого желания укрыться за истинно действительное, ту же идею гораздо раньше высказывает Поп:

Поэты смелее философов, с них спрашивают меньше

Всего несколькими страницами дальше знаменитого изречения, Гегель бросил мысль, менее вызывающую, но неизмеримо более значительную и интересную:

«Um noch über das Belehren, wie die Welt sein soll, ein Wort zu sagen, so kommt dazu ohnehin die Philosophie immer zu spät. Als der Gedanke der Welt erscheint sie erst in der Zeit, nachdem die Wirklichkeit ihren Bildungsprozess vollendet und sich fertig gemacht hat... Wenn die Philosophie ihr grau in grau malt, dann ist eine Gestalt des Lebens alt geworden, und mit grau in grau lässt sie sich nicht verjungen, sondern nur erkennen, die Eule der Minerva beginnt, erst mit der einbrechenden Dämmerung ihren Flug...»^{2}

Эта мысль не только прекрасна (переводить не решаюсь). В наши дни она, кроме того, и до некоторой степени утешительна. В час наступления сумерек (таких сумерек, какие Гегелю и не снились) сова Минервы должна начать свой тяжелый полет...

Но все-таки очень жаль, что философия является «immer zu spät»^{3}.

Фридрих Штейн писал на склоне своих дней: «Результат моего жизненного опыта — ничтожество человеческого знания и действия, в особенности, политического...»

Его считают главным создателем новой Пруссии. Лет восемь тому назад я слышал речь Штреземана в рейхстаге: в очень трудную для Германии минуту он призывал немцев бодро верить в заветы великого Штейна.

До 1918 года я не понимал, как можно быть пораженцем. Потом понял отлично. Сравниваю обе логические цели. Одна хуже другой. Но при вполне последовательном оборонческом образе мыслей, мы неизбежно должны будем пожелать успеха и пятилетке, и «колхозам», и даже ГПУ.

Арман Каррель с оружием в руках сражался за испанскую свободу против армий французского короля. Байрон считал великим несчастьем английскую победу при Ватерлоо. Вольтер поздравлял Фридриха II с военными неудачами французов. У нас на пораженчество, казалось бы, есть несколько более прав.

На протяжении двух столетий два человека подняли вооруженное восстание против могущественной страны; оба обратились за помощью к ее «исконному врагу», который, впрочем, успел перемениться за время между двумя восстаниями. Первому из этих революционеров поставили памятники; второго — повесили. В честь первого слагали оды величайшие поэты мира; второго забрасывали грязью. Историк, верящий в имманентную справедливость, вероятно, признает, что геройское восстание Джорджа Вашингтона, в отличие от безумной попытки Роджера Кэзмента, шло по линии движения общечеловеческого прогресса. Историк, не верящий в имманентную справедливость, со вздохом повторит, что в политике успех дает возможность отличить подвиг от преступления... А преступление от «ошибки». Последнее верно также и для казнящих. Ибо часто (хотя и не всегда) оправдываются слова Мальбранша: «колдунов всего больше там, где их жгут».

«Но то, что жизнью взято раз, не в силах рок отнять у нас...» — Неужели? Рок ежедневно отнимает у нас то, что казалось взятым жизнью. Прежде в таких случаях мы все взваливали на «рудинщину», на «обломовщину», на «русскую жизнь», на «среду», которая заела половину героев нашей литературы. Теперь надо придумать что-либо другое. И красотой образа Рудина тоже нельзя будет никого прельстить: ни красотой безвольного начала, ни красотой баррикадного конца. Вдобавок иностранцам, я думаю, оно и не совсем понятно: безвольного Рудина Тургенев писал с Бакунина! Какие же у них в России волевые?

Тургенев писал Герцену:

«Враг мистицизма и абсолютизма, ты мистически преклоняешься веред русским тулупом и в нем ты видишь великую благодать и новизну, и оригинальность будущих общественных форм, das Absolute... Бог ваш любит до обожания то, что вы ненавидите, и ненавидит то, что вы любите, Бог принимает именно то, что вы за него отвергаете.,.» «Из всех европейских народов именно русский меньше всех других нуждается в свободе. Русский человек, самому себе предоставленный, неминуемо вырастает в старообрядца: вот, куда его гнет и прет, а вы сами лично достаточно обожглись на этом вопросе, чтобы не знать, какая там глушь и темь, и тирания. Что же делать? Я отвечаю, как Скриб: prenez mon ours, -возьмите науку».

Тургенев мало предсказывал и неохотно проповедовал, но почти всегда хорошо, потому что и предсказывал, и проповедовал он самые элементарные вещи, вроде: ученье — свет, а неученье — тьма. Он-то и оказался первым политическим мудрецом среди классических русских писателей. Снисходительная тонкая мудрость Тургенева еще недостаточно оценена.

И в области чистой политики всего приятнее мне были люди тургеневского склада. Сделали, быть может, и они не так много, но зато не так много и обещали. От них не останется ни исторических восклицаний, ни «бронзовых векселей».

Интересный человеческий документ: разговор Наполеона с Бенжаменом Констаном, рассказанный в воспоминаниях Констана. Из этих двух людей один — теоретик истории и права, другой — их создатель, один — философ, другой — тема для философа; один пишет романы, другой творит их своею жизнью. Оба внимательно всматриваются друг в друга. Наполеон чуть презирает Констана, — надменная мудрость все пережившего человека, снисхождение легендарного диктатора к либеральному юристу. Констан не без робости вглядывается в стоящее перед ним живое чудо; хочет понять душу Наполеона художественным инстинктом, старается противопоставить идее императора одну из своих идей..» «Дело пятнадцати лет моей жизни погибло, — говорит Наполеон, — оно не может быть начато вновь». И в это хладнокровное замечание человека, который констатирует факт и делает из него вывод, вдруг вскальзывает нота неукротимого кондотьера, давно утратившего представление о невозможном: «Il faudrait vingt ans et deux millions d'hommes à sacrifier!..»