«Французский абсолютизм в первой трети XVII века»

Александра Дмитриевна Люблинская

Французский абсолютизм в первой трети XVII века

Введение

Важность проблем, исследуемых в предлагаемой читателю книге, ясна сама по себе. Развитие капитализма, вызванные им перемены в социальной структуре общества, расцвет абсолютизма — это основа всей истории западноевропейских стран в начале капиталистической эры. Но избранный для конкретного изучения период — первая треть XVII в. — нуждается в мотивировке.

В ту пору отчетливо обрисовались все главные особенности, свойственные каждой из стран, двигавшихся по направлению к буржуазному строю. Начала складываться новая «иерархия» европейских держав, характерная именно для эпохи мануфактурного капитализма и ранних буржуазных революций.

В это же время Франция заняла свое особое место в Европе. Из страны классического феодализма она развилась в страну не менее классического абсолютизма. Именно потому, что между этими стадиями существовала теснейшая органическая связь, для Франции была закрыта возможность стать страной классического капитализма. Такая судьба была предназначена Англии. На долю Франции выпала самая длительная подготовка к самой радикальной и также классической буржуазно-демократической революции.

Узловым периодом, в течение которого определилась перспектива именно такой судьбы Франции, давшей ей в XVII в. политическую гегемонию в Европе, а в XVIII в. сделавшей ее центром Просвещения, была первая треть XVII в. До этого времени новые начала в экономике, социальной структуре, политике, культуре при всей своей значимости не обладали еще достаточной прочностью. Во многих странах ранний капитализм оказался явлением хрупким и недолговечным. Уже в середине XVI в. он значительно увял в Италии, был сломлен в Германии и подкошен в Испании. В самой Франции длительная междоусобица второй половины XVI в. оказала на его развитие безусловно вредное влияние; мирный период правления Генриха IV был слишком коротким, а за ним последовали новые гражданские войны. Словом, в 1610 г. для Франции не были еще закрыты пути, могущие привести к длительному застою, а может быть, и упадку в развитии капитализма.

Положение осложнялось еще и тем, что не была исчерпана сила главного в ту пору политического врага абсолютизма — феодальной знати. Хотя ее ряды и поредели в междоусобных войнах второй половины XVI в., она представляла собой значительную по своему политическому весу группу и активно боролась, отстаивая реакционную программу децентрализации и консервации прежних порядков, мешавших развитию буржуазных элементов. Личные качества неспособного к самостоятельному правлению Людовика XIII внушали знати большие надежды на подчинение короля своему влиянию. Тогда она направила бы политику по нужному для себя руслу. Французские принцы крови, герцоги и пэры еще могли рассчитывать на завоевание при дворе и в стране позиций, составлявших основу мощи испанской феодальной аристократии. А это отразилось бы и на общем ходе развития страны.

К концу первой трети XVII в. эти реакционные притязания, равно как и другие препятствия, преимущественно политического порядка, были преодолены. Прогрессивные силы Франции — буржуазия и народные массы — сыграли при этом решающую роль, поддержав абсолютизм в его борьбе с феодальной знатью и сепаратистскими тенденциями. Они оказались в ту пору уже достаточно сильны для того, чтобы перевесить чашу весов в пользу экономического и политического прогресса.

Но это были глубинные процессы, течение и результаты которых далеко не полностью и не всегда были ясны современникам. Наоборот, междоусобицы и войны с гугенотами создавали впечатление «неблагополучия во французском королевстве» и непрочности абсолютизма. Подобное впечатление было тем более весомым, что экономическое положение Франции продолжало оставаться неблестящим, а государственные финансы находились в плачевном состоянии. Буржуазия громко жаловалась и требовала усиления протекционизма; народ нищал, и угроза восстаний висела в воздухе. Правительство принимало некоторые меры, но они не приносили желаемых результатов, ибо все более и более расширявшаяся Тридцатилетняя война во многом парализовала его попытки.

Все эти явления экономического и политического порядка заставляют исследователя выйти за привычные рамки рассмотрения истории одной страны (хотя бы и с учетом международной обстановки) и как бы вдвинуть изучаемую страну в систему общеевропейской экономики и политики. В данном случае, т. е. как раз для XVII в., он оказывается в особо благоприятном положении, ибо встречается с интересными и широкими концепциями, касающимися сложного комплекса явлений во всей Европе. Перипетии политической борьбы, охватившей почти все страны, их социальная структура и главное относительно медленный темп развития капитализма привлекли за последние годы внимание многих историков. В современной зарубежной исторической науке получили широкое распространение теории «всеобщего кризиса» и «всеобщей революции» в XVII в.

Для исследовательской разработки этих теорий совершенно необходимо привлечение французского материала — общая «неустроенность» проявилась во Франции чрезвычайно отчетливо. Но, с другой стороны, нельзя и ограничиваться одной лишь Францией: взаимозависимость в ходе развития всех европейских стран начиная с XVI в. — факт бесспорный и неопровержимый. Эти соображения определили собой проблематику и структуру нашей книги, посвященной не одной лишь Франции, хотя центром исследования является именно эта страна.

В первых двух главах на основе критического разбора теорий «всеобщего кризиса» и «всеобщей революции» в XVII в. поставлена проблема особенностей мануфактурного этапа в развитии капитализма в целом и соответствовавших этому этапу социальных отношений. В последующих главах мы стремились изучить то особенное положение, в котором оказались в 1610–1620-х годах как французская экономика в связи с общим экономическим развитием Европы, так и сама Франция. Подробно рассмотрены длительная борьба правительства с гугенотами, имевшая целью ликвидировать их политическую автономию, отношения с финансистами и финансовая политика, проект экономических и финансовых реформ, предложенный Ришелье на собрании нотаблей в 1626–1627 гг., его деятельность на дипломатическом поприще. Эти темы не столько отобраны автором, сколько предписаны ему самим ходом событий тех лет.

Настоящая работа хронологически и тематически примыкает к нашей книге «Франция в начале XVII в.» (Ленинград, 1959). Читатель не раз встретит на нее ссылки, ибо мы стремились не повторять многое из того, что уже подробно освещено нами в другом месте.

Глава I.

Теория «всеобщего кризиса» в XVII в.

 емнадцатый век долгое время не имел — для всей Европы и ца всем протяжении — особого и звонкого эпитета. Обозначение его «веком Людовика XIV» относилось преимущественно к Франции второй половины столетия, т. е. территориально и хронологически было ограниченным, да и не получило широкого распространения. Между своими славными соседями — «Веком Возрождения» и «Веком Просвещения» — XVII век оказывался чем-то не вполне определенным, лишенным какой-то главной и характерной черты. Исследован он был несравненно меньше, чем XVI и XVIII вв.

За последнее десятилетие положение в зарубежной историографии резко изменилось. Повысился интерес ко всем сторонам истории XVII в., в особенности экономической и социальной. Появилось много новых работ широкого, обобщающего характера, появились и новые теории, пытающиеся систематизировать накопленные знания, расположить их в некую цельную картину, включающую все или большинство стран Европы, вскрыть основные закономерности, обусловившие общность (или хотя бы сходство) протекавших в них процессов. В этих теориях XVII век предстает как нечто своеобразное, как век острейших противоречий, век экономического, социального и политического кризиса, кризиса сознания. Он получил, наконец, свой эпитет, он стал веком «всеобщего кризиса» и «всеобщей революции», «трагическим веком».

Многое в этих концепциях является спорным и даже неприемлемым — в первую очередь само понятие «общего кризиса» и «общей революции», — но они очень интересны своим стремлением глубже проникнуть в суть явлений, отыскать какие-то основные причины процессов, первостепенных по своей важности и общих для европейских стран.

Франция занимает в этих теориях едва ли не первое место не только в силу своей объективно большой роли в истории всего континента, но и потому, что многие явления, определяемые ныне как специфические для «трагического века», получили в ней свое наиболее четкое выражение (экономический кризис, меркантилизм, абсолютизм, классицизм и т. д.). Особый интерес в связи с этим приобретает первая половина столетия, когда противоречия проявились особенно ярко, когда «распалась цепь времен» и все общество пришло в состояние брожения.

Повышенный интерес к экономической истории XVII в. следует поставить в прямую связь с тем вниманием, которое многие представители зарубежной историографии проявляют к важной и сложной проблеме зарождения капитализма и его развития в недрах феодального общества. Очень знаменательно в этом отношении не только появление еще в 1946 г. книги английского марксиста Мориса Добба,[1] но и особенно возникшая в связи с ней оживленная дискуссия,[2] продолжающаяся, собственно говоря, и поныне.[3] Советские историки очень быстро откликнулись на нее рецензиями,[4] где были даны оценки взглядов Добба и других участников дискуссии и подчеркнут методологический интерес проблемы.