«Прощание с Византией»

Алексей Величко Прощание с Византией

Династия Ласкаридов

Памяти основоположников

русской византинистики и канонической науки

А.А. Васильева, братьев Ф.А. и С.А. Терновских,

протоиерея Петра Лепорского

посвящается эта книга

I. Император Феодор I Ласкарис (1204—1222)

Глава 1. Осколки Византийской империи

«Редко в истории проводились более последовательные мероприятия, чем раздел поверженной Византийской империи», – утверждал один автор; и он, конечно же, прав[1]. Не успел еще остыть пепел пожарищ после страшного разгрома Константинополя в 1204 г., как на территории Византии помимо Латинской империи образовался целый ряд самостоятельных государств, политически независимых друг от друга. На землях, где обосновались крестоносцы, своими размерами выделялись королевство Фессалоникийское (Бонифаций Монферратский) и герцоство Афинское (Отто де ля Рош). Рядом с ними расположился Иконийский султанат (КейХозров I) и Второе Болгарское царство (Иоанн I Калоян).

Чуть позднее на Пелопоннесе выделилось княжество Ахайа, основанное Гийомом Шамплиттом (1205—1209). Однако он скончался в 1209 г., и Готфрид I Виллардуэн Младший (1209—1229), воспользовавшись случаем, взял правление Ахайи в свои руки. В 1218 г. ему наследовал старший сын Готфрид II (1218—1246), а затем младший сын Вильгельм (1246—1278). Все они были высокообразованными и умными людьми, умевшими организовать добрососедские отношения латинян с местным населением. Князья Виллардуэны твердой рукой сдерживали алчность своих рыцарей и гасили церковные расколы, а потому страна быстро оправилась от былых потрясений и чрезвычайно расцвела, принося своему правителю до 100 тысяч золотых монет ежегодного дохода[2].

Нельзя не упомянуть нарождающегося Сербского королевства. Уже императорам Алексею I и Мануилу I Комнинам пришлось воевать с правителями (жупанами) сербов – Константином Бодином (1081—1099) и Стефаном Неманей (1196—1202). Но это были лишь первые ростки зарождающейся Сербской государственности. Крещенный по латинскому обряду, Неманя в 1190 г. присоединился к Восточной церкви через миропомазание, получил титул «севастократор» и женился на Евдокии Ангелине Комниной (1173—1211), племяннице императора Исаака II Ангела. В течение нескольких десятилетий после этого Сербия, разделенная на два государства – Рашку и Зету, не выходила из состояния междоусобицы. Но святитель Савва (1169—1236), один из сыновей уже покойного к тому времени Стефана Немани, прибывший с Афона, примирил своих братьев Стефана и Вукана, последний из которых даже заключил союз с Венгерским королем Имре I (1196—1204) и признал власть Римского епископа.

Чтобы укрепить позиции брата, св. Савва предложил тому развестись с Евдокией, которую выгнали едва ли не голой из дома, и взять в жены Анну, внучку Венецианского дожа всемогущественного Дондоло. Правда, Вукан, брат короля, оказался милосерднее: он снабдил несчастную Евдокию всем необходимым и в сопровождении великолепной свиты отправил в Константинополь. А в 1217 г. папский легат венчал Стефана на королевство, после чего тот стал именоваться св. Стефаном Первовенчанным (1217—1228). От этого альянса, конечно, выиграли и Рим, и Сербия, король которой отныне считался самодержавным и легитимным правителем собственного государства[3].

Увы, папе Гонорию III (1216—1227) не довелось увидеть свои мечты сбывшимися. Хотя король и передал сербский народ в руки Римского епископа, православная Рашская епархия все еще оставалась под юрисдикцией Охридской архиепископии, где главенствовал знаменитый канонист и церковный деятель Дмитрий Хоматин (?—1238). И Сербия, где проживало довольно много католиков, оказалась своеобразным водоразделом между Восточной и Латинской церквами. Сам св. Савва, разумеется, пошел на альянс с Римом исключительно для приобретения политических выгод, не более. Хотя, к слову, сам по себе этот факт с очевидностью свидетельствует в пользу того, что для современников Кафолическая Церковь все еще оставалась единой[4].

Из византийских владений, помимо воли Латинского императора созданных на осколках Восточной Римской империи, нужно отметить Эпирский деспотат. Основатель государства Михаил I Комнин Дука (1205—1215), незаконнорожденный сын севастократора Иоанна Дуки, приходился родственником сразу трем царственным фамилиям – Комнинам, Ангелам и Дукам, а потому использовал три имени. В молодости он был отдан заложником к Германскому королю Фридриху I Барбароссе, затем служил по финансовому ведомству в Малой Азии. Но настоящую известность, хотя и «черную», Михаил получил после перехода на сторону Иконийского султана.

Во главе шайки турецких разбойников он настолько активно грабил окрестности Меандра, что в 1201 г. Византийский царь был вынужден направить против него целое войско. Затем мятежный аристократ вернулся в Северную Грецию, где имел множество родственников по линии жены и отца, правителя фемы Этолии и Никополя. После взятия Константинополя Михаил явился к Бонифацию Монферратскому, которому обещал завоевать и передать в руки весь Эпир; и тот поверил ему. Но вместо этого Михаил быстро привел в повиновение себе области, густо заселенные греками, и вскоре предстал перед миром в качестве самостоятельного правителя, который в глазах местного населения олицетворял борьбу с ненавистными латинянами. Даже поражение под Кундуром от пилигримов не подорвало веру эпирцев в своего правителя. Впрочем, пока еще Михаил Ангел Комнин Дука не решался принять титул «император», именуясь «деспотом»[5].

Первоначально территория деспотата простиралась от Диррахия на Севере до Коринфского залива на Юге. Столицей государства являлся город Арта. Во внутреннем управлении Эпирский деспотат использовал уже созданную ранее византийскую административную систему. Окруженный многими врагами – болгарами, крестоносцами и венецианцами, Михаил I был вынужден сразу же создавать мощную армию, способную противостоять им. Поскольку деспот считал себя самостоятельным правителем, церковная иерархия Эпира также признавала себя независимой от кого бы то ни было. И по приказу Михаила I местные митрополиты приступили к рукоположению епископов. Хотя это было относительно сильное государство, никаких враждебных действий со стороны Эпирского деспота при Михаиле I по отношению к Никейской империи, о которой речь пойдет ниже, пока не наблюдалось, хотя впоследствии ситуация резко изменится[6].

Другим активным участником тех далеких событий являлась Трапезундская империя, где правил внук Византийского императора Андроника I Комнина Алексей I Комнин (1204—1222), создавший династию «Великих Комнинов». Это новое греческое государство первоначально возникло из двух частей – фемы Халдии, где правил Алексей Комнин, и земель Пафлагонии и Ираклии Понтийской, которыми владел его брат Давид. Отделенная от Никейской империи сельджукскими владениями, она вскоре вышла из борьбы за право являться центром объединения византийцев, став самостоятельным государством с автономными интересами. Однако претензии «Великих Комнинов» называться единственными легитимными Римскими василевсами не прекращались долгое время, что впоследствии создало много напряженности в их отношениях с правителями Никейской империи[7].

Помимо них, в Мосиполе еще проживал престарелый Алексей III Ангел Комнин, а в Чорлу (Цуруле) нашел пристанище Алексей V Дука Мурцуфл. В Филадельфии в качестве независимого государя утвердился Феодор Манкафа (1204—1208), в долине Меандра – Мануил Маврозом, а в Сампсоне у Милета – Савва Асидин. В Самсуне правил Феодор Гавра, потомок Таронских князей. На Родосе титул кесаря принял Критский архонт Лев Гавала (1204—1240). Впрочем, в описываемых нами событиях никакой самостоятельной роли они не играли[8].

Но если три греческих государства разом, как конкуренты, претендовали на роль объединяющего центра византийской нации, то интересы и замыслы правителей латинских государств во многом отличались друг от друга. Император Латинской империи Балдуин I Фландрский (1204—1205) мыслил свое государство на западнофеодальный манер: единый государь на фоне ленных наделов независимых вассалов. Но в действительности он стал номинальной фигурой на фоне могущественных ленников, число которых достигло 600, поскольку оказался отстраненным от раздачи земельных наделов. По этой причине Балдуин I не мог создать и полноценной армии – она формировалась исключительно совместным Франковенецианским советом. И хотя император по должности возглавлял его, секретарем являлся правитель венецианской части Константинополя. Этот совет имел власть бульшую, чем Балдуин, поскольку мог отменять его распоряжения и напрямую руководил военными действиями.

Был принят и основной закон Латинской империи «Assises de Romania», скопированный с Иерусалимского законодательного свода. Для споров императора с ленниками был создан специальный суд, что еще более уменьшило его возможности. Руководимый во всем грекофобом Дандолом, Латинский император совершенно не ставил в расчет византийцев и их интересы – для него они являлись лишь подданными его ленников. И хотя формально было провозглашено равенство Восточной и Римокатолической церквей, в скором времени почти весь греческий епископат был заменен латинским[9].

Напротив, Бонифаций Монферратский, как наиболее глубоко мыслящий человек среди вождей 4го Крестового похода, намеревался создать прочные основания своей власти. А потому вступил в тесные отношения с византийской аристократией, проживавшей на территории его королевства. Его совершенно не интересовал Латинский император, у которого он втайне надеялся забрать столь понравившуюся ему Фессалию. Свой план Бонифаций выносил в уме еще в те дни, когда в Константинополе выбирали главу Латинской империи. К недоумению всех крестоносцев, он буквально перед днем выборов женился на бывшей супруге императора Исаака II Ангела Марии Венгерской – чрезвычайно очаровательной молодой особе[10].

Тогда этот поступок не был понят никем, кроме, возможно, хитроумного дожа Дандоло, с которым Бонифаций, очевидно, договорился заранее. И тот, как опытный политик, понял, что таким способом Бонифаций формирует легитимные основы своей власти. Дож не ошибся: 12 августа 1204 г. граф Монферратский заключил договор с Венецией, согласно которому итальянцы признавали за ним Фессалоники, а он передавал Республике остров Крит. Стороны специально оговорили между собой все нюансы. И хотя они отметили, что обязуются «не нарушать прав и интересов Латинской империи и императора», но совершенно обошли французов, крайне разочарованных этим соглашением[11].

Когда о договоре узнал император Балдуин I, находившийся в те дни в Мосиполе, он буквально впал в шоковое состояние, обзывая графа Монферратского «криводушным и вероломным изменником». Но Бонифация мало волновали нелестные эпитеты в свой адрес. Он созвал представителей византийцев и поклялся прекратить сношения с остальными латинянами, соблюдая исключительно интересы ромеев. А затем объявил Мануила, сына Марии Венгерской, рожденного еще от Исаака II Ангела, Римским императором, предоставив тому право ношения пурпурной одежды. Это известие окончательно вывело Латинского императора из состояния равновесия. Разъяренный Балдуин отправился в поход, намереваясь захватить Фессалоники и восстановить собственные права.

Он дошел до города, где его встретили местные жители, просившие взять их под свое покровительство – несмотря на все обещания итальянца, византийцы не очень доверяли Бонифацию Монферратскому. Латинский император дал свое согласие и даже подписал хрисовул, сохраняющий за фессалоникийцами их старые права. Но тут поступило сообщение из Константинополя о том, что дож Дандоло настоятельно требует его возвращения в столицу. После этого можно было с уверенностью сказать, что граф Монферратский выиграл дипломатическую битву у французов. Теперь императору нужно было завоевывать Фессалоники, если он хотел наказать Бонифация[12].

Эта история имела дальние и весьма опасные последствия для Балдуина и попутно подарила шанс на жизнь молодому Никейскому государству, куда в массе своей бежали потерявшие отечество византийцы. Ведь на Фракию претендовали болгары – куда более опасный соперник, чем свергнутые цари Византии или Бонифаций Монферратский. Было чудом, что Латинский император, вектор интересов которого объективно лежал на Востоке, упрямо смотрел на Фракию. Вместо пустых ссор с соотечественниками, ему следовало прибрать к своим рукам малоазиатские владения Византии, пока те были еще очень слабы. И если он хотел не только называться Латинским императором, но и быть им, то Балдуину необходимо было помочь завоевать Вифинию своему вассалу Луи, герцогу Никейскому[13]. Без сомнения, этот поход мог стать гибельным для Никеи, если бы Балдуин не тратил время на выяснение отношений с Бонифацием[14].

Еще одним подарком судьбы стало то, что Балдуин высокомерно отверг предложение о дружбе, направленное Иконийским султаном КейХосровом I (1196—1211). Этим самым он лишил себя могущественного союзника в Малой Азии, совместно с которым мог легко захватить Вифинию и Мезию[15].

Оставив в Константинополе дожа Дандоло, Балдуин вместе с братом Генрихом Фландрским отправился с небольшой армией во Фракию. Но воевать с Мурцуфлом ему не пришлось – того ослепил тесть и выдал латинянам. Вскоре Алексей V был казнен в Константинополе. Как рассказывают, по совету дожа Дандоло бывший Византийский император был сброшен вниз со столпа святого Феодосия – латинянам очень хотелось, чтобы эта казнь была доступна всем для обозрения[16].

Конечно, данная акция не прибавила любви к латинянам со стороны византийцев – каким бы плохим ни был Мурцуфл, он являлся Римским императором. Как известно, в истории Византии насчитывается немало случаев, когда цари не просто свергались конкурентами, но и погибали вследствие дворцовых переворотов. Но разве можно было бы предположить, что василевс, пусть даже и бывший, будет казнен публично?! И его позорная казнь стала откровенной издевкой латинян над византийцами и их традициями.

Алексей III не доставил больших хлопот – его вместе с бывшей царицей Ефросиньей арестовали и отправили в Германию, куда, впрочем, как мы вскоре узнаем, он не прибыл. Казалось бы, теперь Латинский император получил возможность направить свою армию против Никеи. Но и в эту минуту Бог уберег никейцев от страшной опасности, столкнув латинян с новым врагом, выпестованным их собственным высокомерием, – Болгарским царем Иоанном I Калояном, чьи интересы также лежали во Фракии. До некоторого времени болгары искренне желали победы крестоносцев над византийцами, и еще при осаде Константинополя Калоян обещал латинянам прислать 100 тысяч солдат в помощь. Но затем наступил резкий обрыв отношений, который, безусловно, предвидел Бонифаций Монферратский, подталкивая императора Балдуина к походу во Фракию.

Как обычно, вмешались и субъективные обстоятельства. Человек, знающий себе цену, имеющий хорошую и многочисленную армию, Калоян был чрезвычайно щепетильным, когда речь заходила о внешних формах, и как ни в чем не бывало подписывался в документах титулом «император». Когда в том же году Балдуин пожелал принять присягу от Калояна на верность, то возникла первая размолвка. Болгарский царь надеялся заключить союз с латинянами как равный с равными. Но получил надменный ответ: Балдуин заметил, что болгарину надлежало обращаться к Латинскому императору как к своему господину, а не как к товарищу.

Было бы удивительным, если бы Болгарский царь оставил такие выпады в свой адрес без удовлетворения. Война стала неизбежной. После этого можно было с уверенностью говорить, что надежды папы Иннокентия III на продолжение 4го Крестового похода стали совершенно иллюзорными – при таком клубке противоречий ни о каком походе на Иерусалим не могло быть и речи.

В ноябре 1204 г. французский рыцарь Ренье Тритский во главе отряда из 120 всадников занял Филиппополь, на который претендовали болгары; и жители приняли его с радостью. В свою очередь при поступлении известий о приближении Балдуина многие фракийские города направили своих делегатов к Калояну с просьбой принять их в свое подданство. В этом нет ничего удивительного – крестоносцы на землях Латинской империи устроили настоящий террор, нисколько не считаясь с правами ни византийской аристократии, ни низших слоев населения. Желая привлечь дополнительные военные силы, Балдуин разослал письма в Германию и Палестину, соблазняя рыцарей обширностью свободных владений и богатством поверженной Византии. И не без успеха: из одной только Кремоны приехало около 1 тысячи рыцарей, а из Сирии и Палестины к Латинскому императору прибыло еще 100 рыцарей с оруженосцами и двумя папскими легатами.

Всем им, равно как и участникам штурма Константинополя, Балдуин щедро нарезбл владения, совершенно игнорируя права прежних владельцев. Византийцы, чья национальная гордость была попрана осквернением святынь, разорением Константинополя и убийствами мирных граждан, теряли теперь свободу и последнее имущество. Естественно, ни о каком примирении с латинянами с их стороны не могло быть и речи. Тем более что западные христиане относились к византийцам с нескрываемым презрением как к людям «второго сорта»[17].

Такая политика была, по меньшей мере, неразумной и совершенно не учитывала особенности византийского менталитета. Как известно, некоторые прежние Византийские императоры были готовы на воссоединение Священной Римской империи под духовным окормлением Римского епископа. И хотя мало кто из византийцев признавал законным избрание нового Латинского императора, однако они были готовы поминать имя Римского понтифика на Литургии, как сообщило об этом греческое духовенство папе в 1206 г. Но амбиции и близорукость крестоносцев и латинского духовенства в Константинополе разметали эти надежды на примирение[18].

И совсем не вовремя, поскольку вскоре началась война между латинянами и болгарами. Французский гарнизон в Дидимотихоне был уничтожен местными горожанами, а прибытие болгарского войска вынудило пилигримов спешно очистить Адрианополь. Месяц спустя, надеясь вернуть город, явился сам Балдуин во главе 140 рыцарей и небольшого отряда вспомогательных сил. Но навстречу уже приближался Калоян со своими союзниками половцами, силой до 14 тысяч всадников.

В четверг, 14 апреля 1205 г., под Адрианополем состоялась историческая битва, в ходе которой болгары заманили французов в ловушку и почти всех уничтожили. Сам Балдуин попал в плен, погибли многие знатные лица: епископ Пьер Вифлеемский, Этьен дю Перш, Рено де Монмирай, Матье де Валенкур, Робер де Ронсуа, Жан де Фризе, Готье де Нюлли, Эсташ де Эмон, Бадуин де Невилль и многие, многие другие[19]. В точности неизвестно, что происходило с Латинским императором в болгарском плену, но абсолютно достоверно, что там он погиб.

Чувствуя себя хозяином положения, Калоян решительно отказался выполнить просьбу Римского папы Иннокентия III об освобождении Балдуина. Тем более что понтифик вовсе не собирался воевать за интересы Латинского императора. Его письмо Калояну можно отнести к хрестоматийным образцам такта и корректности. Апостолик напомнил, что особой благодатью отличает Болгарского царя из всех христианских владык, поскольку тот добровольно посвятил Римской церкви свое царство, «как частное достояние святого апостола Петра». В свою очередь, только послушание Апостольской кафедре, полагал папа, позволило Калояну достигнуть таких великих успехов. Нет сомнений, что их интересы совпадают, и даже более того, успехи царя болгар ему дороже собственных. Но поскольку на Западе собирается новое войско для войны с болгарами, Иннокентий III советует Калояну освободить Балдуина и заключить мир с Латинским императором, иначе франки совместно с венграми могут победить его.

Напротив, письмо брату погибшего Балдуина Генриху Фландрскому, жаждавшему мести, было чрезвычайно лаконичным. Папа настоятельно рекомендовал тому заключить мирный договор с Калояном, т.к. эта дружба принесет им обоим много пользы. «Нужнее дела, чем слова», – закончил понтифик свой монолог[20].

Понятно, что в скором времени от владений Латинской империи во Фракии остались только Константинополь, Родосто и Силимврия. Не удовлетворившись, однако, этими успехами, Иоанн Калоян напал на владения Бонифация Монферратского. Летом 1205 г. его полководец Шишман осадил Фессалоники, где находилась Мария Венгерская, и хотя Бонифаций спас свою супругу, всем остальным пришлось пожертвовать. Вслед за этим болгары заняли почти всю Македонию[21]. Ренье в Филиппополе оказался отрезанным от своих соотечественников, и его разгром был лишь делом времени, что и произошло в действительности.

Нужно было предпринимать срочные меры, и взамен павшему императору Балдуину правителем (байлом) Латинской империи 20 августа 1206 г. был избран его брат Генрих Фландрский (1206—1216). Возможно, конкурентом ему мог стать старец Дандоло, но тот скончался спустя несколько недель после страшного поражения франков у Адрианополя[22].

Кстати сказать, избрание байла также не обошлось без некоторой конфронтации между французами и венецианцами. Узнав о том, что франки желают остановить свой выбор на Генрихе, венецианцы потребовали безвозмездной передачи им чудотворной иконы Богородицы «Одигитрия». Только после того, как требуемое соглашение было заключено и венецианцы получили величайшую святыню христианства, Генриха Фландрского короновали императорским венцом[23].

Генрих (Анри или Эрик, как его называли соответственно французы и греки), в отличие от многих других латинян, относился к византийцам великодушно и мудро. Если бы все остальные правители латинских государств брали пример с него, история взаимоотношений Запада и Востока могла бы быть иной. Особенно ярко это проявилось в вопросе о веротерпимости. Надо сказать, что если по вопросу об участии папы Иннокентия III в деле захвата латинянами Константинополя существуют разные мнения, то последующая вероисповедальная политика Римской курии оценивается всеми исследователями однозначно. Для папы и его помощников вопрос подчинения византийцев Римской церкви являлся сугубо юридическим. А само подчинение предполагало целый ряд процессуальных действий, включая перекрещивание греков и принесение ими присяги апостолику.

Правда, не желая насилия, Иннокентий III призывал латинян проявлять должную аккуратность и терпимость к «недостаткам» византийцев, но его слова оставались не услышанными. Латинские клирики повсеместно грубо вмешались в иерархическую структуру Восточной церкви, упраздняя некоторые епископские кафедры или принижая их в достоинстве. Митрополиты и архиепископы нередко оказывались лишенными своей епархии и становились просто чьимито викарными архиереями.

Например, на Кипре Православная церковь, автокефальная с 431 г., т.е. со времен Эфесского Собора, очень быстро утратила свою автономию. А в 1231 г. состоялось страшное преступление: латиняне сожгли 13 греческих монахов Кипра, отказавшихся принести присягу Римскому папе. На Крите уже к 1220 г. не осталось ни одного православного епископа, а византийским духовенством управлял латинский пресвитер; все хиротонии осуществлялись вообще за пределами острова. Стоит ли удивляться, что многие епископы и клирики стремились эмигрировать в Никею, где их статус ни у кого не вызывал сомнений? [24]

Попутно папа Иннокентий III направил в столицу Латинской империи легата Пелагия, наделив того патриаршими прерогативами. Желая продемонстрировать всем свой высочайший статус, Пелагий надел на ноги красные сапоги – знак царской власти, и пурпурную одежду. Таким же цветом была окрашена попона его коня и уздечка. Жестокий и надменный, он в буквальном смысле слова изводил константинопольцев, принуждая принять латинские обряды и признать власть Римского папы. С этим историческим персонажем мы вскоре еще столкнемся.

Перед византийцами возникла сомнительная по перспективе дилемма: или признать апостолика первым архиереем Кафолической Церкви, или принять смерть. Дошло до того, что византийцы напрямую обратились к Генриху Фландрскому с просьбой освободить их от ненавистного папского легата. В качестве ультиматума они заявили: либо Латинский император урезонит зарвавшегося Пелагия, либо они уйдут к своим соотечественникам в Никею и Эпир. Генрих был не настолько глуп, как легат, а потому тут же приказал открыть православные храмы и освободить из тюрем всех греческих монахов и священников[25].

Перемена в политике Латинского императора не осталась незамеченной со стороны византийцев, а дикий нрав половцев вскоре ожесточил сердца греков, понявших, что они напрасно надеялись увидеть в Иоанне Калояне своего освободителя. В Филиппополе восстал Алексей Аспиет, с которым болгары разделались очень жестоко, и это было только началом византийского сопротивления. Весной 1206 г. война возобновилась, и болгары тысячами уводили ромеев в плен, принудительно расселяя на берегах Дуная. Как выяснилось, Калоян очень хотел получить прозвище «истребитель римлян», определенно заявляя, что в его сердце уже давно живет месть к византийцам за дела императора Василия II Болгаробойцы.

Но уже во второй половине лета 1206 г. болгарам пришлось испытать на себе крепость латинских рыцарей – отважный Генрих Фландрский смело напал на фракийские владения Калояна, имея большой успех. Он заставил болгар снять осаду Дидимотихона и отвоевал Адрианополь, радостно приветствуемый местными жителями. Затем Генрих нанес Калояну новое поражение, отбив громадный обоз и освободив всех пленных византийцев. Союзники постепенно оставили Калояна – вначале половцы бросили осаду Адрианополя и возвратились в свои становища, а затем от него ушел Никейский император Феодор Ласкарис, примирившийся с франками[26].

Успехи латинян были бы несравнимо бульшими, если бы в военных кампаниях 1205—1206 гг. венецианцы действовали с ними солидарно. Но – ничуть не бывало. Новый дож Венеции Пьетро Дзиани (1205—1229) присвоил себе титул «деспот», подписывал свои документы пурпурными чернилами, как Византийские императоры, и претендовал как минимум на равенство с Латинским императором. Когда Генрих Фландрский отправился в поход на болгар, венецианцы даже не попытались помочь ему, но, воспользовавшись ситуацией, отправились грабить побережье Мраморного моря. Тем не менее позднее Латинскому императору удалось урегулировать с ними отношения, и венецианцы пошли на уступки, опасаясь, что генуэзцы захватят их острова в Ионическом море. Однако время было потеряно[27].

В июле 1207 г. Генрих Фландрский имел свидание с Бонифацием Монферратским, с которым договорились о совместных действиях против болгар. Увы, им не пришлось воевать рука об руку – на обратном пути, осенью 1207 г., граф попал в засаду и был сражен стрелой; его голову принесли Калояну в качестве дара. Но и сам Болгарский царь доживал свой век: 8 октября 1207 г. его убил копьем один половец, любовник царицы, тоже этнической половчанки, которого она же и наняла на эту роль. Так закончилась жизнь самого опасного врага латинян и византийцев, которого греки называли не иначе как «СкилоИоанн» («Собачий Иоанн»)[28].

Смерть Калояна оказалась катастрофичной для Второго Болгарского царства – его правителем стал незаконнорожденный сын царя, а племянник Борил (1207—1218), не пользовавшийся авторитетом у болгар, считавших его узурпатором. И вскоре деспот Алексей Слав (1207—1230), правитель Мельника в Родопских горах, объявил себя независимым государем и стал добиваться Болгарского престола при помощи латинян. А венгры завладели Белградской и Браничевской областями, которые Калоян отвоевал у них в 1203 г.[29]

В день Святой Троицы 1208 г. Латинский император Генрих получил известия о начале похода болгар на Константинополь. Немедленно собрав ополчение, он выступил к Адрианополю, надеясь отомстить за смерть брата. Но у Веррии его ждало поражение – ранним утром болгары напали на его войско, еще не готовое к бою, и оно едва не погибло. Коекак собравшись с силами, латиняне отправились к Филиппополю, надеясь взять город штурмом. Как выяснилось, местность близ города была разорена, а сзади уже наседали болгары. Однако «храбрость города берет», и в завязавшемся сражении успех сопутствовал уже франкам, развеявшим болгар, как пыль. Сразу после этого к Генриху явился Алексей Слав, признавший себя его вассалом и получивший в лен «Великую Влахию» на Средних Карпатах[30].

Впрочем, и эта победа не смогла объединить латинян, живущих своими представлениями о личных правах. По другую сторону Родоп располагались ленные владения ломбардийцев, вассалов Фессалоникийского короля. Когда Бонифация Монферратского не стало, они отказались от своей вассальной присяги и объявили о независимости Фессалоникийского королевства. А один из ломбардийцев – Альбертино из Каноссы, даже напал на Афинского герцога Оттона де ля Роша и отнял у того Фивы[31].

Положение «византийских латинян» осложнялось тем, что на Западе разгорелась борьба между германскими императорами и Римской кафедрой. Получалось, что весь латинский мир оказался расколотым на две части, одинаково именовавшие себя «империями», а их главы – «императорами Божьей милостью». Интересы императора Генриха Фландрского также далеко не всегда совпадали с желаниями понтифика. Папа жаждал скорейшего подчинения себе Восточной церкви, но Генрих прекрасно понимал, что поддержка им этой духовной экспансии подорвет слабые основы его мирного сосуществования с греками. Кроме того, и латинские бароны, и сам Генрих за истекшее время уже «пропитались» духом византийского «цезаропапизма» и выражали недвусмысленные претензии на руководство церковными делами – по крайней мере в самом Константинополе и в их владениях[32].

На некоторое время болгары и латиняне замирились между собой. Генрих Фландрский начал войну на Востоке против Никеи, а царь Борил был занят искоренением ереси богомилов. Но в 1211 г. военные действия были возобновлены по инициативе болгар, недовольных территориальными потерями последних лет. Несомненно, их активные действия против Генриха Фландрского были подготовлены широкомасштабной деятельностью бывшего Константинопольского патриарха Иоанна Каматира, проживавшего в Эпире и желавшего образовать союз византийцев и болгар против латинян.

И его слова попали на благодатную почву: болгары не получили от Рима того, чего хотели, да и латинские обряды не прижились на болгарской земле, воспитанной в византийской культуре. Кроме того, болгарскую аристократию покоробил тот факт, что Римский папа под давлением Венгерского короля Имре I, его преемников Ласло II (1204—1205) и Андраша II (1205—1235), соглашался признать венгерский протекторат над Сербией, хотя болгары имели свои интересы в этом регионе[33].

Возникла призрачная надежда создать на месте завоеванных латинянами областей великое Грекоболгарское царство с центром в Константинополе. Поскольку никакой альтернативы Болгарскому царю не было, все считали, что главой нового государства станет Борил[34]. Примечательно также, что Борил выступил против французов именно в тот момент, когда все силы Латинского императора были брошены на Никею – едва ли это простое совпадение.

В апреле 1211 г. болгарин попытался дать сражение Генриху Фландрскому, но побоялся рисковать и отступил. Зато его брат, севастократор Стрез (1211—1214), напал на латинян, квартирующих в Фессалониках. На его беду, на помощь латинянам пришел Эпирский деспот Михаил I Комнин Дука, при помощи которого французы одержали решительную победу над болгарами. Резкая перемена политики Эпира, чьи воины еще несколько месяцев тому назад грабили вместе с болгарами Южную Македонию, была вызвана опасением эпирцев за свои собственные территории, могущие стать объектом будущих нападений воинов Борила.

Война продолжалась, но в целом складывалась неудачно для болгар. В октябре 1212 г. Борил потерпел очередное поражение от латинян, которым помогал Алексей Слава, государь «Великой Влахии». Борилу оставалось только просить мира и предложить Генриху Фландрскому в жены свою дочь Марию, девушку необычайной красоты. Свадьба состоялась в октябре 1213 г., и этот союз упрочил отношения болгар с франками. Более того, мудрый Генрих начал переговоры с Феодором Ласкарисом о замужестве на нем своей племянницы, другую родственницу он уже выдал замуж за короля Андраша II Венгерского.

К этому моменту выяснилось, что Болгарогреческий союз – миф. Болгары видели в византийцах лишь своих заклятых врагов, которыми они могли править, но не дружить. В свою очередь греки распознали в Никейском императоре своего мессиюосвободителя от ненавистных латинян. После того как их интересы с византийцами разошлись, болгары стали надежными союзниками франков и вместе отправились на войну с сербами, не так давно поддержавшими Стреза при нападении на Фессалоники. Особых успехов эта война не имела, и вскоре вылилась в затяжной спор изза границ между венграми, болгарами и сербами. Смерть в 1216 г. Генриха Фландрского – лучшего из Латинских императоров, лишила Борила могучего союзника и привела к скорому прекращению его царствования[35].

Глава 2. Феодор I Ласкарис и Никейская империя

Говоря словами современника, после взятия латинянами Константинополя вся Византийская империя распалась на части, «как некогда Израиль и Иудея. Одна часть держалась одного вождя, другая – склонялась на сторону другого. Даже когда пробуждалось в народе чувство некоторого рода дружественной связи, то оно выражалось не в том, чтобы все одушевились одной мыслью об обороне отечества, но единственно одними толками об избрании нового царя»[36].

Но, как вскоре выяснилось, византийский дух еще не иссяк, и теперь медленно, но верно пробивал себе дорогу через руины, в которые крестоносцы превратили некогда великую Империю. Хотя предыдущие императоры своими поступками и образом жизни во многом скомпрометировали царскую идею, на фоне того, что творили латиняне с Византией, многое было прощено и забыто. «Все грехи дома Ангелов, весь глубокий вред царского абсолютизма бледнели в глазах греков перед страшным впечатлением громадного несчастья, обрушившегося на древнее Византийское царство после кровавых апрельских дней 1204 г.»[37]. Оставалось лишь найти человека, которому по силам будет объединить разрозненный великий народ, пребывавший, как некогда израильтяне, в изгнании. И им стал великий Феодор I Ласкарис (1204—1222), о трудах и подвигах которого у нас пойдет речь.

Созданная им Никейская империя охватывала обширные территории от Карии и реки Меандра на Юге до Галатийского Понта и Каппадокии, включая в себя Вифинию и Мезию. Почему именно Никея стала новым центром политической и церковной жизни византийцев? Издавна она считалась процветающим и богатым городом с множеством храмов и монастырей. Когдато давно ее захватили мусульмане, но в ходе 1го Крестового похода пилигримы освободили Никею, вынужденно передав ее императору Алексею I Комнину. Один из современников так обращался к Никее: «Ты превзошла все города, так как Ромейская (Римская) держава, много раз поделенная и пораженная иностранными войсками, только в тебе одной основалась, утвердилась и укрепилась».

Здесь компактно проживало греческое население, а горные хребты и узкие дороги затрудняли захват областей, отошедших под власть Никейского императора. С другой стороны, сообщения между городами Вифинии были также очень затруднены, население еще не забыло тирании Андроника I Комнина и не очень, мягко говоря, доверяло администрации. Повсюду были разбросаны отдельные владения византийских аристократов, которых следовало убедить в священной миссии Феодора Ласкариса. Собственно, ему еще предстояло создать единую национальную власть, которой практически не существовало.

Что это был за человек? Феодор I родился в 1173 или 1175 гг. в знатном семействе Ласкарисов, где был четвёртым сыном. Получив соответствующее его положению образование, Ласкарис слыл интеллектуалом и в то же время одним из самых искусных воинов Византии. Внешность Феодора I была самая что ни на есть обыденная: маленького роста, смуглолицый мужчина с длинной черной бородой, одновременно отважный в бою и доступный некоторым чувственным наслаждениям; особенно он любил женщин. Гневливый, но отходчивый, Ласкарис был вместе с тем необычайно щедр к людям, верно служившим ему[38].

Именно он стал национальным лидером ромеев, общим и единственным освободителем от латинян. Человек скромных военных дарований, но невероятно энергичный и стойкий, не привыкший впадать в уныние, Феодор I был великолепным организатором, политиком и дипломатом. Поражения лишь укрепляли его волю и, сделав правильные выводы, он всегда умел находить единственно верные шаги в самых сложных и запутанных ситуациях. Но самое главное – он был настоящий патриот своего отечества, нисколько не сомневающийся в том, что его историческая роль заключается не в наслаждении властью, а в освобождении отечества.

В дошедшем до наших дней «Силенциуме» – тронной речи царя присутствуют следующие строки: «Моя императорская власть была свыше поставлена, подобно отцу, над всей Ромейской державой, хотя со временем она стала уступать многим. Десница Господа возложила на меня власть за усердие». Верный идее «единая Империя – единая Церковь», Ласкарис говорил: «И да будет едино стадо и един пастырь», разумея под пастырем, конечно, себя, как императора. И хотя титул Ласкариса не коррелировал с фактическим положением дел, для многих, очень многих византийцев он являлся единственным легитимным царем, продолжателем старых династий[39].

Однако Феодору Ласкарису, венчанному патриархом Иоанном Каматиром в Святой Софии императорским венцом, пришлось приложить немало трудов, чтобы снискать доверие и уважение никейцев. Позднее, уже под конец жизни, Феодор I напишет в одном из писем: «Знайте все вы, знайте труды мои и бессонные ночи, переезды из одних мест в другие, козни и злые умыслы коекого, неоднократные поездки к соседним жителям и соглашения, потоки пота. Все пришлось вынести мне и совершить моему царству не из личной корысти – не настолько я честолюбив, сколько люблю свою родину, – но чтобы выгнать из восточных городов западную проклятую рать, безвозбранно вторгшуюся в Ромейскую державу, истреблявшую ее и опустошавшую, как туча саранчи. Чтобы отразить наступающее латинское войско, которое всегда захватывает ближайшее, как гангрена. С таким намерением и убеждением мое царство странствовало вперед и назад подобно прибою»[40].

Задача, выпавшая на долю Ласкариса, была невероятно трудна. Иконийский султан, с которым резко осложнились отношения, теснил никейцев с Востока, с Запада наступал Генрих Фландрский. На территории самой Никейской империи полыхали огни локальных междоусобиц. Турки прочно утвердились на плоскогорье, в Троаде армяне, давно ненавидевшие греков, выступили в качестве потенциальных союзников всех записных врагов Никеи. Безвластие стояло полное, и каждый рассчитывал только на себя. Неудивительно, что, когда Феодор I после падения Константинополя прибыл в город с женой Анной и тремя дочерьми – Ириной, Марией и Евдокией, никейцы просто отказались впускать его в город, не говоря уже о том, чтобы признать законным императором.

К чести нашего героя, он не испугался, но, деятельно засучив рукава, принялся за дело. Колыбелью Ласкариса стала даже не Никея, а Южная Вифиния и Мезия, где ему пришлось начинать свою объединительную деятельность при помощи родственников из семейства Ангелов и ближайшего сподвижника знатного аристократа Андроника Контостефана, скончавшегося в 1209 г.[41]

С большим трудом уговорив никейцев оставить в городе свою семью, он отправился к Иконийскому султану, у которого нанял войско, и овладел городом Прусом и близлежащими областями. Взамен по договоренности с КейХосровом I он уступил его тестю Мануилу Маврозому Лаодикию Фригийскую, город Хоны и местность по течению реки Меандр[42].

Но самой серьезной угрозой являлись, конечно, латиняне. Поскольку император Балдуин искренне считал Никею и Вифинию своим наделом, осенью 1204 г. три небольших отряда французов выступили в Малую Азию. Один из них занял Никомидию, второй направился к Никее. А третий, возглавляемый Петром Брашейлем и Пайеном Орлеанским, занял Пиги и Адрамиттий, отрезав Ласкариса от Троады. Перед противниками раскинулась Мизия, по которой теперь передвигался Петр Брашейль, имея своей целью захват крепости Лопадий, располагавшейся на переправе через реку Риндак, впадающую в Аполлониадское озеро. Феодор I, находившийся в глубине Мезии, решил ударить французам в бок.

6 декабря 1204 г. на равнине у крепости Пиманинон состоялось первое крупное сражение между никейцами и латинянами[43]. Как полагают, у греков было 800 тяжеловооруженных всадников, а у французов насчитывалось 140 рыцарей, не считая оруженосцев и прислуги. Сначала, благодаря численному превосходству, победа клонилась в сторону Феодора Ласкариса. Но потом ромеи не выдержали натиска латинян и обратились в бегство. Лопадий встречал победителей «с крестными знамениями и святым Евангелием». Поражение византийцев было полнейшим[44].

Победный ход латинян застопорился только у Прусы. Осадив этот город, крестоносцы предложили византийцам сдаться, но получили отказ. В отдельных стычках успех попеременно сопутствовал каждой из воюющих сторон. Но в целом разрозненные греки уступали закованным в броню и сплоченным единой жаждой наживы латинянам. Наиболее тяжелое поражение византийцы потерпели у Кесарии. Там Феодор Филадельфийский решил закрепить свои претензии на независимое царство, но ему противостоял сам Генрих Фландрский, и удача отвернулась от византийцев[45].

Не расстроившись изза поражения, Ласкарис собрал новое войско, передав командование им брату Константину Ласкарису. В воскресенье, 19 марта 1205 г., во время Великого поста, никейцы подошли к Адрамитии. Как полагают, на этот раз численность их войска была выше – около 3 тысяч солдат. Кроме тяжеловооруженных вифинских всадников присутствовала пехота – знаменитые никейские лучники, отлично показавшие себя в бою под Прусой. Армия французов под командованием Генриха Фландрского включала в себя ударную группировку в количестве 300 рыцарей, 500 конных сержантов и 500 конных лучников («туркополов»). Формально византийцы имели численное превосходство, но в целом их армия уступала французам в качестве и вооружении.

Никейцы напали первыми, стеснили латинян своей численностью, но затем почемуто остановились – видимо, сказалась обычная несогласованность действий между командирами разных уровней. Генрих Фландрский мгновенно оценил обстановку и направил против византийцев «железный кулак» из отборных рыцарей. В скором времени все было кончено – никейцы побежали и потерпели очередное сокрушительное поражение[46].

От последующих крупных неприятностей Феодора Ласкариса спасла уже не раз упоминавшаяся катастрофа 1205 г. императора Балдуина во Фракии. И есть много оснований полагать, что нападение болгар на Адрианополь и убийство Латинского императора Балдуина в плену явились следствием тайных договоренностей между Ласкарисом и Калояном. Но, получив передышку от французов, Ласкарис тут же был вынужден заняться обороной своих владений от греков Трапезунда.

Давид, брат Трапезундского императора Алексея I, еще и раньше стремился захватить Вифинию, находившуюся в составе Никейской империи, но опасность со стороны сельджуков ранее сковывала его силы. Теперь он решил рискнуть, но ранней осенью 1205 г. потерпел поражение от Феодора Ласкариса у Никомидии. В поисках союзника Давид заключил 23 августа 1206 г. соглашение с императором Генрихом Фландрским. В ответ в 1206 г. Феодор Ласкарис выступил в поход на Пафлагонию и осадил Ираклию, где скрывался Давид. Но подоспевшее латинское войско заставило Феодора Ласкариса снять осаду и вернуться обратно[47].

Ощутив полезность союза с латинянами, Давид решил укрепить дружеские связи. Он даже пошел на то, чтобы признать свою вассальную зависимость от Латинского императора, хотя православный клир не принял унии с Римом – Трапезунд вообще считался местом прибежища гонимых латинянами греческих священников. Но все равно после 1206 г. военная инициатива Давида в целом постепенно сошла на нет.

В результате Ласкарис неожиданно оказался единственной реальной военной силой в Малой Азии, получив время для передышки и упрочения своей власти. Популярность Феодора I резко выросла – восточные греки справедливо увидели в нем своего защитника и благочестивого царя, при дворе которого строго соблюдались старые обычаи, а священноначалие чтилось невероятно высоко. Свободное время армия и придворные проводили в посте и молитве, самого Ласкариса знали повсеместно как милостивого государя, способного отдать нищему последний кусок хлеба[48].

Теперь Никея была готова признать над собой власть Феодора Ласкариса. В 1206 г., т.е. спустя 2 года, на общем собрании граждан города Феодор Ласкарис был объявлен деспотом Никеи. Но возникла заминка: Константинопольский патриарх Иоанн Каматир категорически отказался венчать Ласкариса – он сообщил всем, что добровольно сложил с себя патриарший сан. Тогда по инициативе Ласкариса местными епископами был избран новый «Вселенский патриарх» Михаил Авториан (1206—1212), образованный человек и горячий патриот своего отечества. Он и венчал Феодора I Ласкариса императорским венцом[49].

Новому царю в то время было всего 30 лет. Интересно, что Ласкарис взял титул «императора восточных римлян», что вполне соответствовало действительности. Но в правовом смысле этого слова ему передавались бразды правления над всей Византийской империей вплоть до того дня, когда Константинополь будет освобожден от латинян[50].

Никейская империя была еще очень слаба, а потому весной 1207 г. Феодор I благоразумно решил заключить соглашение с Генрихом Фландрским. Выгода его была очевидна для греков, оставалось силой убедить французов принять мирные предложения. Ласкарис обещал Генриху Фландрскому свою помощь в войне французов с болгарами, чтобы взамен Латинский император отказался от притязаний на владения Ласкариса. Если же Генрих не примет предложенного союза, закончил свое послание Феодор, то его армия может напасть на Константинополь, где практически не оставалось войска, и, таким образом, франки будут зажаты в кольце осады. Но, опасаясь недовольства вассалов, Генрих все равно не дал положительного ответа.

Тогда Ласкарис собрал всех, кто был у него под рукой, посадил армию на корабли и в субботу третьей недели Великого поста осадил город Киботос. В крепости находилось не более 40 рыцарей – ничтожное по численности воинство, а потому, получив в Константинополе известия о наступлении никейцев, Генрих срочно собрал все силы и поспешил на помощь соотечественникам. На счастье осажденных, он подоспел вовремя. Напав на византийцев из города и со стороны моря, латиняне заставили Ласкариса снять осаду[51].

Но едва пилигримы направились на войну с болгарами, как византийцы вновь вторглись в их владения, осадив уже Никомидию. Оставив болгар в покое, Генрих отправился на Ласкариса, но тот успел оставить спорную территорию. Однако едва Латинский император вернулся в Константинополь, как Ласкарис в очередной раз напал на отряд пилигримов под командованием Дитриха фон Лоса и Гийома дю Перша и разгромил его. Остатки латинян засели в Никомидии, которую тотчас осадили греки. Пока Генрих вновь собирался против византийцев, местное население активно нападало на французских фуражиров, уничтожая их.

В результате, когда Феодор Ласкарис вновь предложил Латинскому императору перемирие на 2 года при условии передачи грекам Кизика и Никомидии, латиняне дружно посоветовали своему императору согласиться. «Лучше потерять эти два города, чем Адрианополь и лишиться большей части Латинской империи» – был общий итог обсуждения. Соглашение было заключено, никейцы стали союзниками латинян в войне с болгарами, а все пленные франки получили свободу[52].

После примирения с французами Ласкарис отправился на Юг своего государства, чтобы привести к повиновению отдельные города и области, а также отразить очередное нападение трапезундцев. В 1207 г. Давид Великий Комнин и Генрих Фландрский, нарушивший перемирие с Ласкарисом, начали совместную операцию против Никейской империи, но неудачно – в одном из сражений погибло почти 300 французских рыцарей. Успехи Ласкариса были несомненны и наглядны – территория его государства увеличилась почти вдвое. Помимо Вифинии и Мезии, власть Феодора I Ласкариса признали завоеванные им области побережья Эгейского моря до Меандра с городами Смирной, Филадельфией, Эфесом. Кроме этого, в состав Никейской империи вошли Галатия и Каппадокия, со стороны полуострова ее границы доходили до Филомилия во Фригии. К тому времени авторитет Феодора Ласкариса заметно вырос, и патриарх Михаил Авториан потребовал от православного духовенства принести клятву в том, что оно не будет впредь поддерживать никого, кроме Ласкариса.

Завоевание богатых земель позволило Ласкарису укрепить многие крепости, нанять вполне приличную армию и даже сформировать собственный флот. На его сторону перешел итальянский корсар Стирион, ранее служивший Византийским императорам. Оставалось разделаться с Давидом Трапезундским, политические амбиции которого не уменьшились со временем[53].

Конечно, в одиночку Давид уже не мог справиться с Ласкарисом, набравшим большую силу, но ему в очередной раз пришли на помощь франки из Константинополя, крайне обеспокоенные могуществом Никейского императора. Чтобы нейтрализовать Генриха Фландрского и получить признание в Европе, Феодор Ласкарис мудро попытался привлечь на свою сторону папу Иннокентия III, чей авторитет на Западе был почти непререкаем. В своем послании понтифику царь перечислил все беды, которым подверглись византийцы от латинян, упрекнул Генриха Фландрского в нарушении условий мирного договора и просил понтифика выступить посредником между Константинополем и Никеей.

Увы, эта попытка не удалась – в своем ответном письме Иннокентий III ответил не императору, а «знатному мужу Федору», что тот обязан подчиниться настоящему императору Генриху Фландрскому и принести ленную присягу на верность. Поведения крестоносцев папа не извиняет, но тут же поясняет, что они – следствие отпадения греков от Римской церкви (!). В заключение апостолик предлагал Ласкарису направить своего посла в Константинополь, где папский легат мог совместно с ним составить договор о ленной присяге Феодора I Латинскому императору.

Конечно, Никейский царь даже не думал следовать этим советам: Иннокентий III – тонкий политик и дипломат, на этот раз проявил совершеннейшую недальновидность и непонимание ситуации на Востоке. Ласкарис уже был настолько силен, что сам Петр Брашейль, победитель греков, охотно дал согласие служить ему против Латинского императора, заставившего его отказаться от лена Кизика. Они даже вместе замыслили поход на Константинополь (!), но вскоре Брашейль попытался изменить Ласкарису, был схвачен и казнен византийцами за измену – говорят, с него сняли кожу[54].

Расширение Никейской империи и ее укрепление вызвали понятную озабоченность Иконийского султана. И в 1209 г. он при посредничестве венецианцев заключил тайный союз с Латинской империей против Никеи. Но и Ласкарис предпринял ответные шаги. Он вступил в союз с царем Киликийской Армении Левоном II (1187—1219), у которого также были основания опасаться Румсельджуков, и даже женился на его племяннице в 1214 г.; впрочем, брак распался буквально через год[55].

Постепенно положение дел складывалось не в пользу Трапезундской империи. В 1212 г. Давид, приняв перед смертью монашескую схиму, скончался. А в 1214 г. на его области напали войска Ласкариса и захватили Пафлагонию. Пользуясь случаем, турки тут же оторвали от Великих Комнинов Синоп – важнейший для них выход к Черному морю. После этого территория Трапезундской империи ограничилась землями от Термодонта на Западе до Чороха на Востоке.

Помимо Трапезунда, силу окрепшей Никейской империи почувствовали на себе турки. Первоначально КейХосров I мудро хранил нейтралитет и даже именовал царицу Ирину своей сестрой, поскольку некогда император Алексей III Ангел усыновил его. Но аппетиты султана разгорались, и он был совсем не против подчинить Иконии богатые земли Никейского царства. Повод для войны сельджукам дал бывший император Алексей III Ангел Комнин, обобранный крестоносцами до нитки.

В свое время отосланный в Германию в качестве «ценного приза», он сумел подкупить капитана корабля и высадился вместе с женой Ефросиньей в гавани Салагоре, что находилась под властью Эпирского деспота Михаила I. Деспот очень радушно принял бывшего царя, и, возможно, не без его участия Алексей III Ангел стал инициатором одной хитроумной комбинации, целью которой являлось разрушение Никейского царства и обеспечение первенства Эпира[56].

Узнав о том, что его зять Феодор Ласкарис стал императором Никейской империи, Ангел, вместо того чтобы подумать о спокойном предсмертном пристанище, взревновал к его славе и в 1211 г. отправился через Эгейское море к правителю турок. Получив аудиенцию у султана, он просил восстановить себя в царском достоинстве, напоминая о старинных дружеских отношениях и обещая горы золота за эту услугу. Султан решил использовать столь удачную возможность поживиться за счет соседа и отправил к Ласкарису послов с вполне реальными угрозами начать войну, если тот добровольно не уступит власть.

Но Феодор I Ласкарис был не тем человеком, которого можно легко испугать. Помолившись Богу и отдав себя в Его волю, Феодор I собрал войско, куда вошел сильный отряд наемниковлатинян, и отправился к Антиохии на Меандре, осажденной турками. Марш никейцев был столь стремительным, что сельджуки опешили от неожиданности, увидав врагов рядом с собой уже на 11й день начала войны.

Турок было не менее 20 тысяч, и султан решил, что действия императора как минимум легкомысленны, а сам он обречен. В завязавшейся битве западные рыцари ударили в центр построения турецкого войска и легко пробили его шеренги. Завязалась отчаянная сеча, и тут сказалось численное превосходство мусульман – почти все 800 латинских (вероятно, генуэзских, поскольку их называли «итальянцами») рыцарей погибло в атаке. По счастью, все решил один эпизод.

Уверенный в победе, султан решил сразиться с Ласкарисом и в личном поединке нанес тому сильнейший удар мечом по шлему. Феодор упал, но, влекомый неведомой силой, встал, мечом подрубил ноги султанского коня, а потом добил врага уже на земле. Отрубив сарацину голову, он поднял ее над собой – зрелище полностью деморализовало сельджуков, поспешно бежавших с поля боя. Вступив в Антиохию под радостные крики греческого населения, он вскоре заключил мирный договор с сельджуками, а своего тестя, доставленного в Никею, постриг в монахи, обеспечив тому тем не менее вполне сносное существование[57].

Это поражение не могло, конечно, кардинально изменить соотношение сил – Иконийский султанат все еще оставался очень крепким и могущественным государством. И не случайно император Феодор Ласкарис вынужден был признать себя данником нового султана, впрочем, не он один. В скором времени в этом же качестве стал пребывать Трапезундский император. Затем султан сумел отторгнуть от Малой Армении часть земель до Селевкии включительно и в конце концов в 1218 г. столкнулся с Айюбидами, собираясь за год до своей кончины идти походом на Алеппо[58].

Хотя данная победа не принесла больших территориальных приобретений Ласкарису, ее моральное значение трудно переоценить. Никея воспрянула духом, и теперь не только малоазиатские, но и европейские греки всерьез поверили в Никейскую империю, как собирательницу Византийской державы. Интересно, что Афинский митрополит Михаил Хониат, брат известного византийского историка, прислал Ласкарису поздравление, в котором напрямую предложил приобрести трон святого и равноапостольного императора Константина Великого и поставить его в том месте, где он ранее и находился, т.е. в Константинополе[59].

Поражение, как уже говорилось выше, не стало критичным для сельджуков. Покойный КейХосров имел трех сыновей, которые после смерти отца разделили его владения. Старший сын Изз адДин КейКавус (1211—1219), султан и преемник отца, остался в Малатье, второй сын – Ала адДин КейКубад (1188—1237) поселился в Токате, третий – Кайферидун Ибрагим – в Анталье. Правда, между братьями тут же возникли несогласия, но вопрос престолонаследия решался великими эмирами, большинство которых было за КейКавуса. За КейКубада был Киоикийский царь Левон II (1187—1219) и перване Данишмендида ЗахирадДин Или.

Однако КейКавус довольно быстро разбил коалицию врагов, отправив пленного брата в одну из крепостей в качестве почетного пленника. Вслед за ним был разгромлен и Кайферидун, которого поддержали франки Кипра. Впрочем, эта война не была легкой, и султан даже обратился с просьбой к Ласкарису освободить одного из своих опытных полководцев, который был захвачен в плен в ходе минувшего сражения с никейцами.

Победа КейКавуса означала заключение мирного договора, который хотя и не рассматривался обеими договаривающимися сторонами как нечто незыблемое, неожиданно просуществовал почти полвека. В течение всего этого времени сельджуки вели в основном войны на Востоке. Объяснение заключается не только в том, что сельджуки были абсолютно убеждены в том, что при желании в любой момент сомнут Никейское царство, а потому не собирались отвлекаться на него. Кроме того, им, конечно, было выгодно иметь некий буфер между собой и Латинской империей в виде Никейского государства. Само собой, грекам также было выгодно поддерживать мир с этим опасным соседом, чтобы успешно бороться с латинскими рыцарями[60].

Однако победа и последующее замирение с сельджуками ускорили войну никейцев с французами. Генрих Фландрский узнал, что на землях бывшей Византийской империи были распространены послания Феодора I, в которых тот предлагал всем ромеям объединиться под своими знаменами, чтобы отвоевать у «собаклатинян» священный для византийцев Константинополь. Такая постановка вопроса находилась за гранью понимания Латинского императора – он искренне недоумевал, зачем Феодору I Ласкарису, имевшему богатые земли и устойчивое положение, рисковать всем благополучием ради призрачной идеи восстановления Византии.

Так или иначе, но Латинский император решил навязать своему противнику собственную военную стратегию, а потому, спешно собрав войска, первым двинулся в поход на Никею. Уже в июле 1211 г. ромеи потерпели поражение под Пигами, которую осаждало войско Ласкариса, а 15 октября 1211 г. – на реке Риндаке около Лопадия. После этого византийские мобильные отряды отваживались только на мелкие нападения и засады, причиняя тем не менее определенное беспокойство франкам.

13 января 1212 г. Генрих Фландрский занял Пергам. Сначала он думал захватить резиденцию Ласкарисов – Нимфей, городок в 15 км восточнее Смирны. Но затем решил, что не имеет смысла отвлекаться от главной задачи. Французы повернули к Опсикию, надеясь захватить сильные крепости Лентианы и Пиманион. По счастью для византийцев, замысел Генриха Фландрского не удался, поскольку каждая победа доставалась ему высокой ценой.

В частности, только задействовав все свои силы, Генриху удалось взять крепость Лентианы. Ее защитники покрыли себя бессмертной славой, 40 дней отбивая непрерывные штурмы без воды и пищи. Византийцы ели кожу со своих щитов, но не сдавались. Когда стены пали под стенобитными орудиями, Константин Ласкарис, начальствующий над ними, приказал зажечь огромный костер по периметру, и крепость продолжала держаться. Но герои не могли более удерживать оборону, и летом 1212 г. крепость пала[61].

Латинский император, сраженный мужеством «людей, посвятивших себя Аресу», поступил мудро: он отпустил военачальников – Константина Ласкариса и царского зятя Андроника Палеолога, а остальных воинов взял к себе на службу. Разбив их на отряды, он поставил во главе греков Георгия Феофилопула и отправил охранять восточные пределы Латинской империи.

Однако осада этой крепости поглотила последние силы латинян, и осенью 1212 г. Генрих Фландрский заключил с Феодором Ласкарисом перемирие. Они договорились, что всеми землями к западу от Кимины (так называется гора около Ахирая) вместе с самим Ахираем отныне владеют латиняне. К Ласкарису отошли Неокастра и города Кельвиан, Хлиар и Пергам, а также земли, лежащие между фемами Магидия и Опсикия. Кроме того, Никейской империи стала принадлежать территория, начинающаяся от Лопадия и включающая Прусу и Никею.

Но главное заключалось в том, что Латинский император официально признал существование независимого от Константинополя Никейского царства. Это была выдающаяся победа Феодора I Ласкариса, сумевшего ценой невероятных усилий остановить натиск франков на свои владения. Отныне стратегическая инициатива будет принадлежать только византийцам – латиняне обессилели и уже не могли наступать, как ранее[62].

После этого Ласкарису выпала большая удача – несколько относительно мирных лет. Использовал их император с большой пользой. Первой его заботой стало войско. Появившиеся средства позволили Феодору I набрать неплохую армию и даже привлечь на свою сторону пленных латинских рыцарей, от которых за свободу он требовал только одного – верной службы. И не ошибся: вскоре отряд французских рыцарей стал одной из ударных группировок никейской армии. Сила Никеи и внутреннее разрушение Латинской империи были настолько очевидны для умных людей, что уже в 1219 г. Венецианский подеста, будущий дож Джакомо Тьеполо (1229—1249), заключил с Феодором I Ласкарисом торговый договор, в котором Никейский царь именовался «Римским императором»[63].

Единственное беспокойство теперь доставлял только Эпирский деспотат, сила которого также нарастала. Достаточно было появиться на Эпирском престоле человеку с далеко идущими намерениями, как неизбежно интересы двух греческих государств столкнутся. Так и случилось.

На службе у Ласкариса находился Феодор, брат деспота Михаила I Ангела Комнина Дуки, которого тот просил отпустить к себе. Наперед взяв клятву с Феодора, что он никогда не будет воевать с ним, Ласкарис выполнил просьбу деспота. Но вскоре Михаила I убили, а Феодор Ангел Комнин Дука (1215—1230) стал его преемником. При помощи братьев Константина и Михаила он значительно расширил границы своих владений, присоединив к деспотату Ахриду, Албану, Прилапу и Диррахий. Под Диррахием он нанес поражение новому Латинскому императору Пьеру II Куртене (1216—1217) – Генрих Фландрский к тому времени скончался – как полагают, от яда.

Как рассказывают, после избрания императором Куртене направился в Рим, где папа Гонорий III (1216—1227) венчал его короной, но не в храме Святого Петра, а в другой церкви, наглядно демонстрируя всем, что в его глазах Латинская империя заметно отличается от Западной Римской империи. На обратном пути Куртене остановился в Диррахии, надеясь сухопутной дорогой добраться до Константинополя. Но в горах попал в засаду, устроенную ему новым Эпирским деспотом. Император погиб в плену, а в Константинополе регентом при малолетнем сыне покойного Пьера Роберте Куртене (1221—1228) была объявлена вдоваимператрица Иоланта Куртене (1217—1219) [64].

Продемонстрировав свои агрессивные планы, Феодор Эпирский в 1222 г. захватил Фессалоники, после чего откровенно заявил претензии на титул Римского царя, не признав, естественно, таковым Никейского императора. И нашел поддержку на Западе. Соблазнив понтифика обещаниями, Феодор Эпирский добился того, что папа Гонорий III провозгласил его царем греков[65].

Падение Фессалоники первоначально навеяло на латинян жуткий страх, и маркграф Гульельмо VI Монферратский (1207—1225) отказался от своих прав на город. Всем казалось, что Эпирское царство, врезавшееся клином в латинские владения, может стать основой для восстановления византийской государственности. Естественно, за счет Никейской империи, интересы которой Феодор Эпирский ничуть не учитывал[66].

Правда, возник довольно щепетильный вопрос: кто будет венчать Феодора Ангела Комнина Дуку на царство? И здесь ему на помощь пришел знаменитый Болгарский архиепископ Димитрий Хоматин, совершивший это Таинство. В своем послании архиерей ссылался на то, что это событие произошло с согласия всего греческого народа, жившего на Западе, синклита, воинства и епископата. Теперь Федор Ангел Комнин Дука начал носить пурпурную одежду и сапоги, переименовал Эпирский деспотат в Фессалоникийскую империю, и его война с Никеей стала неизбежной[67].

Для нейтрализации этой угрозы Ласкарис предпринял ответные меры. Овдовев к тому времени, Феодор I женился в 1218 г. на Марии, которая приходилась сестрой Роберту Куртене. Однако супруга была бесплодна и не оставила наследника; к тому же через 3 года она скончалась[68]. Но в целом это был полезный в практическом отношении ход.

Помимо этого, были налажены добрые отношения и заключены мирные договоры с целым рядом государств, способных при желании объединиться и смести с лица земли молодое Никейское государство. В частности, в 1219 г. были подписаны соглашения с Генуей и Венецией, а также с новым Иконийским султаном КейКубадом I (1219—1237). Примечательно, что в тексте договора с турками Ласкарис именовался уже «Феодором, во Христе Боге верным царем и самодержцем римлян и присно Августом Комнином Ласкарисом».

Необычайно вырос и авторитет Никейского патриарха. В 1219 г. св. Савва, о ком шла речь выше, в обход архиепископа Димитрия Охридского, которому формально была подчинена Сербская церковь, обратился в Никею для своего посвящения в сан архиерея, что и произошло[69].

Это событие, многое предопределившее на следующие века, в значительной степени было обусловлено категорическим неприятием Эпирским царем и его духовным наставником Димитрием Хоматином идеи автокефалии Сербской церкви. Зато, разумеется, Феодор Ласкарис ничего не имел против того, чтобы получить набирающего силу союзника и ослабить врага.

Правда, архиерейская хиротония св. Саввы создала несколько серьезных проблем. Первая из них заключалась в том, что полученный св. Саввой титул «автокефальный архиепископ» обычно прилагался к архиереюпримасу, независимому от местного митрополита, и давался исключительно Византийским императором. И потому статус св. Саввы был довольно специфическим: он стал независимым от Константинопольского патриарха архиереем, но его назначение никак не было согласовано с Охридским архиереем, окормлявшим эти территории. Ведь по статусу, как преемник Болгарского патриарха, он ничуть не уступал своему визави в Никее, которого категорически не желал признавать Вселенским патриархом.

В 1220 г. Димитрий Хоматин не преминул направить протест св. Савве, в котором без обиняков напрямую поставил вопрос об этом. «Нет у нас законного царства, – писал он, – и потому не имеет законной силы и твое поставление». Однако его слова остались без ответа. Нет никакого сомнения в том, что этот акт много повлиял на становление и быстрый расцвет Сербского королевства, с первыми лицами которого мы вскоре встретимся еще не раз[70].

Без всякого сомнения, разочарование Хоматина было тем горше, что не только Сербия, но и далекая Русь откровенно склонялись к признанию Никейского архиерея своим духовным главой, совершенно игнорируя любые иные альтернативы. Уже вскоре после своего избрания Михаил Авториан рукоположил в Киевские митрополиты Матфея (1210—1220), этнического грека, который дожидался архиерейской хиротонии с 1203 г., пока не пошел «под руку» Никейского собрата. Надо сказать, в отличие от некоторых прошлых прецедентов, Никея старалась не вмешиваться в церковные дела русских, напоминая о себе лишь в случаях явных канонических нарушений. Зато культурное влияние Никеи на Русь нельзя недооценить.

Значительнейшая часть русского священства, не говоря уже о епископате, состояла из греков, перебравшихся в Русь из Византии. Повидимому, благодаря им начались многочисленные паломничества русских людей на Афон и создание в Руси новых монастырских обителей. Так, в 1213 г. грек Мефодий основал Почаевский монастырь – будущую знаменитую Почаевскую лавру. В 1218 г. епископ Полоцка привез во Владимир мощи святых и множество духовных книг. Греки назначались послами князей, создавали школы, где во множестве боярские дети обучались греческому языку, создавали русскую школу иконописи. Во многих храмах клир по очереди пел на богослужениях: порусски и погречески. И таких примеров было множество.

Очевидно, именно с этим связан тот факт, что, несмотря на многочисленные посольства и обращения папы Иннокентия III к духовенству и мирянам Руси, наше Отечество осталось в Православии. Более того, уже в скором времени из Киева были изгнаны доминиканские монахи, организовавшие в нем свой монастырь (1233 г.). А в 1236 г. такая же участь постигла доминиканцев, проживавших во ВладимироСуздальском княжестве[71].

Глава 3. 5й Крестовый поход

Пока на территории Византийской империи происходили описанные события, Запад мучился в муках рождения нового, уже 5го Крестового похода. Надо сказать, что перемирие, заключенное в Леванте еще в 1204 г., продолжалось без какихлибо попыток обеих сторон нарушить его. После смерти Иерусалимского короля Амори II регентом королевства при несовершеннолетней наследнице престола Марии (1154—1212), дочери Конрада Монферратского, стал Иоанн д’Ибелин (1205—1210), который заставил баронов Утремера и рыцарские ордена соблюдать условия мира. К слову сказать, матерью регента являлась супруга Иоанна Дуки Комнина, внука Византийского императора Иоанна II Комнина (1118—1143) и Марии Таронитиссы, принадлежавшей к роду правителей Армении. Поэтому едва ли д’Ибелин мог сетовать на отсутствие авторитета в высших кругах, причем не только среди сирийских франков, но и у турок.

Когда в 1204 г. пилигримы захватили мусульманские корабли, он сумел доказать аль Адилю (1200—1218), брату Саладина, что это событие не выходило за рамки установленных правил. Более того, желая сохранить мир, султан предложил регенту несколько богатых сел вблизи Акры при условии пролонгации ранее заключенного договора. Это предложение было радостно встречено рыцарями ордена госпитальеров и тевтонцами, а также баронами Утремера. Однако Великий магистр ордена тамплиеров Филипп де Плисье (1201—1209) сумел убедить Иерусалимский совет, что в данную минуту пилигримы имеют очевидное военное превосходство над сарацинами, а потому мир сохранять не следует; и его мнение одержало верх.

К этому времени принцесса Мария уже достигла совершеннолетия, и Французский король по просьбе аристократов Иерусалима подыскивал девушке жениха. Поэтому, полагал магистр тамлиеров, регент не вправе связывать будущего легитимного короля Иерусалима мирными договорами – пусть тот все решит сам. Разумеется, это привело к началу фрагментарных военных действий между франками и турками.

Суматошные набеги крестоносцев быстро прекратил альМуаззам Иса ибн Ахмад, сын султана, разграбивший предместье Акры и построивший около нее сильную крепость. Отныне эта дорога перестала считаться безопасной для пилигримов. Даже папа Иннокентий III, находясь за тысячи километров от театра военных действий, посчитал опасность для Акры весьма актуальной. Но и турки не смогли развить успех, удовлетворившись мелкими победами.

Тем временем из Франции прибыл будущий муж принцессы Марии Иоанн де Бриенн. Едва ли как мужчина он мог быть ей интересен: Иоанну шел уже шестидесятый год, и он занимал сравнительно невысокую должность одного из военачальников Французского короля. Однако жених прекрасно разбирался в международной обстановке, был опытен, терпелив и честен. 13 сентября 1210 г. де Бриенн высадился в Акре, а на следующий день патриарх Альберт Иерусалимский обвенчал их с Марией. Вскоре новый титулярный король Иерусалима Иоанн де Бриенн (1210—1212) продемонстрировал свои достоинства. В июне 1211 г. по его приказу флотилия под руководством Готье де Монбельяра вошла в Нил и даже разграбила пригороды Дамьетты. После этой демонстрации сил де Бриенн запросил у султана нового мирного договора, который и был заключен в 1211 г.

К несчастью, правление де Бриенна продолжалось очень недолго. В 1212 г. королева Мария умерла во время родов, подарив своему безутешному супругу дочку Иоланту (1212—1228). Ее смерть упразднила легитимные основания власти де Бриенна. По законам Иерусалима он считался королем лишь при живой жене, наследнице престола славных правителей Святого города. А поэтому королевская власть перешла к его дочери, сам же Иоанн был объявлен регентом. В знак утешения через 2 года, в 1214 г., он женился на принцессе Стефании Армянской (1195—1220), дочери царя Левона II[72].

В такой ситуации едва ли имел смысл инициировать войну с сарацинами, которые вполне удовлетворялись мирным договором. Однако Иннокентий III все равно считал, что Акра находится в угрожающей опасности и потому не оставил надежд организовать новое крестоносное предприятие. Впрочем, не исключено, что таким способом он хотел загладить позор от итогов 4го Крестового похода[73].

Всем казалось, что папа предусмотрительно нашел добросовестного исполнителя своей воли. Им должен был стать юный сын короля Генриха VI Фридрих II Гогенштауфен (1194—1250), судьба которого даже в те беспокойные века не казалась обычной. Уже рождение Фридриха было не лишено интриги. Его мать, королева Констанция, лишь в возрасте 40 лет сумела зачать и родить ребенка, а с учетом того, что это был ее второй брак, возникло много домыслов об отце мальчика – не все верили в отцовство Генриха VI Гогенштауфена.

По счастью, вскоре все успокоилось – кроме, конечно, ситуации, когда она оказалась с малолетним сыном вдувой королевой Сицилии после внезапной смерти Генриха VI 28 сентября 1197 г. от лихорадки. И пока его дядя Филипп Швабский (1198—1208) и Оттон IV Брауншвейгский (1209—1215) боролись за императорский титул на континенте, Фридрих жил вместе с матерью на Сицилии. Правда, и там помимо Оттона IV серьезную угрозу юному наследнику (пока еще потенциальному) престола представлял Марквард фон Аннвейлер (1150—1202), имперский стольник, захвативший Палермо[74].

Незадолго до своей смерти в 1198 г. венценосная дама передала королевство в лен папе Иннокентию III – надежная гарантия для беззащитного мальчикапринца. Таким способом Римский епископ стал сеньором малолетнего наследника Сицилийского престола и его опекуном. Среди назначенных папой воспитателей юного короля числился кардинал Ченчо Савелли (будущий папа Гонорий III) и епископ Катании Рожер. Помимо них, в числе воспитателей значились другие высшие церковные иерархи: Варфоломей Палернский, Каро Монреальский, Вильгельм Реджийский, Матфей Капуанский и Вальтер Палеария. Таким образом, мальчик оказался под надежной защитой Римской церкви[75].

В скором времени он невольно освободился от одного из могущественных конкурентов: в 1208 г. Филиппа убил безвестный наемный убийца. Оставался еще Оттон IV, которого германские князья, собравшись, признали законным королем. Однако этот воин, обладавший неимоверной силой и в такой же степени грубый, воспитанный в англонорманнских традициях и совершенно чуждый Германии по духу и привычкам, едва ли мог считаться умным политиком и тем более надежным партнером, в чем папа скоро убедился.

Надежды Иннокентия III, будто Оттон IV предоставит ему полную свободу действий в Италии, не оправдались. Более того, переправившись в 1209 г. через Альпы, чтобы короноваться в Риме, он бесцеремонно отобрал у Римского епископа в пользу имперских владений некоторые папские области. А вскоре после коронации вообще решил направиться в Сицилию, дабы подчинить себе остров. Лишенный военной силы, папа пребывал в отчаянии. И хотя пребывание Фридриха еще не походило на плен, положение мальчика было довольно опасным: целыми днями он бродил по улицам города, подвергаемый всевозможным опасностям и спасаемый от голодной смерти сердобольными горожанами. К слову сказать, его изумительная коммуникабельность и знание многих языков имеют, безусловно, своим источником именно эти годы «свободного заточения».

Поскольку ни у Фридриха с матерью, ни у папы солдат не было, у Римской курии возникла идея женитьбы 15летнего Фридриха на Констанции Арагонской (1179—1222), молодой вдове короля Эммериха (Имре) Венгерского (1196—1204). За это потенциальная невеста обещала прислать на помощь будущему жениху 500 испанских рыцарей. Потребность в них была так велика, что Фридрих без размышлений принял этот неравный брак и даже вынужденно долго ждал свою возлюбленную в Палермо, куда та прибыла лишь в августе 1209 г.

Попутно папа 18 ноября 1210 г. предал Оттона IV анафеме, и вся Южная Германия моментально отпала от пруклятого императора. Желая поправить свои дела, Оттон вступил в антифранцузскую коалицию, направленную против короля Филиппа II Августа (1180—1223), не так давно вернувшегося из 3го Крестового похода, куда входили англичане, брабантцы и графы Фландрии. Однако 27 июля 1214 г. в битве при Бувине коалиция потерпела сокрушительное поражение, после чего звезда Оттона IV закатилась – он еще немного воевал с датчанами, но без особого успеха[76].

После долгих раздумий понтифик при поддержке Франции и германских князей выдвинул юного Фридриха в качестве, если можно так выразиться, «антикороля» на Германский трон[77]. И совет князей, собравшийся в сентябре 1211 г., объявил Оттона IV низложенным и водрузил королевскую корону на голову Фридриха II Гогенштауфена[78].

Торжественная процедура возведения на престол состоялась в любимом городе Карла Великого Ахене 25 июля 1215 г. Очевидно, это событие ознаменовалось кратким соединением интересов различных групп, каждая из которых руководствовалась собственными соображениями. Понятно, что Фридрих мечтал ощутить на своем челе корону императора, пусть и в скором будущем. Папа – получить верного и послушного юного короля. А германские бароны пребывали в полной уверенности, что малолетство короля позволит им решать собственные задачи, хотя бы и в ущерб общенациональным.

На время потакая им, Фридрих пошел на беспрецедентные раздачи имперских владений в руки своим союзникам, хотя – пока это еще не бросалось в глаза – уже начал проводить обратную политику собирания германских земель под флагом императорства. И потому первым мероприятием, которое начал осуществлять Фридрих II, стала не подготовка к Крестовому походу, а получение императорского титула. Так, когда скончался последний представитель рода Церингенов, у Фридриха образовалась прекрасная возможность вернуть имперский лен, охватывавший почти всю Западную Швейцарию. Конечно же у него не было никакого желания бросать все свои спешные дела и отправляться в сомнительный поход, который, как показала история, ничего, кроме безумных материальных затрат, гибели цвета рыцарства и неудач, не приносил его участникам.

Зато же на призыв Иннокентия III откликнулись… дети. В мае 1212 г. в СенДени, где пребывал Французский король, появился пастушок по имени Этьен, передавший Филиппу II Августу письмо, написанное, по его словам, Самим Христом. Тот приказал мальчику возвращаться домой, но ребенок не послушался и начал широкую проповедь Крестового похода у входа в храм. Этьен был на редкость красноречив, и вскоре под его началом собралось до 30 тысяч детей. Они пешком двинулись к Марселю, абсолютно убежденные в том, что при их приближении море расступится велением Христа.

Когда же этого не произошло, часть детишек, разочаровавшись в своем вожде, вернулась домой. А оставшихся ребят двое купцов – Гюг Железный и Гийом Свинья (иногда нужно, чтобы история сохраняла не только имена героев, но и мерзавцев) предложили бесплатно перевезти на Святую землю. Участь малышей была печальной: купцы оказались работорговцами и продали детей сарацинам в Багдад и Алжир. Лишь в 1229 г., после заключения мирного договора с сарацинами, часть их была освобождена. Возмездие, хотя и запоздалое, все же настигло двух упомянутых выше негодяев – их повесили по приказу короля Фридриха II[79].

Но это будет еще впереди, а весной 1213 г. папа Иннокентий III вновь разослал письма ко всем государям Европы, приказав ежедневно совершать специальные молитвы и ежемесячно устраивать особые процессии о даровании Богом победы над неверными. Этот призыв имел большой успех: многотысячные толпы обывателей приносили присягу идти в новый Крестовый поход. Попутно в том же 1213 г. Иннокентий III, находясь в Витербо – маленьком городке в 70 км от Рима, анафематствовал пиратов и корсаров, грабивших пилигримов, а также всех тех, кто продавал сарацинам железо, оружие и древесину для галер[80].

А после поражения альбигойцев в сентябре 1213 г. при Мюре от крестоносцев высвободились силы, которые Запад мог вновь направить для покорения Иерусалима. Короли Иоанн Английский (1199—1216) и Педро II Арагонский (1196—1213) объявили свои страны церковными ленами, да и Андраш II Венгерский (1205—1235) принял крест[81].

Попутно 26 апреля 1214 г. понтифик отправил небезынтересное послание султану, наивно полагая, очевидно, будто доводы, изложенные в нем, заставят сарацина добровольно вернуть Иерусалим христианам.

«Благодаря свидетельству пророка Даниила, – писал апостолик, – мы узнали, что есть Бог на Небе, Который открывает тайны, изменяет времена и переносит царства, чтобы все признали, что Всевышний владычествует над царством человеческим и дает его кому хочет. Это проявляется тем более очевидно, когда Он допустил, чтобы Иерусалим и его пределы были переданы в руки твоего брата, не столько изза его доблести, сколько изза немилости к христианскому люду, прогневавшему Бога. Но Он, согласно пророку, когда гневается, не забывает миловать. Поэтому, желая брать пример с Того, Кто сказал о Самом Себе: “Научитесь от Меня, ибо Я кроток и смирен сердцем” (Мф.11: 29), мы смиренно заклинаем твое величество вернуть нам названную землю, дабы изза насильственного ее удержания не пролилось человеческой крови больше, чем уже было пролито, здраво рассудив, что изза ее удержания у тебя прибавится хлопот больше, чем выгод. Давай мы оба отпустим наших пленников и воздержимся от взаимных нападений, так чтобы положение наших людей у тебя было не хуже, чем положение твоих людей у нас»[82].

Разумеется, ответа не последовало. А потому в обмен на коронацию юный король Фридрих II далтаки клятву Иннокентию III возглавить в 1217 г., когда закончится срок перемирия с Иконийским султаном, новый Крестовый поход. Папа умер в 1216 г., даже не подозревая, что именно теперь, как никогда ранее, жестоко ошибся в человеке[83].

И как только на смену покойному Иннокентию III пришел новый Римский епископ Гонорий III (1216—1127), старый и миролюбивый человек, в прошлом юристадминистратор, король приступил к обсуждению не деталей будущего похода, а условий получения императорства. Фридрих отговаривался тем, что перед началом столь опасного предприятия необходимо упрочить собственное наследство, хотя первые отряды крестоносцев из Германии, Венгрии и Австрии уже начали прибывать в Левант. К ним присоединились известный германский проповедник и ученый Оливер Падерборнский, Иоанн де Бриенн, регент королевства, рыцари из орденов тамплиеров и госпитальеров, а также бароны Утремера[84].

Султан Египта альКамиль (1218—1238), сын легендарного султана Саладина, вывел свои отряды из Каира, надеясь отбросить крестоносцев, но, застигнутый врасплох, не успел собрать достаточно войска, чтобы рассчитывать на победу. Вождь сарацин разрывался между двумя проблемами: организовать оборону страны от Египта и необходимостью обеспечить собственное верховенство среди братьев, правивших в Дамаске и Джазире[85].

Попутно с этим часть крестоносцев под командованием Венгерского короля Андраша II, герцога Баварского Людвига I (1183—1231) и герцога Австрийского Леопольда VI (1198—1230) прибыли в Сплит, который встретил их весьма торжественно и радостно. Проведя некоторое время там и дождавшись подхода запаздывающих частей, Венгерский монарх отправился к Заре, где венецианцы взялись перевезти их в Святую землю взамен окончательной уступки этого города Республике. Правда, уже на этой стадии коечто сложилось не так: кораблей, для того чтобы перевезти всех пилигримов, не хватало, и некоторая часть крестоносцев вернулась домой[86].

Как полагали, со времен 3го Крестового похода христиане не собирали такой многочисленной армии – одних рыцарей собралось более 10 тысяч человек. Но прибыв в Палестину, пилигримы оказались на грани голода, который доводил их до разбоя. Поэтому, во избежание худшего, вожди крестоносцев не стали ждать прибытия отставших отрядов, а двинулись в поход[87].

Они начали наступление из Акры в направлении Изреельской долины. Султан альАдиль направил альМуаззама Ису ибн Ахмада в Иерусалим организовать оборону города, но у того было мало сил. Поэтому сарацины решили перекрыть дорогу на Дамаск, отступив за Иордан, но, как выяснилось, там большой опасности и не предвиделось. Пилигримы перешли Иордан, поднялись по берегу Генисаретского озера, но не рискнули идти на Дамаск и вернулись в Акру. После Рождества 1217 г. отряд венгров, вопреки советам местных латинян, отправился в грабительский поход к замку Бофор, в долину Бекаа, но лишь понес тяжелые потери вследствие внезапно разыгравшейся снежной бури.

Еще год венгры пробыли в Святой земле, но затем король Андраш II, заболев (как полагают, его пытались отравить какимто зельем – по счастью, неудачно[88]), посчитал свой обет исполненным и, несмотря на негодование Иерусалимского латинского патриарха Рауля и великую анафему, которой его подвергли, отправился в сопровождении короля Кипра Гуго I (12015—1218) и Антиохийского князя Боэмунда IV (1201—1205; 1208—1216; 1219—1233) через владения Иконийского султана в Константинополь, а оттуда – домой[89].

Тем не менее часть его армии еще оставалась в Акре. И вскоре вся армия пилигримов численностью более 20 тысяч воинов, среди которых все еще насчитывалось до 2 тысяч рыцарей, двинулась к горе Фавор, где располагалась построенная сарацинами крепость, и осадила ее. Мусульмане попытались деблокировать крепость, однако король Иоанн де Бриенн энергичными действиями отогнал их, после чего осада началась (29 ноября).

Однако все попытки взять хорошо укрепленную крепость штурмом провалились. К тому же князь Боэмунд IV пал духом и, ссылаясь на усталость армии, потребовал уже 7 декабря снять осаду, что и произошло. Лишь горстка венгерских смельчаков безрассудно решила в одиночку захватить город Гезен, но все они были уничтожены сарацинами. После этого действительно оставалась лишь одна надежда – реанимировать старый план Ричарда Львиное Сердце и атаковать сарацин в Египте. 29 мая 1218 г. пилигримы вошли в устье Нила и осадили Демьетту – крепость, ставшую ключом обороны Египта[90].

Как казалось некоторое время, совместные успехи обещали очевидные успехи пилигримам, но, как обычно, вмешалось несколько «но». Тщательно продуманная стратегия Рима, на которую тот так рассчитывал, на деле оказалась малоудовлетворительной. Понтифик полагал, что сама по себе возможность заменять крестоносцев, уже подуставших на фронте, новыми соединениями пилигримов, прибавит импульс походу. На деле вышло иначе: едва вожди движения восстанавливали дисциплину между своими подчиненными, как те убывали на родину, а на их место прибывали новые пилигримы, которых еще предстояло приучать к дисциплине. Поэтому никаких существенных результатов крестоносцы пока не добились; осада Дамьетты продолжалась.

Все очень надеялись на скорое прибытие Фридриха II, но тот продолжал свой спор с папой относительно условий императорства. Вместо него в лагерь латинян неожиданно прибыл св. Франциск Ассизский, проделавший путь в Египет в лохмотьях. Он даже явился в лагерь сарацин для переговоров, надеясь склонить султана к переходу в христианство, но альКамиль, приняв его за безобидного попрошайку, просто выдворил Франциска вон[91].

Тем не менее осада города продолжалась и даже сопровождалась некоторыми необычными событиями, пополнившими счет чудесам, сопровождавшим Крестовые походы. Когда 24 августа 1218 г. пала одна из башен, к которой крепилась цепь, переграждавшая Нил, пленные сарацины просили показать им белых воинов и рыцаря в белоснежных одеяниях, командовавших пилигримами. Когда недоуменные крестоносцы показали им всех участников штурма, сарацины ответили, что речь идет о совсем других воинах. Тогда христиане поняли, что Бог прислал им в помощь Ангелов, которые и захватили вражескую башню. А таинственный рыцарь, руководивший небесными силами, всеми был идентифицирован как святой Варфоломей, известный как победитель язычников и демонов. В другой хронике описывается помощь крестоносцам со стороны святого Георгия Победоносца, сумевшего запугать сарацин[92].

В первых числах сентября 1218 г. прибыло еще одно подкрепление взамен отбывшим на родину пилигримам, которое перевез нанятый папой Гонорием III за 20 тысяч серебряных монет итальянский флот. Вслед за ними начали прибывать корабли из Генуи, зафрахтованные графом Эвре де Невером (1175—1222) и Гюго IX де Лузиньяном, графом де Ла Марш (1173—1219), участником еще 3го Крестового похода.

К глубокому несчастью, помимо других архиереев, прибывших для поддержки крестоносцев, корабль доставил к Дамьетте уже знакомого нам легата папы кардинала Пелагия – чрезвычайно властного, самодовольного и исключительно упрямого человека. Его уже отправляли в Константинополь в качестве посланника понтифика, но он своими действиями только усилил злобу византийцев к Римской кафедре. Теперь кардинала перебросили на другой участок борьбы, и он вовсе не желал удовлетворяться ролью наблюдателя.

Используя свое влияние на итальянцев и рыцарские ордена, Пелагий быстро отставил от командования армией короля Иоанна де Бриенна под ту оговорку, что сам готов объединить все собранные в лагере христианские народы до прибытия короля Фридриха II. Увы, смещение де Бриена с должности главнокомандующего оказалось, как мы увидим, роковой ошибкой[93].

Все без исключения пилигримы имели возможность убедиться в замечательных достоинствах экскороля Иерусалима и рыцаря. Прекрасной характеристикой этого блистательного военачальника и настоящего рыцаря является тот факт, что за все годы своей борьбы под сенью Креста Иоанн де Бриенн не только не накопил средств, но… разорился. Дошло до того, что в 1219 г. он не смог выплатить долг какомуто генуэзцу в размере 200 монет. И лишь благодаря помощи Великого магистра тевтонцев Германа фон Зальца (1209—1239), уступившего ему половину своей добычи после взятия Дамьетты, Иоанн сумел рассчитаться с кредиторами.

Отставленный легатом, какоето время Бриенн оставался при армии, а затем, 29 мая 1220 г., покинул Дамьетту, чтобы претендовать на царской трон – Левон II Киликийский уже отдал Богу душу. Однако по невероятному сюрпризу судьбы в дороге умерла его супруга Стефания и их сын, после чего основания у де Бриенна для занятия опустевшего трона исчезли[94].

Надо сказать, что к сентябрю 1219 г. положение гарнизона и жителей Дамьетты стало отчаянным – у них почти полностью закончились припасы. Желая спасти своих подданных, султан предложил крестоносцам добровольно вернуть под сень Креста Иерусалим, несколько замков и значительную часть Палестины в обмен на снятие осады города. Это было очень выгодное предложение, однако венецианцы, тамплиеры и госпитальеры высказались категорически против него (!), хотя каждым из них двигали собственные соображения. Венецианцам был ни к чему Святой город, зато Демьетта, как центр торговли, интересовала их гораздо больше. А рыцари орденов опасались изоляции Иерусалима без поддержки со стороны Египта, находя предложение сарацина «даром данайцев», и в известной степени были правы.

Все же в ноябре 1219 г. Дамьетта пала. Войдя в город, усеянный мертвыми телами скорченных от мук голода людей, крестоносцы получили богатую добычу, но развить свой успех не сумели. Правда, в скором времени в Птолемаду по инерции прибыло еще одно подкрепление рыцарей из Голландии, Франции, Италии, до этого отличившихся в боях с маврами в Португалии. Прибытие этих опытных воинов резко подняло боевой дух крестоносцев[95].

23 апреля 1220 г. папа Гонорий III сдался, наконец, уговорам Фридриха II, венчав его малолетнего сына Генриха (1220—1235) королем Сицилии. А в ноябре того же года императорская корона легла на главу самого Фридриха. В сопровождении священников и сенаторов Рима он выехал вместе с королевой Констанцией из МонтеКарло по старой коронационной дороге. В соборе Святого Петра король поцеловал папе ноги и получил в свою очередь от того «поцелуй мира». Затем Фридрих поклялся в капелле Santa Maria in turribus всегда выступать защитником Церкви и быть покровителем Римскому папе. Тогда же император Фридрих II принял из рук племянника покойного Иннокентия III, епископа Остии Уголино деи Конти ди Сеньи, будущего понтифика Григория IX (1227—1241), крест, возобновив старые обеты, и призвал вместе с собой отправиться в Крестовый поход других дворян[96].

После этого, в качестве замены ранее применявшемуся посвящению, последовало принятие Фридриха в братство каноников Святого Петра. Уже в императорском облачении он принял обряд помазания, приняв от Римского епископа митру и корону, скипетр и державу. Попутно была коронована и императрица. Правда, эта победа была оплачена высокой ценой: новый император обязался не вводить новых налогов и не взимать старые с духовных князей, которым помимо прочего он делегировал судебную власть на своих территориях[97].

Слово есть слово, и уже весной 1221 г. в Дамьетту начали прибывать новые отряды пилигримов, снаряженных непосредственно Германским императором. Однако напрасно Пелагий пытался заставить их выполнять свои приказы – солдаты откровенно говорили, что готовы служить лишь под командованием Иоанна де Бриенна. Видимо, инициативы легата не очень пришлись по душе и самому папе, поскольку в скором времени Рим направил кардиналу послание, в котором предлагал тому согласовать стратегию будущего похода с курией. Это тем более касалось какихлибо мирных инициатив, которые исходили от сарацин.

Дело в том, что к тому времени султан альКамиль (альАдиль к тому времени уже скончался) еще более расширил свои условия в пользу пилигримов. Он не только предлагал вернуть Иерусалим, но также всю Трансиорданию, Крест Господень, выплатить большую денежную компенсацию и заключить мир на 30 лет. Однако Пелагий, не поставив в известность Рим, отверг это предложение, что выглядело просто глупо, поскольку к тому времени султан сумел восстановить флот и значительно укрепить свою армию. Но это не остановило кардинала, сумевшего настоять на продолжении похода против сарацин[98].

Мечтая завоевать весь Египет, он вел себя по отношению к крестоносцам как настоящий тиран. Когда ктолибо из пилигримов желал вернуться на родину, он всякий раз противодействовал под угрозой отлучения и реквизиции всего их личного имущества. Явно переоценив собственный статус, легат направил послания правителям Нумибии, Абиссинии, Грузии и даже правителю монголотатар или татар (под этим термином мы впредь будем называть совокупность монгольских, тунгузских, татарских и тюркских народов, сбитых в общую массу их знаменитым вождем) Чингизхану (1206—1227), которого именовал «царем Давидом», в надежде на подкрепления с их стороны.

Все со дня на день ждали Фридриха II Гогенштауфена, который так и не прибыл, хотя регулярно присылал сильные подкрепления. Откровенно говоря, это было не такто и мало, если принять во внимание тот факт, что в это время император вел активные боевые действия против виднейших аристократических фамилий Германии и сарацин, желая вернуть управление Сицилией в свои руки. Попутно Фридрих II лично разрабатывал серьезный законодательный акт, дошедший до нас под названием «Капуанские ассизы», с которыми связывал широкомасштабные судебные реформы[99].

Помимо всего прочего, в это же время у Фридриха резко обострились отношения с городами Северной Италии, всегда тяготевшими к независимости. Полагая, что одним из главных виновников политических интериг против него стали школы юристов, император подверг их опале. Первой попала под руку Болонья, затем Милан, Мантуя, Верона, Виченце, Падуя, Тревизо и другие. Этот конфликт затянется на годы, и уже Римскому папе придется выступать в роли миротворца, чтобы военные сполохи в Италии не отвлекали Гогенштауфена от Крестового похода[100].

В отсутствие императора беда не заставила себя ждать: уже в июне 1221 г. крестоносная армия под командованием Пелагия, направившаяся к Каиру, попала в засаду, организованную султаном. Начался разлив Нила, и пилигримы, погрязшие в грязи, голодные и окруженые врагами, оказались на краю гибели. Иоанн де Бриенн вновь стал руководителем экспедиции и, понимая, что ни о каком возвращении Сирии или о завоевании Египта и говорить не приходится, принялся спасать своих товарищей путем мирных переговоров[101].

Однако его усилия натолкнулись на эгоизм итальянцев, уже превративших Дамьетту в свою колонию и не желавших ее оставлять. Повсеместно в городе происходили кровавые столкновения между тамплиерами, госпитальерами и венецианцами. С большим трудом бывшему Иерусалимскому королю удалось восстановить порядок. И 30 августа 1221 г. мирный договор был заключен. По его условиям крестоносцы обязались вернуть с таким трудом завоеванную Дамьетту и всех мусульманских пленников без какойлибо компенсации[102].

Оплакивая великое и тяжелое поражение крестоносцев, современник тех событий писал:

Пораженный весьма жестокой раной,

Я вынужден загладить горе горьким рыданием,

Произнести плач и песню

О горестном поражении нашего народа,

Который, осененный знаком Креста,

Уступил врагу Креста, чужеземцу.

Не в битве мечом или посохом,

Но покоренный угрозой голода.

Какая скорбь, какое несчастье,

О какой стыд, какой страх![103]

Исполнение обязательств перед султаном резко осложнилось вследствие того простого обстоятельства, что буквально в это же время к Дамьетте прибыли новые отряды германских крестоносцев, направленные Фридрихом II. Они не только были крайне озлоблены на незадачливого Пелагия, так легко разменявшего труды пилигримов на собственную глупость и заносчивость, но и озадачились более насущными проблемами – что делать дальше?

Как всегда, возникло сразу несколько точек зрения, обусловленных различными интересами. Венецианцы особенно негодовали изза потери Дамьетты, а потому пытались всеми силами удержать город в руках крестоносцев. Но поскольку остальные пилигримы их не поддержали, венецианцы были вынуждены примкнуть к большинству – собственными силами город они удержать не смогли бы. Наконец, 7 сентября 1221 г. Дамьетта была очищена от христиан и передана султану[104].

Такой итог крестоносного похода вызвал бурю негодования и критики, причем первым ей подвергся Фридрих II. Таким способом папа Гонорий III решил отвести критику от Римской курии, не самый достойный представитель которой бездарно провалил блестяще организованный поход.

Но император, небольшого роста, пузатенький и с плохим зрением, слыл большим оригиналом и крайне независимой фигурой с какимто фантастическим умением обаять собеседника – его коммуникабельность вошла в легенды. Он был начитан, слыл великолепным лингвистом и свободно владел арабским, французским, германским, итальянским и греческим языками, сицилийским диалектом, латынью, хорошо знал право и медицину, историю, философию, держал на службе мусульманских телохранителей и даже имел гарем (!). Согласимся, при таких чертах характера и личностных качествах трудно оставаться исключительно пасомым лицом, на которого списывают чужие неудачи[105].

В 1221 г. возникла еще одна идея, которая должна, по мысли папы, увлечь Фридриха II (он уже, увы, стал вдовцом) в новый Крестовый поход – его женитьба на Иоланте Иерусалимской, титулярной наследнице королевства, внучке короля Кипра и Иерусалима Амори I. Первоначально эта идея не понравилась Фридриху II: нищая невеста, вдвое младшего его; в приданое Иерусалим – пустой звук и безумные затраты на новый поход ради призрачного успеха. Но потом под давлением понтифика все же согласился[106].

Впрочем, не будем забегать вперед и вернемся к герою нашего повествования, срок земной жизни которого уже истекал. Последним мероприятием Ласкариса стала попытка захвата в 1221 г. Константинополя, когда юный Латинский император Роберт на время отлучился из него с основным войском. Был уже составлен и план кампании, но регент, старый крестоносец Конон де Бетюн, своевременно предупредил своего государя, и тот успел вернуться в город до подхода никейцев. Здесьто и сказалась предусмотрительность Ласкариса: он тут же направил свою жену Марию к брату в качестве посредника, инцидент был улажен, а византийцы и латиняне заключили новый мирный договор, обменяв попутно пленных[107].

Желая упрочить отношения с Латинским императором, Ласкарис решил выдать за него свою дочь Евдокию, против чего решительно восстал патриарх Михаил Авториан. Неизвестно, чем бы закончилось дело, но в 1222 г. 45летний император внезапно скончался и был погребен в монастыре Иакинфа в Никее[108].

Слава Феодора I Ласкариса не меркнет с течением веков. В глазах византийцев он стал «родоначальником нации», «новым Моисеем», «божьим семенем»[109]. Как писал Афинский митрополит Михаил Хониат, «столица, выброшенная варварским наводнением из стен Константинополя на берега Азии в виде жалкого обломка, тобой принята, руководима и спасена. Тебе надо было бы навеки называться новым строителем и населителем града Константина. Видя в тебе одном спасителя и общего освободителя и называя тебя таким, потерпевшие кораблекрушение во всеобщем потопе, прибегают под твою державу как в тихую гавань. Никого из царей, царствовавших над Константинополем, не считаю равным тебе, разве из новых – великого Василия Болгаробойцу, а из более древних – благородного Ираклия»[110].

II. Император святой Иоанн III Дука Ватац (1222—1254)

Глава 1. «Фракийский узел». Попытка унии с Римом

Два брака покойного императора Феодора I Ласкариса не дали ему наследника престола. А его единственный брат Константин Ласкарис погиб еще при обороне крепости Лентианы в 1211 или 1212 гг. Поэтому новым Никейским царем по общему согласию стал 30летний святой Иоанн III Дука по прозвищу «Ватац».

Слово «Ватац», повидимому, переводится с фракийского как «кустарник» – прозрачная ссылка на многочисленность этой семьи. Новый царь происходил из прославленного рода фракийских архонтов из Дидимотиха и приходился внуком известному дуке фемы Фракийская в Малой Азии. Но уже в XI веке некоторые представители рода Ватацев состояли членами синклита и находились в родстве с Дуками, Ангелами и Ласкаридами.

Святой Иоанн был женат на третьей дочери Ласкариса Ирине (1221—1239) – женщине энергичной и честолюбивой, чья воля и настойчивость сыграли решающую роль в его избрании. Как и некоторые другие императоры из ранних веков византийской истории, св. Иоанн III Дука стал императором по праву своей супруги, а потому продолжил династию Ласкаридов, не начав собственной. К моменту воцарения св. Иоанн занимал должность протовестиария[111].

Позднее прославленный Церковью св. Иоанн III Дука Ватац навсегда остался в памяти греческого народа как человек, обрамленный ореолом святости. Император обладал многими достоинствами – был честен, расчетлив, упорен и осторожен. Кроме того, св. Иоанн III по праву слыл замечательным хозяином, умным и бережливым. Как сказал один летописец, «он ничего не делал, не обдумав, и не оставлял ничего, обдумав; на все у него были своя мера, свое правило и свое время»[112].

На войне он был терпелив и мужественен, но вообщето не одобрял сражений, полагая, что военное счастье изменчиво и ненадежно, а потому на него полагаться нельзя. Царь любил терпением достигать побед. Если было необходимо, он мог всю зиму провести с армией в чистом поле, но добиться перевеса над противником. И действительно, как правило, враги утомлялись и оставляли лучшие позиции, не выдержав капризов погоды и отсутствия продовольствия[113].

Опытный военачальник, св. Иоанн III Ватац сумел создать новую национальную армию из ромеев горных областей Вифинии и других мест. Кроме этого, царь, мудрыми распоряжениями которого государственная казна вскоре быстро стала наполняться золотом, позволил себе сформировать новые отряды из наемников – варягов и генуэзцев. В общем, при нем византийская армия стала сильной, как никогда ранее[114].

Хотя личная жизнь Ватаца не была идеальной, он отличался справедливостью и совестливостью. Для личности св. Иоанна III характерен один эпизод, случившийся с ним уже под конец жизни. Потеряв первую жену, царь женился на 14летней внебрачной дочери императора Фридриха II Констанции Гогенштауфен, взявшей после замужества имя Анна (1244—1254). Отношения со второй женой складывались «дипломатические»: это был брак по расчету, и нет ничего удивительного в том, что Ватац вскоре страстно влюбился в одну из женщин, входивших в свиту его супруги, – некую Марчессу делла Фрикку. Они открыто встречались, и император даже разрешил возлюбленной носить знаки царского достоинства.

Любовь любовью, однако благочестие превалировало в императоре. Как рассказывают, однажды Марчесса в сопровождении большой свиты направилась в храм на Литургию, но монах Влеммид, известный своей строгостью, затворил перед ней двери изнутри церкви. Посчитав, что ее унизили, пассия Ватаца в гневе обратилась к нему с требованием наказать монаха, но получила неожиданный ответ. Глубоко вздохнув, царь сказал: «Зачем вы советуете мне наказать мужа праведного? Если бы я жил безукоризненно и целомудренно, то сохранил бы в неприкосновенности и царское достоинство, и себя. Но так как я сам дал повод бесчестить и себя, и свое достоинство, то вот и получаю приличное возмездие: злые семена приносят свои плоды»[115].

Все современники единодушны в том, что Ватац был весьма щедр по отношению к Церкви. Вместе с первой супругой – царицей Ириной они построили великолепный храм в Магнезии во имя Богородицы, другой – в Никее во имя преподобного Антония Великого. Кроме того, императрица выделила личные средства для возведения в Прусе церкви в честь Честного Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна. По распоряжению царя на содержании государственной казны находились многие монастыри и больницы, а также странноприимные дома для немощных и нищих[116].

Едва ли жесткая национальная политика Феодора I Ласкариса во имя восстановления Византийской империи, продолженная св. Иоанном III Ватацем, могла понравиться византийской аристократии, все более и более расположенной к западноевропейским «личным правам». И практически сразу была предпринята попытка усомниться в правах св. Иоанна III на царство. Два брата Феодора I Ласкариса, севастократоры Алексей и Исаак, попытавшись захватить с собой дочь покойного царя Евдокию, невесту Латинского императора Роберта, убежали в Константинополь, надеясь получить оттуда помощь и свергнуть Ватаца. Без сомнения, они имели тайную поддержку со стороны других византийских аристократов, а потому малейший успех предателей мог вызвать широкий резонанс с самыми гибельными для Никейского государства последствиями.

Оба севастократора вскоре явились в Троаду с отрядом французских рыцарей и в 1224 г. у Пиманинона встретились с никейской армией, которую вел в бой лично св. Иоанн III Дука Ватац. Это была очень упорная и кровопролитная битва. Видимо, латиняне превосходили численностью византийское войско и, атаковав его, прорвали фронт. Все решила личная храбрость императора, который во главе небольшой группы смельчаков сумел остановить свои дрогнувшие войска и перейти в контратаку. В конце концов удача сопутствовала никейцам, оба брата попали в плен и были ослеплены. В назидание другим остальные изменники были казнены. Как говорят, «нет худа без добра»: после этой блистательной победы Ватаца многие города Малой Азии сбросили в себя власть латинян и присоединились к Никейской империи. Важнейшими из них стали Пиманинон, Лентианина, Хариар и Вервенияк[117].

Вскоре благодаря успехам византийского оружия форпост Латинской империи в Малой Азии стал рядовой провинцией Никейского государства. Помимо этого, св. Иоанн III завладел островами Самосом, Хиосом, Митиленой (Лесбосом), Аморгосом и добился признания своей власти со стороны Родосского кесаря Льва Гавалы (1204—1240). Дальше – больше. Никейские корабли вошли в Дарданеллы и начали грабить венецианские колонии на побережье. Затем византийцы без сопротивления овладели Галлиполи, Мадитом, Систом. Во избежание бульшего зла император Роберт Куртене срочно заключил соглашение со св. Иоанном III, согласно которому к Никейской империи отошел город Пиги, последняя опора латинян на побережье Мраморного моря, и лен Петра Брашейля. Он посчитал за счастье, что Ватац согласился (пока еще) признать область Никомидии франкской территорией и возобновил вопрос о помолвке Евдокии с Латинским императором[118].

Сколь Ватаца любили в народе, столь же ненавидели в кругах высшей аристократии – минувший урок научил не всех. В 1225 г. св. Иоанну III пришлось столкнуться с заговором сановников, во главе которого стоял Андроник Нестонг, а в состав заговорщиков входил брат царя и начальник царской гвардии. В это время Ватац собирался выступить в поход на латинян и собрал приличный флот, должный обеспечить поддержку сухопутным войскам. И тут пришло сообщение о начале мятежа. Царь, отдав приказ сжечь готовый к походу на французов флот, дабы тот не достался врагу, вернулся в Никею и обезвредил преступников. Правда, наказания, которым они подверглись, вновь были мягкими: только двоих заговорщиков император приказал ослепить, остальные отделались легким тюремным заключением. Сам Нестонг, приходившийся родственником царю, оказался в темнице, но св. Иоанн III сделал все, чтобы тот получил возможность бежать из заключения к туркам. С тех пор св. Иоанн III стал гораздо осмотрительнее и окружил себя стеной телохранителей[119].

Обсуждая ту или иную проблему, он обычно предлагал высказаться своим придворным, никогда не комментируя их слова. О принятом царем решении вельможи узнавали, что называется, «по факту». Нередко молодые аристократы горячечно выговаривали василевсу претензии на этот счет, но Ватац неизменно хранил мудрое молчание. Опасаясь даже близких родственников, император отодвинул в сторону своих братьев Михаила и Мануила и категорически не желал даровать им высокие чины и титулы[120].

Захватив стратегическую инициативу, никейцы продолжали наступать по всему фронту против латинян. Об опасности, угрожавшей французам в Константинополе, были прекрасно осведомлены на Западе и, в частности, в Риме, где пытались организовать помощь гибнущему Константинополю. В мае 1224 г. папа Гонорий III отправил послание Французской королеве Бланке Кастильской (1188—1252), жене короля Людовика VIII (1223—1226), в котором содержатся следующие строки: «Сила французов на Востоке уменьшилась и уменьшается, в то время как их противники против них серьезно крепнут. Если императору не будет оказана быстрая помощь, то можно опасаться, что латинянам будет угрожать непоправимый ущерб как в людях, так и в средствах». Он настоятельно просил королеву помочь латинянам в Константинополе[121]. Однако в то время Франция активно соперничала с Англией за спорные владения на континенте, и помощь соотечественникам из Парижа поступит еще очень нескоро.

Впрочем, тревоги пока что были преувеличены: Константинополь оставался неприкосновенным до тех пор, пока никейцы не решили вопрос о Фракии. На эту плодородную и богатую местность помимо латинян претендовал Болгарский царь Иоанн II Асень (1218—1241), св. Иоанн III Дука Ватац и Фессалоникийский император Феодор Ангел Комнин Дука. И, разумеется, не случайно – отсюда латинянам могла поступать вооруженная помощь из Европы, и, главное, это был второй (помимо Вифинии) центр компактного проживания греческого населения. Кто подчинит его себе, тот и откроет ворота в Константинополь. Сама логика исторических событий влекла св. Иоанна III во Фракию, и в том же году его войска подошли к Адрианополю (!) под радостные крики горожан.

Однако затем Никейскому царю пришлось столкнуться с сильной армией Эпирского царства, и никейцы уступили Адрианополь Феодору Ангелу Комнину Дуке[122]. К тому времени тот уже захватил Фессалоники, помазался на царство и методично расширял пределы своего государства. Фракийские и македонские города были почти полностью разорены латинскими и болгарскими нашествиями, а потому обреченно признавали на этот раз власть эпирцев, окончательно добивавших их[123].

Нельзя поэтому сказать, что симпатии населения были на их стороне. Феодор завел целый штат царских придворных, но порядки в его дворце были болгарские или варварские, как заметил современник. Кроме того, «самодостаточность» деспота, за которую так ратовал Дмитрий Хоматин, Болгарский архиепископ, встретила сопротивление у другого иерарха – Фессалоникийского митрополита Константина Месопотамита, не признавшего Феодора Ангела Комнина Дуку законным царем[124].

Несложно заметить, что именно поддержка патриарха, резиденция которого находилась в Никее, обеспечила св. Иоанну III Ватацу легитимные основы власти. Дмитрий Хоматин мог сколь угодно долго рассуждать о праве Феодора Ангела называть себя Фессалоникийским царем, но в глазах подавляющей массы византийцев единственным законным Римским императором был только Никейский василевс, которого венчал на царство «Вселенский» патриарх.

Объяснение этому явлению заключается в том, что в среде иерархов Восточной церкви не было и не могло быть даже намека на примирение с Римской кафедрой, помимо всего прочего освятившей тот разгром Византии, который был учинен крестоносцами. Именно Церковь стала носителем национальной идеи, объединителем византийской нации. И в этих условиях подлинным Византийским императором мог стать только тот, кто получил поддержку восточного епископата и монашества, а им был Никейский император[125].

Но перевес в военных силах был пока на стороне Феодора Ангела Комнина Дуки, помимо всего прочего отличавшегося гибким умом и решительностью. Его успехи против латинян вызывали у северных греков восхищение – его называли «могучим Комнином», «вершителем великих дел». Вскоре он захватил Фессалоникийское королевство – несостоявшееся детище давно уже погибшего Бонифация Монферратского и присоединил к своим владениям целый ряд областей Фессалии и Македонии. Но едва Рим, взволнованный успехами эпирского оружия, объявил о Крестовом походе против Фессалоникийского царства, как Феодор тут же направил посольство к папе, заявив о своей покорности Апостольскому престолу. Обрадованный понтифик немедленно отменил Крестовый поход и даже запретил венецианцам покушаться на Диррахий, который много раз безуспешно осаждали латиняне[126].

На некоторое время движение никейцев на север приостановилось, что не мешало Ватацу удерживать за собой контроль над ситуацией и ранее завоеванными областями. А заодно начать операции на Средиземном море против венецианцев и франков, к сожалению, малоуспешные. Даже номинальное подчинение Родоса Никее было крайне болезненно воспринято венецианцами, поскольку этот остров лежал на перепутье разветвленных торговых морских путей. И при их тайной поддержке родосцы поняли мятеж, с которым оказалось очень не просто справиться. Сам император направился с флотом к острову, но потерпел неудачу от армии Льва Гавалы.

Вторая экспедиция под командованием Андроника Палеолога была успешнее – византийцы захватили остров, но не смогли взять крепость, ключ его обороны. После этого венецианцы открыто заключили договор с Львом Гавалой, согласно которому Родос обязывался предоставить венецианским купцам торговые привилегии и направлять ежегодную «ризу» на престол св. Марка в Венецию. А те соответственно признали его независимость.

Хотя Никея не обладала физическими возможностями воевать с могущественной Венецией, все же св. Иоанн III напал на остров Крит, принадлежавший Республике, надеясь на помощь восставших критян. Однако своевременный подход мощного венецианского флота заставил византийцев спешно отступить, а в налетевшей буре их корабли потонули. Все же никейцы завоевали острова Ретимно, Милопотамо, Кастельнуово[127].

Относительная неудача у Крита и Родоса не остановила стратегического наступления на дряхлеющую и стагнирующую Латинскую империю, император которой Роберт Куртене окончательно дискредитировал себя в глазах французской аристократии альковными похождениями. Наконец, оставив Константинополь, он отправился в Афины, где и умер в 1228 г. Его преемником стал 11летний Балдуин II (1228—1261). Слабость Латинской империи стала заметна невооруженным глазом. В этот момент в головах у некоторых французских баронов даже возникла идея объявить регентом Балдуина II Болгарского царя Иоанна II Асеня.

Надо сказать, именно с именем этого царя связан расцвет и пик могущества Второго Болгарского царства. Не казнивший за свое царствование ни одного человека, добрый и благочестивый, но одновременно с этим смелый, решительный, воинственный, хитрый и своенравный, он снискал любовь болгар[128]. Один современник так писал он нем:

«Иоанн Асень, великий и благочестивый царь, сын старого царя Асеня, возвеличил в сильной любви к Богу Болгарское царство больше, чем все предшествовавшие ему Болгарские цари. Он строил монастыри и украшал их золотом, жемчугом и благородными камнями, одарял все святые Божьи церкви многочисленными подарками и проявлял относительно их большую щедрость. Всякий чин духовный, архиереев, иереев и диаконов он наделял многими почестями»[129].

Конечно, Асень с радостью принял это предварительное предложение, пообещав взамен отвоевать у Фессалоникийского царства в пользу латинян Адрианополь, а для гарантии обручил Балдуина II со своей дочерью Еленой. Этот союз мог стать губительным для никейцев, мечтавших о воскресении Византии. И, по их счастью, под влиянием Римского папы регентом малолетнего императора был избран другой человек – уже известный нам по предыдущему изложению прославленный герой Иоанн де Бриенн, которому уже исполнилось 80 лет[130].

Надо сказать, судьба была несправедлива к нему, хотя ее удары постоянно чередовались с совершенно невероятными подарками от этой же капризной дамы. Когда его притязания на царский трон в Киликии рассеялись как дым, он в 1222 г. отправился в Рим, чтобы обсудить с понтификом судьбу своей малолетней дочери Иоланты и самого королевства. Там, к вящему неудовольствию представителей рыцарских орденов, он сумел уговорить папу, что все территории, которые в недалеком будущем будут отвоеваны пилигримами, должны быть присоединены к Иерусалимскому королевству.

Папа соглашался на это предложение при одном условии – что де Бриенн выдаст свою дочь замуж за Фридриха II Гогенштауфена, чья супруга умера буквально несколькими месяцами перед этим. Понтифик полагал, что, став принцемконсортом Иерусалима, Германский король более охотно отправится на Восток, чтобы отвоевать Святой город. Тем более что незадолго перед смертью супруги германец вновь принес понтифику клятву не позднее чем через 2 года возглавить следующий Крестовый поход. Делать нечего, де Бриенн согласился[131].

Из Рима он отправился во Францию, к своему старому другу королю Филиппу II Августу, который хотя и не был рад этой новости, но тем не менее перед смертью, наступившей в 1223 г., оставил своему старому товарищу наследство в размере 50 тысяч марок для поправки дел в Иерусалимском королевстве. В августе 1225 г. граф Генрих Мальтийский (бывший пират Энрико Пескаторе) прибыл в Акру, чтобы забрать 14летнюю Иоланту и доставить ее к будущему мужу. 9 ноября того же года в Бризии состоялась торжественная брачная церемония, которая, увы, не прибавила счастья ни Иоланте, ни ее отцу.

Уже на следущее утро, даже не подумав предупредить де Бриенна, Фридрих вместе с молодой женой отправился по своим делам. А когда расстроенный отец наконецто догнал императорский кортеж, холодно пояснил Иоанну, что никогда не обещал де Бриенну, будто тот останется регентом дочери и после свадьбы. Более того, как выяснилось, Фридрих II присвоил себе наследство, доставшееся де Бриенну от короля Филиппа II Французского, ссылаясь на то, что отныне он сам будет вести дела Иерусалимского королевства.

Однако еще бульшие разочарования ждали отца юной королевы впереди. Вся в слезах, она рассказала де Бриенну, что в брачную ночь супруг на ее глазах соблазнил одну из фрейлин. Разумеется, эта история со всей откровенностью демонстрировала тот факт, что никаких нежных чувств к своей супруге Фридрих не испытывает. Напрасно де Бриенн жаловался папе на императора – тот лишь разводил руками, будучи не в силах чтолибо изменить. После этого германец отправил жену в Палермо, где она и провела остаток жизни, скончавшись в 1228 г. А де Бриенна еще ждали неожиданности: будучи уже пожилым человеком, он в 1224 г. неожиданно вступил в третий брак с Беренгарией Леонской (1204—1237), дочерью короля Кастилии и Леона Альфонса IX (1188—1230), и в апреле 1225 г. его супруга подарила ему дочь Марию де Бриенн (1225—1275), которой судьба уготовила стать в скором времени императрицей Латинской империи[132].

Затем Иоанна чуть было не поставили на Английский престол. Когда же это предложение не прошло, он был востребован в Константинополь, где, как мы знаем, оставался 11летний Балдуин II. Разумеется, де Бриенн с радостью согласился на это предложение[133].

Назначение де Бриенна регентом Латинской империи спутало, конечно, планы Болгарского царя. В ответ разгневанный Асень вступил в союз с Фессалоникийским царем и укрепил его брачными узами, женив Мануила, брата Феодора Ангела Комнина Дуки, на Марии, своей побочной дочери. Однако вскоре эпирцы начали откровенно тяготиться этой «дружбой», поскольку, как выяснилось, они и болгары претендовали на одни и те же земли Фракии, а в перспективе – и на Константинополь.

Весной 1230 г. царь Фессалии выступил с войском против болгар и в апреле этого же года нынешние враги и вчерашние друзья встретились у селения Клокотницы между Адрианополем и Филиппополем. Асень приказал прибить к копью расторгнутый Феодором договор и во главе 1 тысячи половцев смело напал на противника, буквально разметав его. Поражение Феодора Комнина Ангела Дуки было полным, более того, он сам попал в плен и был ослеплен. После этого болгары без труда заняли Адрианополь, Македонию и почти всю Албанию. Отдадим должное Иоанну II Асеню: он был милостив к побежденным византийцам и ничуть не ухудшил их положения новыми податями и налогами. Новым правителем Эпирского (Фессалоникийского) царства стал брат ослепленного царя Мануил Комнин Дука (1230—1237, 1239—1241), женатый на Марии, незаконнорожденной дочери Иоанна II Асеня.

Теперь Второе Болгарское царство проявилось во всем блеске

своей славы: оно имело границу по трем морям и включало в себя кроме дунайской Болгарии Белград и Браничев, Ниш и Вельбуж, Фракию, Адрианополь, Македонию и Албанию. Супруга Сербского короля приходилась сестрой Асеню, во главе Фессалоникийского царства, вернее, его остатков, стоял зять Болгарского царя Мануил[134]. Сам Феодор Ангел Комнин Дука по причине ослепления уже не мог являться императором, хотя все еще исподволь участвовал в Балканской политике. Конечно, у Мануила был уже «не тот» титул, каким владел Феодор Ангел Комнин Дука, а бледная тень былого величия.

Пока болгары воевали с эпирцами, Иоанн де Бриенн в 1229 г. обручил свою малолетнюю дочь Марию с Балдуином II и мог с оптимизмом смотреть в будущее. В 1233 г. он сумел наконецто выступить против никейцев, высадившись в гавани Лампсака. Силы византийцев к тому времени были несколько подорваны войной с Родосом и Венецией, а потому св. Иоанн III решил отступить в Сигриадские леса. Но максимум, что удалось латинянам, – захватить город Пиги вследствие измены одного местного франка. Византийцы заблокировали латинян в захваченной крепости, преградив подвоз продовольствия, и де Бриенну пришлось ни с чем вернуться в Константинополь[135]. Все же регенту удалось нанести грекам несколько сильных ударов, выгоды от которых тем не менее достались не Латинской империи, а венецианцам. Так в 1234 г. Родос признал власть над собой Венецианской республики, равно как и Крит, где в 1235 г. венецианцы сумели разгромить отряд никейцев[136].

Однако новый союз болгар с Мануилом Фессалоникийским был ненадежен. Как человек горячий, Асень вскоре же сам и нарушил договор, желая полностью подчинить Болгарии Фессалоникийское царство[137]. В качестве ответной меры Мануил написал Римскому папе тайное послание, в котором соглашался признать не только духовную, но и светскую власть понтифика над своим царством. Разумеется, он надеялся, что строгий окрик апостолика сможет остановить наступательный порыв болгарина[138].

Одновременно с этим, желая получить помощь из Никеи, Мануил отправил послание патриарху Герману (1222—1240), называя того «Вселенским патриархом», «непреложным вождем христиан во всей Вселенной», прося о посредничестве между собой и св. Иоанном III Дукой Ватацем. Никейская сторона ответила благосклонным согласием, и патриарх даже направил в Эпир своего митрополита для хиротонии новых епископов. Но в скором времени от Фессалоникийского царства остались всего дватри скромных удела, одним из которых правил Мануил Ангел Комнин Дука[139].

В 1235 г. в Галлиполи был подписан мирный договор между св. Иоанном Ватацем и Иоанном II Асенем, предусматривавший союзнические обязательства. По условиям договора Болгарская церковь получала статус «патриархата», находящегося под номинальным главенством Никейского архиерея[140].

Тем не менее ситуация для Никейской империи оставалась весьма тревожной. Было очевидно, что союз с болгарами ненадежен, а латиняне и турки, с двух сторон нависавшие над последним очагом византийской государственности, в любой момент могли начать (или, вернее, продолжить) экспансию. Это был, без сомнения, самый сложный момент в царствовании св. Иоанна III Дуки Ватаца. Хорошо еще, что в данный момент времени ему удалось установить добрые отношения с сельджуками, но оставался Запад, с которым бороться можно было только через Рим. И император тут же предпринял необходимые меры.

Еще в 1232 г., словно предчувствуя грядущие события, св. Иоанн III дал поручение своему патриарху Герману вступить в переговоры с Римским престолом о возможности заключения унии. Правда, это письмо, переданное папе Григорию IX (1227—1241) с проезжими францисканскими монахами, было написано с позиции равноправного собеседника и вовсе не производило впечатления капитуляции. При всем изобилии почтительных фраз и дружелюбных выражений, оно довольно остро ставило вопрос о некоторых латинских новшествах, не приемлемых для греков. Именно этот термин, вместо традиционного «ромеи», использовал восточный архиерей, и это верное свидетельство тому, что Восточная церковь стала считать себя национальной, греческой – знаковый момент, к которому мы еще не раз вернемся.

Довольно смелая дипломатия царя с Римской курией кажется невероятной на фоне почти абсолютного могущества папства в XIII веке и не очень стабильной власти Никейского императора. Но следует учесть то немаловажное обстоятельство, что новый Крестовый поход против никейцев, которым понтифик мог напугать св. Иоанна III Ватаца, все более и более становился фикцией. Со временем сама крестоносная идея стала получать все более расплывчатое содержание. Да и вооруженные соединения Западной Европы начали отвлекаться на другие цели, например, очень много сил отняла Реконкиста в Испании, где сражалось не менее 50 тысяч паломников из всей Европы.

Иннокентий III еще в 1207 г. объявил Крестовый поход против альбигойцев, что проживали в Южной Франции, и он продлился с перерывами до 1229 г. Хотя данное предприятие слабо коррелирует с нашим повествованием, оно интересно сразу несколькими деталями. Так, в первую очередь обращает внимание то, с каким терпением Римский папа Иннокентий III пытался сохранить мир в Европе и убедить альбигойцев оставить свою ересь. Вовторых, тот факт, что даже такой могущественный понтифик, каким являлся этот предстоятель Римской кафедры, имел довольно условное влияние на европейских государей. Должно быть небезынтересно, что когда апостолик передал Французскому королю Филиппу II Августу буллу, в которой торжественно возлагал на того главенство в грядущем Крестовом походе против еретиков, француз ответит контрпредложением.

В краткой записке, направленной папе, он соглашался отправиться в Южную Францию и разгромить еретиков, но при некоторых непременных условиях. Поскольку он в это время вел войну с англичанами, то король потребовал от папы обеспечить ему мирный договор сроком на 2 года с Иоанном Безземельным, обязать французское духовенство собрать необходимые средства для формирования новой армии для войны с альбигойцами. А если вдруг, специально оговаривал Филипп II, во время Крестового похода англичане нападут на его владения, то он вправе направить на них свою «альбигойскую» армию, а папа не должен ему пенять на прекращение крестоносного предприятия. Иными словами, король был готов воевать с еретиками, но за счет Римского епископа (!)[141].

Другие направления движения, никак не сходные с прежними крестоносными маршрутами, демонстрировали германские рыцари. Около 1230 г. они начали свой знаменитый «Drang nach Osten» и почти полностью свернули операции в Леванте. Поэтому папы нередко оказывались бессильными против этого распыления крестоносного движения, не имея под рукой наличных сил для войны с византийцами[142]. Естественно, никейцы этим активно пользовались, что отразилось на характере переписки между царем и апостоликом.

В обратном послании понтифик обращается не к «Вселенскому» или «Константинопольскому патриарху», как раньше, а к «главе Греческой церкви». Вкладывая в это словосочетание свой, конечно, смысл, явно уничижительный. Тон его письма, в целом доброжелательный, тоже оттеняли обычные сетования на отпадение греческих священников от Римской материцеркви и отдание себя светской власти. Оттого, считал папа, вера греков охладела, а священнический сан находится в упадке.

В самом начале 1234 г. легаты папы привезли из Рима второе послание, написанное в том же духе. Они были встречены с честью и имели семь заседаний с греческими епископами по спорным вопросам, в первую очередь о Filioque. Никейцы настаивали на неизменности НикеоЦареградского Символа Веры, и диспут был настолько острым, что решением св. Иоанна III его прекратили. Затем речь зашла об опресноках, но с тем же результатом. Тогда патриарх Герман предложил созвать Вселенский Собор, но легаты не поддержали его, а просто уехали в Константинополь[143].

На Пасху 1235 г. папские послы были приглашены вновь, но уже в город Нимфей, где находилась старинная резиденция дома Ласкаридов. Однако и на этот раз встреча представителей двух Церквей оказалась провальной по результату. Обе стороны высказывали друг другу претензии, и на упрек патриарха Германа, что его имя вычеркнуто из римских диптихов, последовал дерзкий ответ: «Твоего имени никогда там и не стояло, а о предшественниках сам смотри, кто тому виной».

Тогда греческие епископы сообща написали акт о недопустимости опресноков. Латиняне ответили письменным анафематствованием всех тех, кто не признает Filioque, объявили византийцев еретиками и покинули Собор. Восточные архиереи кричали им вслед: «Сами вы еретики!» Дошло до того, что, проигнорировав приказ царя и патриарха, у легатов отобрали вещи и лошадей, пешком отправив в Константинополь[144].

Поскольку примириться с Римом не удалось, св. Иоанну III Ватацу пришлось бороться с мощными, хотя пока еще разъединенными силами. Разочарованный в результатах минувших переговоров, папа призвал Венгерского короля Беллу IV (1235—1270) и Ахейского князя Жоффруа II Виллардуэна (1226—1246) на помощь Балдуину II и отправил Ватацу резкое письмо, требуя от того подчиниться Латинскому императору. Интерес правителя Ахейи более чем понятен: Жоффруа II был женат на Агнессе, дочери Латинского императора Пьера II де Куртене (1216—1217) и считался потенциальным наследником Константинопольского престола.

Ответ св. Иоанна III Дуки не заставил себя ждать. Хорошим литературным языком, но едва сдерживаясь, император достойно ответил папе, позволившему именовать его «знатным мужем Ватацем». «Царству моему подали твое письмо, но царство мое ввиду нелепости написанного полагало, что такое исходит не от тебя, но от “сожительствующего с крайним безумием” и с душой, полной надменности и дерзновения. Таков тот, кто обратился к царству моему, как к какомуто не имеющему имени и бесславному, неизвестному и незнатному, не будучи научен должному ни опытом действительности, ни величием державы нашей. Твое же святейшество украшено и разумом, и рассудительностью, выделяясь из большинства людей».

И далее: «Ты требуешь признать права твоего престола. Отчего нам не потребовать от тебя признания прав тысячелетней Империи Константина и его преемников, бывших из нашей нации, вплоть до нас. Потвоему, мы нигде не царствуем и не правим, а Иоанн из Бриенна тобой рукоположен в цари. По какому праву? Если мы, принужденные насилием, переменили место пребывания, то наши права на Империю и державу мы неизменно и неотступно удерживаем за собой, по милости Божьей. Извещаешь нас о грозном сборе крестоносцев. Благовидным предлогом прикрывается, как всегда, жажда власти и золота. Твоя честь нас наставляет не докучать императору Иоанну Бриенну, для моей же пользы. Нужно тебе знать, что мое царское величество не разумеет, где на суше или на море расположены владения означенного Иоанна, а потому никогда не покушалось на то, что ему принадлежит. Если же речь идет о Константинополе, который мы желаем у него взять, то мы заверяем и объявляем тебе и всем христианам, что никогда не перестанем сражаться и воевать с захватчиками Константинополя. Мы были бы преступниками перед законами природы, уставами родины, могилами отцов и Божьими святыми храмами, если бы из всех сил не боролись за это!»[145] Достойный и убедительный ответ!

Затем – следующая победа, на этот раз дипломатическая: Ватац сумел склонить на свою сторону могущественного Болгарского царя, все еще обиженного отказом латинян признать его регентом Балдуина II. С 1235 г. они начали совместные действия против французов и венецианцев. Вновь замаячила перспектива Грекоболгарского союза, и на этот раз данное предприятие казалось успешным. Оба царя договорились скрепить мирный договор брачными узами, одновременно с этим заключив военный союз против латинян.

В 1235 г. Асень и Ватац вместе с женами появились под стенами осажденного болгарами Галлиполи, занятого венецианским гарнизоном, где произошла помолвка 11летнего царевича Феодора Ласкариса, сына св. Иоанна III, и 9летней дочери Иоанна II Асеня Елены. Затем невеста отправилась в Лампсак, где патриарх Герман в присутствии царицы Ирины совершил торжественное бракосочетание. Болгары получили то, чего так давно добивались от Рима и Константинополя – автокефалии Болгарской церкви и признания ее архиерея патриархом.

В 1235 г. Тырновский архиепископ Иоаким был торжественно провозглашен в Лампсаке Болгарским патриархом, чем наносился тяжелый удар по главе западного греческого духовенства, квартировавшего в Охриде, Первой Юстиниане[146]. Одной пулей Ватац убил двух зайцев: оказал громадную услугу болгарскому клиру и еще более возвысил собственного патриарха, у которого теперь не было конкурентов.

После этого объединенные никейские и болгарские войска начали масштабное наступление на Латинскую империю. Асень захватил почти всю Фракию, а св. Иоанн III Ватац занял Фракийский Херсонес и прилегающую область от Марины до Ганоса. В этом же году Ватац разгромил город Галлиполи, принадлежащий Венеции, и захватил все области между Мраморным морем и Марицей, включая крепость Цурула. А Асень тем временем опустошил Север Фракии, принадлежащий Латинской империи.

В 1236 г. никейцы и болгары подошли к стенам Константинополя. Но тут сыграла свою роль Римская курия. Папа отлучил Асеня от Римской церкви, а венецианцы совместно с войсками Ахейского князя, насчитывавшими 100 рыцарей и более 800 лучников, сумели прорваться к осажденному Константинополю. Затем Иоанну де Бриенну удалось разбить византийское войско на суше, а венецианцы нанесли поражение союзническому флоту на море.

Маятник весов истории качнулся в другую сторону, разрушив одни союзы и создав другие. 22 марта 1237 г. умер Иоанн де Бриенн, и Асень решил, что ему стал не интересен союз с никейцами. Он быстро сошелся с Римом, испросив прощения и получив его, и заключил мирный договор с Латинской империей. Безусловно, он рассчитывал на то, что теперьто французы признают его регентом Балдуина II[147]. Отсюда, как казалось Болгарскому царю, был один шаг к тому, чтобы закрепить свои притязания на Константинополь. Болгарин без какихлибо сомнений порвал соглашение с Никеей и потребовал обратно свою дочь, выданную замуж за царевича Феодора.

К счастью, Болгарский царь не относился к лицам, честно выполняющим свои обязательства – его союз с Римом также оказался недолговечным. Асень вовсе не собирался всерьез признавать главенство над собой Римского папы и вводить в Болгарской церкви латинские обряды. Понятно, что помимо прочих негативных обстоятельств он тем самым резко понижал бы статус Болгарского патриарха, с таким трудом приобретенный 2 года тому назад. Кроме того, как человек толерантный и мудрый, он не спешил предать богомилов казням, как это произошло в Европе с альбигойцами, чем вызвал новый гнев понтифика.

Уже в феврале 1238 г. папа Григорий IX потребовал от Венгерского короля Беллы IV и Латинского императора Балдуина II начать новый Крестовый поход против болгар, после чего дружба Асеня с папой закончилась. К негодованию апостолика, лелеемый им Крестовый поход не состоялся – Асень без труда убедил Балдуина II заключить с ним мирный договор в обмен за обещание оберегать франков от греков.

Удивительно, но в этом невообразимом и непредсказуемом калейдоскопе минутных комбинаций и союзов в выигрыше оказался св. Иоанн III Ватац. Ему удалось миновать рифы политических бурь, рассорить врагов между собой и поддержать высокий авторитет православной царской власти в глазах греков, гордых за то, что их император ни в чем не уступил проклятым латинянам – ни на войне, ни в вопросах веры. И в то же время выбить из рук врагов дипломатическое оружие, продемонстрировав желание идти на разумные компромиссы.

Глава 2. Политические комбинации и возрождение Византийской империи. 6й Крестовый поход

Все же, объективно, положение Никейской империи оставалось очень ненадежным. Продолжалась война за Балканы, и в 1239 г. Асень вместе с франками и половцами начал осаду крепости Цурула. Правда, вскоре болгарин получил известие о смерти своей жены, сына и патриарха Иоакима от моровой язвы. Посчитав это Божьей карой за свои вероломства в отношении византийцев, Асень тут же сжег осадные машины, отвел войско обратно и заключил новый мирный договор с Ватацем[148]. Естественно, соглашение с французами было аннулировано, а дочь Болгарского царя вернулась в Никею, к своему юному супругу.

Увы, это была не последняя дипломатическая комбинация Асеня. Вскоре, испугавшись союза св. Иоанна III Ватаца с Германским королем и нарастающей мощи Никеи, Болгарский царь тайно пропустил через свои земли в Константинополь Балдуина II с армией из 700 рыцарей, набранных в Европе, и 20 тысячами вспомогательных сил. В 1240 г. Асень женился на дочери ослепленного им Феодора Ангела Комнина Дуки, освободил тестя и при его помощи взял Фессалоники, захватив в плен Мануила.

Для поддержания внешней преемственности Эпирский трон был передан сыну Феодора Ангела Комнина Дуки Иоанну (1237—1244). Свергнутый правитель Фессалоники Мануил добрался до Никеи, где принес клятву верности св. Иоанну III. При его помощи он соединился с братьями Константином и Феодором и покорил Фарсал, Лариссу и Платамот. Но тут же решил, что не имеет смысла выполнять слова присяги Никейскому царю, и отложился от св. Иоанна III, заключив мирный договор с латинянами в Пелопоннесе. Впрочем, вскоре он умер, горько раскаиваясь в своем клятвопреступлении[149].

А тем временем Иоанн II Асень в очередной раз действовал посвоему: презрев договоренности с византийцами, он присоединился к латинянам Балдуина II, осадившим многострадальную крепость Цурула. Ее гарнизон возглавлял великий хартулларий Иоанн Петралифа – мужественный и опытный военачальник. Но силы были настолько неравными, что спустя короткое время никейцы сдали крепость. Пленных французы не пощадили, и вместе с великим хартулларием отправили в Константинополь, где продали в рабство соотечественникам.

В качестве ответной меры император св. Иоанн III Ватац во главе сильного войска взял города Лакивизе и Никиат, а затем, доверив свой флот неопытному, к сожалению, в морском деле армянину Исфре, направил корабли против латинян. Как и следовало ожидать, в морском сражении малоопытный византийский флотоводец был разгромлен меньшими силами врагов. На этом военные действия фактически прекратились, и Болгарский царь, исподволь ослабив своего могучего конкурента, поспешил направить к св. Иоанну III посольство с предложением мира, который, конечно, был заключен[150].

Наверняка Болгарский царь на этом бы не успокоился и мог доставить еще много хлопот Никейской империи, но, по счастью для греков, в июне 1241 г. Иоанн II Асень скончался. Его престол достался малолетнему Коломану I Асеню (1241—1246)[151].

Смерть великого Болгарского царя означала начало постепенного упадка Второго Болгарского царства, который заметно ускорился под мощным напором монголотатар. Подчинив своей власти близлежащие степные племена, Чингизхан в 1206 г. был провозглашен на курултае правителем монголов, Великим ханом, после чего принялся за завоевание Северного Китая. Вследствие этого во власти Чингизхана оказались не только обширнейшие территории от Афганистана до Черного моря, но и Великий шелковый путь.

Количество награбленного богатства у Чингизхана намного превышало самые фантастические запросы его подданных, а потому он решил заключить мирный договор с хорезмшахом Ала альДин Мухаммедом II (1200—1220), торговля с которым обещала еще бульшие перспективы. Летом 1217 г. в Хорезм хан отправил к нему трех послов с богатыми дарами и предложением коммерческого сотрудничества. С великой неохотой хорезмшах согласился. Но когда в 1218 г. прибыл первый караван в количестве 450 человек с товарами, некий правитель провинции Отрар, что находится на территории нынешнего Южного Казахстана, не смог побороть искушения и перебил их всех, захватив конечно же товар.

Чингизхан немедленно отправил к хорезмшаху послов с требованием наказать обидчика, но тот лишь казнил нескольких посланников, а остальным обезобразил лица, отослав обратно в ставку великого монгола. Как оказалось, эмир Отрара приходился родным братом матери султана, и та упросила сына пощадить дядю. Война была предрешена…

Весной 1219 г. Чингизхан неожиданным маршем через пустыню появился в тылу хорезмской армии и оказался у Бухары, где нашел союзника. По свидетельству некоторых летописцев, халиф Бухары Ахмад ан Насир (1180—1225) тоже вел борьбу с султаном молодого Хорезмшахского султаната, а потому прибег к помощи монголов. Как утверждают, он даже подарил Чингизхану отряд пленных крестоносцев, но тот, не нуждаясь в них, отпустил рыцарей на свободу. Вернувшись в Европу, те и принесли первые сведения об ужасных завоевателях, не знавших поражений.

Хотя против 150 тысяч монгольских воинов хорезмшах выставил почти 400тысячную армию своих тюрок, успех старательно избегал его. До конца этого и в следующие 4 года монголы покорили практически все города: Самарканд, Нису, Нишапур, Термез, Герат, Пешавар, Газни, Бамиян, Марагэ, Дербент, Астрахань, Хамадан и другие. Сам султан окончил свои дни на одном из маленьких островков Каспия, зато его мать и почти все родственники ответили за все. Султанша окончила свои дни в рабстве, а аристократов монголы, следуя своей традиции, перебили.

Любую попытку сопротивления захватчики топили в крови, на любую обиду отвечали стократно. Когда преемник Мухаммеда II его сын Джелад адДин (1220—1231) казнил 400 пленных монголов, привязав их к хвостам лошадей и протащив на утеху толпе, Чингизхан перебил всех пленных тюрок[152].

Конечно же, завоевания Чингизхана не остались незамеченными для сирийских христиан. Они много слышали о том, что хотя сам владыка монголов является язычником, тем не менее любил советоваться с христианским и мусульманским духовенством, причем откровенно предпочитал первых. Более того, многие его сыновья и близкие родственники женились на христианках, а потому пронесся слух, будто бы Господь посылает гибнущему Леванту надежного союзника. По крайней мере, папа Гонорий III в одном из своих писем от 20 июня 1221 г. прямо говорил о войске, которое идет с Дальнего Востока для спасения Святой земли.

Впрочем, последующие события несколько пошатнули веру в столь счастливый итог. Получив отступное от атабека Азербайджана Узбека (1210—1225), монголы в феврале 1221 г. вторглись в Грузию, и при Хунане, чуть южнее Тифлиса, почти тотально уничтожили армию царя Георгия IV (1213—1223), сына царицы Тамары Великой (1177—1213). Как выяснилось, никакой разницы между христианами и лицами других вероисповеданий монголы не знают. Затем захватчики сокрушили Кавказ, прошли через Каспийские ворота, разгромили половцев, а 31 мая 1222 г. нанесли тяжелейшее поражение объединенному войску русских князей на реке Калка. Развернувшись, монголы прошли через Крым, и, возвращаясь на Восток, уничтожили войско волжскокамских булгар и разграбили их страну[153].

Смерть Чингизхана в 1227 г. на 66м году жизни ничуть не остановила татарскую экспансию. Предвидя возможные конфликты между близкими ему людьми, великий завоеватель заранее разделил Империю между своими четырьмя сыновьями. Старший, Джучи (1182—1227), получил в удел степи Северного Приаралья и кипчакские степи западнее Волги. Второй сын, Чагатай (1185—1242), умерший в 1242 г., взял в правление всю степную зону каракитаев близ Или, ИссыкКуля, Верхней Чу и Таласа, а также Кашгарию и Трансоксиану. Третий сын, Угедей (1186—1241), наследовал земли восточнее и северовосточнее Балхаша, район Эмеля и Тарбагатая, Черного Иртыша и Урунгу. Наконец, четвертый, младший сын Тулуй (1186—1232), как наследник отцовского очага по монгольскому обычаю, взял себе владения в районе между Тулой, Верхним Ононом и Верхним Керуленом. Весной 1229 г. курултай, или общее собрание монгольской знати, на берегу Керулена подтвердил волю покойного Чингизхана, назначив Великим ханом Угедея (1229—1241)[154].

Новый правитель, действительно самый умный из всех потомков великого монгола, вынужден был сразу же продемонстрировать свою силу. Он, по сути, заново завоевал Иран, где в последние годы находился самый опасный враг его отца ДжелаладДин, который за несколько лет, выпавших ему, сокрушил Кирман, Фрас, Персидский Иран и Азербайджан. Фактически ДжелаладДин частично восстановил Хорезмийскую империю, пользуясь тем, что основные силы монголов были заняты Китаем. Правда, его поступки далеко не всегда были логичны. Так, в скором времени ДжелаладДин рассорился с правителями Иконийского султаната и Дамаска, которые, соединившись, нанесли ему тяжелое поражение в 1230 г. при Эрзинджане. В этотто момент Угедей и начал свое вторжение в земли непокорного эмира.

Зимой 1230—1231 гг. 30тысячное монгольское войско под командованием полководца Чормакана вторглось в Хорасан и Рей. ДжелаладДин просто не успел собрать войско для отражения этой атаки и был вынужден бежать, как некогда его отец, от монголов. Местом его последнего пребывания стала Муганская долина, где 15 августа 1231 г. он был убит безвестным курдским крестьянином. А монголы прошлись через Азербайджан, а затем разместились на северозападе Персии, где Чормакан почти 10 лет оставался представителем своего хана[155].

Это были далекие от спокойствия и мира годы. В Азербайджане монголы захватили Маргу, а затем подвергли страшному разорению Диярбакыр и Эрбиль. В Закавказье они разрушили Гянджу, после чего вновь вторглись в Грузию и заставили царицу Русудан (1223—1245) бежать из Тифлиса в Кутаис, район же Тифлиса стал монгольским протекторатом. В 1239 г. Чормакан захватил у Великой Армении некогда принадлежавшие Грузии города Ани и Карс. После этого грузинские аристократы, как вассалы, обязались служить в армии монголотатар.

Следует отметить, что и сам Чормакан, и его преемник Байнджунойон, занимавший свою должность с 1242 по 1256 г., также весьма лояльно относились к христианам. Более того, в 1233 г. Угедей отправил к Чормакану некоего сирийского христианинанесторианца по имени Симеон, прозванного сирийцами Раббаната, которого поставил главным эмиссаром по делам его единоверцев. Тот привез рескрипт Великого хана, согласно которому категорически запрещалось убивать и притеснять христиан, признавших власть монголов. Поскольку же полномочия СимеонаРаббанаты были чрезвычайно широки, то многие тысячи христиан были освобождены от рабства и иных невзгод. В мусульманских городах начали в скором времени возводить храмы, погребать умерших с чтением Евангелия, с крестами, свечами и песнопениями[156].

Как и его предшественник, Байнджунойон не сидел без дела и уже в 1242 г. захватил Эрзерум, фактически начав войну с КейХосровом II (1237—1242). 26 июня 1243 г. он разгромил уже войско самого султана, после чего КейХосров II вымолил себе титул вассала Великого хана[157].

В это же время другая часть монголов направилась через донские степи на Запад, где новые пришельцы нанесли страшное поражение половцам, стремительно убегающим от них, и переправились через Истр. Многие европейские правители посчитали за благо нанять остатки половцев на свою службу; не стал исключением и св. Иоанн III Ватац. Одну часть беглецов он расселил во Фригии, вторую – в Македонии и Фракии[158].

Затем вектор нападения татар изменился на Северозапад. В 1236—1241 гг. были завоеваны Волжская Булгария и многие княжества Руси. В 1241 г. внук Чингизхана Батухан (1241—1256) или Батый вторгся в Польшу и Чехию, а его полководец Субудай – в Венгрию. По обыкновению, количество собранного европейцами войска компенсировалось теми разногласиями и сумятицей, которые возникали сразу же. Одни были преисполнены страхом, другие легкомысленно полагали, что при виде венгерского войска враги дрогнут и бросятся отступать, как будто вся предыдущая история монгольских походов была Венгрии совершенно неизвестна. Наконец на Пасху, 31 марта 1241 г., соперники впервые встретились друг с другом; начались военные действия.

Венгерский король Белла IV, командовавший армией, приказал начать атаку, и его рыцари рванулись вперед. Однако монголы, верные своей исконной тактике, забросали венгров стрелами и, избегая фронтального столкновения, ушли за реку Тиссу. Полагая, что победа уже у него в рука, король отдал приказ становиться лагерем перед рекой, чтобы завтра продолжить бой. Ночью к венграм из стана врагов перебежал русский воин, который поведал им, как монголы будут утром атаковать их. Белла IV срочно отрядил своих рыцарей к месту переправы, и когда враги начали ее, венгерские рыцари отбросили татар, многих умертвив. Празднуя победу, латиняне вернулись в своей лагерь, беззаботно проспав всю ночь.

Но утром, 11 апреля, их ждало жестокое кровавое похмелье – монголы установили напротив моста катапульты и их выстрелами смели стражу, должную охранять переправу. Затем, вскочив на коней, степняки напали на венгров. Надо отдать должное – едва проснувшись, рыцари схватились за оружие и попытались остановить атакующего врага. Однако сказался перевес в силах и общая дезорганизованность – контратака захлебнулась. В скором времени пал магистр тамплиеров, принявший участие в битве, а брат Венгерского короля едва не попал в плен.

Отступая, венгры поспешили в свой лагерь, однако монголы, окружив его, продолжали обстрел защитников из луков, нанеся рыцарям тяжелый урон. В отчаянии венгры попытались прорваться, и монголы предоставили им эту «возможность», продолжая истреблять врагов на всем протяжении их бегства, когда последние отряды утратили последнюю организацию и дисциплину. Наконец, беглецов прижали к какомуто болоту, где и погибли их последние остатки. Помимо прочих, смерть на поле боя приняли архиепископ Сплитский Хугрин, епископы Матфей Эстергомский и Григорий Дьерский, а также множество прелатов и монахов.

Сам король смог убежать к Австрийскому герцогу Фридриху II Бабенбергу (1230—1246), где надеялся при помощи половцев хана Котяна (?—1241) реваншироваться в новом сражении. Однако австрийцы не верили половцам и просто умертвили их хана, после чего последняя попытка сопротивления татарам была уничтожена их собственными руками. Правда, герцог не остался внакладе: за кров, который он предоставил Венгерскому королю, он обязал того выплатить ему 10 тысяч монет и занял три венгерские области.

А монголы растекались широкой бурной рекой, безжалостной и беспощадной, по Венгрии, захватывая пленных и умершвляя всех тех, кто не представлял ценности. Современники описывали, как их жены, ни в чем не уступая мужья, избивали мечами венгерских женщин и детей. А юные татары, беря пример с отцов и матерей, тренировались сносить головы своим жертвам одним ударом. Наконец, пресытившись жертвами и добычей, монголы сделали привал на задунайских землях, сложив неподалеку от своего лагеря страшный вал из тел убитых ими людей.

В мае 1241 г. король Белла IV вернулся на родину, но любые попытки организовать сопротивление монголам оставались тщетными; пришлось отступать все дальше и дальше на Запад. Венгрия осталась лежать разоренной и обезлюженной…[159]

Попутно пострадали Хорватия, Сербия, Болгария, также подвергнувшиеся страшному разорению от монголов, свернувших в сторону от Венгрии. В целом монголотатары захватили все территории вплоть до Нижнего Дуная. Сами болгары избежали поражения только благодаря инициативному предложению выплачивать татарам дань, которую они ежегодно вносили хану с 1242 по 1300 г. Монгольское влияние было достаточно сильным и долгим, чтобы Болгария навсегда потеряла лидирующее положение на Балканах, где теперь господство вновь перешло к византийцам[160].

Здесь следует немного остановиться и отметить ту особенность создавшегося на руинах Руси Кипчакского ханства, что, в отличие от Персидского ханства и Китая, завоеванного монголами, местные завоеватели сумели какимто образом не ассимилироваться с местным населением. «Они, – как справедливо отмечают исследователи, – остались подданными “хана Кипчака”, т.е. наследниками, тюркской орды этого имени, простыми продолжателями дел этих тюрок“куманов”, или половцев, без прошлого и без памяти, чье пребывание в русской степи в конце концов осталось для истории как бы не бывшим».

Более того, принятие «кипчакскими» монголами в скором времени Ислама привело лишь к еще большей изоляции этой ветви монголов. Она не только не приобщила их к культуре Египта или Ирана, но, напротив, превратила в чужаков, которые живут временно и вскоре должны исчезнуть[161].

На фоне этих событий св. Иоанна III не испугал ни отказ генуэзцев от союзнического договора, ни известия о приближающихся венграхкрестоносцах во главе с Латинским императором Балдуином II. Было совершенно ясно, что, даже получив некоторый успех, это наступление не могло быть продолжено стратегически. Как ни в чем не бывало он начал наступление из Никомидии и занял Харакс, Дакивизу и Никитиат. Переманив на свою сторону отдельные отряды наемников, сражавшихся у болгар, и присоединив к ним половцев, св. Иоанн III вступил во Фракию.

Против него располагались войска Эпирского царя Иоанна. Император без особого труда победил его, и тот добровольно сложил с себя царский титул, назвался «деспотом» и признал над собой власть Никейского императора. Без сомнения, этот поход 1242 г. мог стать вершиной царствования св. Иоанна III Ватаца, мечтавшего присоединить к Никее всю Македонию. Но в самый разгар кампании он получил сообщения от сына Феодора Ласкариса о том, что на соседние сельджукские государства напали неизвестные им татары[162].

Потерпев поражение в 1243 г., султан КейХосров II втайне мечтал избавиться от этой щемящей его душу вассальной зависимости от монголов и срочно запросил помощи у Никеи. Желая разузнать все на месте, император направился в Триполис для переговоров с ним. Он пообещал в целом оказывать туркам содействие, но не сделал ничего конкретного – и весьма мудро, поскольку в противном случае участь Никейского царства оказалась бы незавидной. Зато теперь его тыл был защищен сельджуками, причем и монголы не могли вменить ему это соглашение в вину, поскольку оно не предусматривало совместных действий против них со стороны византийцев; это был исключительно мирный договор, а не военный союз[163].

Интересно, но это был не единственный маневр, обезопасивший Никею от татарского нашествия. Опасаясь, что монголы вступят в соглашение с Римом, царь направил к папе послов, в очередной раз намекая на возможность заключения унии. И когда в Рим действительно прибыли послы монголотатар, предлагавшие апостолику начать совместные действия против св. Иоанна III Дуки, понтифик под благовидным предлогом отказал им. Кроме того, для обеспечения безопасности своей державы св. Иоанн III построил сеть крепостей в горах с хорошим запасом вооружения и снабдил их крепкими гарнизонами. Таким образом, восточная граница Никейской империи была обезопашена.

Теперь император получил возможность вновь обратить свой взор на Балканы, тем более что вследствие слабости прежних соперников перед ним открывались широкие и ясные перспективы. Благодаря своей выверенной дипломатической игре св. Иоанн III Ватац вскоре приобрел мощного и надежного союзника – Германского императора Фридриха II Гогенштауфена, самого активного, непримиримого врага Римского папы и папской политики. Впрочем, стратегия Фридриха не отличалась от той, которую демонстрировали его преемники. По тонкому замечанию одного исследователя, «в каком бы положении ни находилась Германская империя, для главы ее едва ли было возможно не вступить в войну с постоянно агрессивным папством, с его постоянно заявляемыми претензиями на территорию Италии и на церковную юрисдикцию над всем миром»[164].

Разумеется, император германцев был далек от того, чтоб считать источником своей власти Римскую кафедру. И хотя традиционно для своих современников утверждал, что в законодательстве и судопроизводстве вдохновляется Божеством и является наместником Христа на земле, однако обоснование этого тезиса искал не в Священном Писании, а в своде законодательства императора св. Юстиниана Великого. В его сборнике актов «Liber augustalis» присутствуют следующие характерные строки: «После грехопадения природная Необходимость, так же как и божественное Провидение, создали царей и князей, которым поставлена задача быть властителями жизни и смерти для своих народов, устанавливать, какими должны быть состояние, удел и положение каждого человека, являясь как бы вершителями божественного Провидения».

И совершенно справедливо замечено, что эта традиционная для короля миссия была сформулирована не словами Писания или патристических текстов, но почти целиком и полностью заимствована у одного языческого Римского императора, который писал: «Разве я не был избран, чтобы действовать как наместник богов на земле? Я – властитель жизни и смерти для народов. Решение того, каковы будут удел и положение каждого человека, отдано в мои руки. И что Фортуна уготовила каждому смертному, она объявляет моими устами»[165].

Нельзя, разумеется, на этом основании говорить об антиклерикализме Фридриха. А его неприятие папской политики вмешательства в дела европейских государств никак нельзя отождествлять с борьбой против Церкви. Как известно, эта протестная тенденция не обошла стороной практически ни одного из крупных государей Западного мира. Другое дело, что никогда ни до него, ни после Римское папство не сталкивалось с таким могущественным, умным и предприимчивым государем, как Фридрих II Гогенштауфен[166].

Разумеется, эта цельная и сильная натура не пожелала оставлять ситуацию в том виде, в каком она сформировалась еще в годы его тревожного детства. Как повествуют летописцы, уже на своей коронации Фридрих, 21летний юноша, откровенно дал понять, что не намерен становиться слепым орудием в руках Рима. Именно он положил начало традиции независимости Германии от Апостольского престола[167].

Не желая слыть послушным слугой Римской кафедры, король вступил в незримую борьбу с папой, и точкой приложения разновекторных сил стал Крестовый поход, к которому понтифик упорно на протяжении многих лет склонял Фридриха, а тот под любым предлогом отказывал в удовлетворении его желаний. Да, поскольку клятва императором на сей счет была дана, ее нужно выполнять. Но оставался неурегулированным вопрос времени начала похода короля.

В какойто момент понтифик сумел вырвать у Фридриха обещание, что тот выступит не позднее весны 1225 г. Однако в марте 1224 г. германец попросил перенести начало мероприятия в связи с волнениями мусульман на Сицилии. И действительно, в 1222—1223 гг. ему пришлось не раз вступать в схватку с сарацинами. С великим трудом удалось убедить перенести Гонория III крестоносное мероприятие на лето 1227 г. За это король обещал снабдить крестоносцев Востока средствами в размере 100 тысяч унций серебра, предоставить Великому магистру Тевтонского ордена Герману фон Зальцу (1209—1239) флот из 150 судов и набрать за свой счет 1 тысячу рыцарей, которых эти корабли и должны перевезти в Акру[168].

В действительности даже теперь Фридрих II не собирался воевать, находя это занятие неумным и чрезвычайно затратным. За спиной у папы он одновременно вступил в тайную переписку с Иоанном де Бриенном и альКамилем. Султан Египта в то время был сильно озабочен столкновениями с братом – эмиром Дамаска альМуаззамом, установившим союз со свирепыми хорезмийцами, вытесненными из Средней Азии татарами. И вот сейчас египтянин предложил королю отдать Иерусалим и Палестину в обмен на помощь против брата. Конечно, представить себе еще во времена 3го Крестового похода такую ситуацию, когда призыв к крестоносному движению шел не от христиан Леванта, а от сарацин, было немыслимо. Тем не менее жизнь сложнее и многообразнее любых теорий. А потому альКамиль, опасавшийся брата пуще пилигримов, в конце 1227 г. передал предложение Фридриху II участвовать в войне против эмира Дамаска, которому фактически принадлежал Иерусалим, и его союзников из Хорезма.

Однако наступал срок начала Крестового похода, оговоренный с Римским епископом. К тому времени кафедру Святого Петра занимал человек с куда более завышенной самооценкой, чем покойный Гонорий III – тот скончался в марте 1227 г. Новый папа, Григорий IX, человек несгибаемого характера, ясного ума, имел четкие убеждения о роли папства во Вселенной, почерпнутые из общения с покойным дядей – понтификом Иннокентием III. Суровый и аскетичный, он никак не мог любить сибаритаимператора, а потому Фридриху нужно было поторопиться, чтобы не доводить дело до беды.

Не распространяясь о своих предварительных договоренностях с альКамилем, опасаясь быть отлученным от Церкви за несоблюдение крестоносной клятвы, но и не получив папского благословения на поход (!), 8 сентября 1227 г. Германский император отплыл из Бридзи вместе со своим товарищем ландграфом Людвигом VI Тюрингским (1217—1227), но через несколько дней оба заболели холерой. Пришлось срочно приставать к берегу, хотя несчастный Людвиг скончался еще в море. Фридрих срочно отправил письмо в Рим, в котором обещал, если Господь дарует ему выздоровление, выступить в Крестовый поход не позднее марта следующего года. Но папу Григория IX эта история не растрогала, и 29 сентября 1227 г. он торжественно анафематствовал Германского императора. А в ноябре того же года торжественно повторил отлучение в Соборе Святого Петра[169].

Но лишь совершив этот неприятный для германца акт, папа понял, насколько ошибся. Идея Крестового похода все еще висела в воздухе, не находя конкретного организатора. А поскольку Фридрих был отлучен от Церкви, возглавить поход пилигримов ему было никак нельзя. Разумеется, на меньшее Гогенштауфен и не претендовал – он привык быть первым везде и всегда!

В полной противоположности импульсивному папе Фридрих II разослал по всем христианским землям свое письмо, в котором ясно, здраво и логично объяснил свое положение и причины неучастия в войне против неверных. Все – и тон письма, и его содержание пришлись по душе современникам. Дошло до того, что когда на Пасхальной службе 1228 г. папа Григорий IX начал проповедь с нападок на императора, жители Рима возмутились. Более того, апостолика изгнали из Рима (!), и он был вынужден искать спасения в Витербо, откуда продолжал свои обличения. Положение понтифика было незавидным: Крестовый поход он уже объявил, но прекрасно осознавал, что если Гогенштауфен не возглавит его и не вернется оттуда победителем, это будет означать моральную смерть папства[170].

Если бы Фридрих играл эту партию пассивно, то вслед за «приобретением» анафемы он мог потерять и права на Сицилийскую корону – ведь остров попрежнему считался собственностью Римской кафедры. Но император был опытным игроком, а потому сделал еще более ловкий ход: невзирая ни на какие анафемы и гневные бормотания Римского епископа, 28 июня 1228 г. отплыл в Святую землю. Общественное мнение тут же склонилось в его сторону. По Европе пронеслась целая серия пророчеств, будто именно Фридриху даровано Богом вернуть Иерусалим христианам, и когда король прибьет свой щит к сухому дереву, проклятому Христом, оно немедленно расцветет. Явно не в пользу Григория IX императора сравнивали со Спасителем, гонимым первосвященником Каиафой[171].

Однако ситуация за это время существенно изменилась. От приступа дизентерии скончался враг альКамиля альМуаззам, вследствие чего султан перестал нуждаться в военной помощи императора. Понятно, что условия договора, которые теперь обсуждались между Египтом и Гогенштауфеном, существенно изменились не в пользу германца[172]. Впрочем, отношения между двумя монархами все равно стали к тому времени столь тесными, что доверенное лицо султана ФахрадДин был произведен Фридрихом II в рыцари в знак дружбы[173].

А в марте 1228 г., как уже говорилось ранее, при родах умерла королева Иоланта, даровав жизнь своему сыну Конраду IV (1228—1254), будущему королю Германии, Иерусалима и Сицилии. Теперь Фридрих Гогенштауфен автоматически из короля Иерусалима переходил в статус регента своего сына, по факту рождения ставшего наследственным монархом Святого города. Но эти обстоятельства не смутили Фридриха. 21 июня 1228 г. он прибыл на Кипр, сместил Иоанна д’Ибелина Старого (1179—1236), сына прославленного защитника Иерусалима Балиана II д’Ибелина (1142—1193), регента юного короля Генриха I (1218—1253), и подтвердил свои права на доходы от острова.

Как говорят, встреча двух правителей происходила крайне бурно. Д’Ибелин отличался смелым характером и не собирался уступать вместе с регентством еще и Бейрут, пожалованный ему в 1197 г. королем Иерусалима Амори II (1197—1205) и королевой Изабеллой I (1192—1205). Он открыто заявил, что подчинится лишь приговору Совета баронов Леванта, а до тех пор никакое решение императора не является для него легитимным[174].

Разумеется, все эти комбинации носили временный характер. И когда Фридрих II прибыл в Акру, Иоанн д’Ибелин тут же отправился в Бейрут, чтобы убедиться в способности города противостоять в случае необходимсти штурму германцев. После этого Иоанн потребовал назначить заседание Высокого суда, чтобы оспорить действия Фридриха II на Кипре.

В это время в Левант пришли известия о том, что папа вновь отлучил императора от Церкви, после чего многие бароны, патриарх Иерусалима Герольд, магистры тамплиеров и госпитальеров высказали вслух сомнения в действенности клятвы, которую они принесли ранее Фридриху II. Лишь рыцари Тевтонского ордена сохранили ему верность. Даже с учетом того, что вскоре к императору прибыло небольшое подкрепление в количестве 500 рыцарей, эти соединенные силы были слишком малы для активных боевых действий. А потому Фридрих решил вести борьбу за Крест дипломатическими средствами. На его счастье, благоразумный альКамиль мыслил точно так же[175].

В скором времени германец вернулся к тайным переговорам с альКамилем и ФахрадДином, подкрепляя свои письма маневрами крестоносной армии из Акры в Яффу по пути короля Ричарда Львиное Сердце. Поскольку в это время альКамиль вместе с братом альАшрафом, правителем Джазире, осаждал Дамаск, где скрывался их племянник анНасир Дауд, сын покойного альМуаззама, присутствие Гогенштауфена с небольшой, но профессиональной армией становилось серьезным фактором, который нельзя было не учитывать.

АнНасир Дауд уже обратился за помощью в Хорезм, и если бы Фридрих II решил стать его союзником, дела братьев могли обернуться совсем плохо. Пришлось срочно менять условия, на которых император согласился бы на нейтралитет. Незаменимый ФахрадДин пытался урезонить германца, пытаясь сохранить за своим господином Палестину, но король открыл ему, что без возврата христианам Святого города никакие договоренности не образуются. Послудругу он доверительно пояснил, что Иерусалим, как таковой, лично ему не нужен. Однако город имеет большое значение в его борьбе с Римским папой. И в скором времени альКамиль согласился на предложение Фридриха[176].

18 февраля 1229 г. было подписано соглашение, согласно которому султан обещал 10 лет хранить военный нейтралитет, вернуть христианам Иерусалим, Вифлеем и Назарет в обмен на помощь в защите от внешних врагов, если таковые объявятся. Кроме того, к пилигримам отходил коридор, по которому можно было добраться до Яффы через Лидду и Западную Галилею вместе с городами Монфор и Торонто, а также оставшиеся мусульманские районы вокруг Сидона. Храм Гроба Господня, естественно, переходил в руки христиан, но Храмовая гора с «Куполом скалы» и мечеть альАкса – святыни Ислама оставались в руках турков. Султан даже разрешил восстановить стены Иерусалима, но эта уступка распространялась лично на Германского императора[177].

Это была уникальная дипломатическая победа: впервые за 40 лет Иерусалим вновь стал христианским. Причем сделал это в одиночку дважды отлученный от Церкви король, не проливший ни капли крови! Хотя конечно же далекий от того, чтобы его называли «святым».

17 марта германская армия вошла в Святой город, уже полностью к тому времени очищенный от мусульман. А 19 марта 1229 г. Фридрих II собственноручно возложил на свою голову королевский венец Иерусалима в храме Гроба Господня, а затем обратился с манифестом ко всем жителям Земли. В нем Гогенштауфен сравнивал себя с Ангелами, которые занимают промежуточное положение между людьми и Богом, а также с Израильским царем святым Давидом (1005—965 до Р.Х.), который, как известно, считался предвестником Христа, священником и пророком.

Это известие, дошедшее в Рим, окончательно вывело папу из себя. В новой энциклике Великой курии говорилось, что, самолично короновав себя, Фридрих II дерзнул совершить процедуру, сходную с Литургией. В состоянии крайнего раздражения понтифик писал одному своему контрагенту, желая представить Гогенштауфена в самом невыгодном свете: «Этот царь пагубы, как мы можем доказать, открыто заявляет, что мир был обольщен тремя обманщиками: Иисусом Христом, Моисеем и Мухаммедом, и двое из них умерли в почете, третий – на кресте. Мало того, он утверждает, что только дураки могут верить, будто девственница могла родить от Бога, Творца Вселенной; он говорит, наконец, что человек должен верить только тому, что может быть доказано силой вещей или здравым смыслом»[178].

Впрочем, недовольство высказал не только папа. Тамплиеры и госпитальеры были возмущены тем, что часть святынь по условиям договора осталась в руках неверных. А местные бароны, крайне озабоченные центристскими тенденциями Фридриха II, отказывались признать его своим господином: ведь он короновался Иерусалимским королем без консультаций с ними, будучи на тот момент всего лишь регентом своего малолетнего сына. «Насколько легитимна его коронация в этом случае?» – спрашивали они друг друга. Нет никаких сомнений, что для вопрошавших этот вопрос носил исключительно риторический характер. Разумеется, с учетом новых обстоятельств султан начал всерьез подумывать о расторжении договора и с большим трудом дал убедить себя сохранить его условия[179].

Более того, пользуясь отсутствием императора, мстительный папа организовал военное вторжение в Южную Италию с целью захвата Сицилии, чем вызвал шок и осуждение всей Европы. Что ни говори, но Фридрих II являлся крестоносцем и совершил беспрецедентный подвиг. Ни для кого не было тайной, что понтификом двигали исключительно своекорыстные интересы и жажда наживы[180]. Даже враги не могли не признать, что Гогенштауфен был и остается верным католиком; мало найдется людей, настолько преданных Богу и Церкви, сделавшего много доброго и очень желавшего спасти свою душу[181].

Тем не менее в понедельник, 19 марта, в Иерусалим прибыл архиепископ Кесарии, наложивший на город интердикт. Естественно, Фридрих II пришел в бешенство от такого оскорбления и, бросив восстановительные работы, со своими солдатами отправился в Акру, но и там его не ждали овации и цветы. Генуэзцы и венецианцы негодовали по поводу преференций, которые император предоставил своим союзникам пизанцам. А местные бароны окончательно уверились в том, что коронация германца была незаконной.

По этой причине император пошел на некоторый компромисс. Он созвал представителей местной элиты, чтобы отчитаться в своих успехах, а попутно объявил о скором отъезде. В качестве своих бальи он оставлял Балиана Сидонского и Вернера фон Эгисхайма по прозвищу «Гарнье Немец». Что, впрочем, не помешало горожанам забросать его эскорт навозом и грязью[182].

Многим не понравилась и религиозная толерантность германца. Дошло до того, что одним из обвинений в его адрес (заочных, разумеется) являлось беглое знание арабского языка. Понимая, что в Иерусалиме его ничто более не держит, Фридрих II отправился домой, лишь чудом избежав засады, устроенной тамплиерами, и 10 июня 1229 г. оказался в Бриндизи[183].

Там ему пришлось воевать с папскими войсками, гордо несшими на своих знаменах изображение ключей (герб Римского епископа), и применять против них сарацинские полки, специально нанятые для войны с понтификом. Сицилия и Южная Италия покрылись кострами военных сражений, и христиане с ужасом решали важнейший для себя вопрос: чью власть – папы или императора – признать над собой? Лишь в ноябре 1229 г. магистр Тевтонского ордена доставил Фридриху II радостные вести о том, что Римский епископ готов подписать с ненавидимым им императором мирное соглашение[184].

В не лучшем положении оказался и султан, которого осудили собственные имамы. Никто не желал слушать его объяснений относительно того, почему и как Святой город перешел в руки Германского императора[185].

Между тем этот прецедент мог иметь при бульшем желании остальных современников далеко идущие последствия, демонстрирующие религиозную толерантность народов и их правителей, демонстрировавших прекрасные примеры. Как рассказывают, осматривая храмы и мечети Иерусалима, Фридрих II зашел в мечеть альАкса, где обнаружил католического священника с Евангелием в руках. Реакция императора была мгновенной – он повернулся к сопровождающему его сарацину и произнес: «Если еще один франк войдет сюда без разрешения, я прикажу снести ему то место, к которому у него крепятся глаза. Ведь султан по милости отдал нам наши храмы. И никто не смеет переступать установленных границ»[186].

Император отбыл к себе на родину, но едва его след остыл, как на Кипре началась междоусобная война. А осенью 1229 г. в Акру прибыла королева Алиса Кипрская и предъявила права уже на Иерусалимскую корону. Конрад, сын Фридриха II, заявила она, не имеет права считаться королем Святого города, поскольку до сих пор не прибыл в него, дабы принять присягу от подданных. А потому Высокий суд просто обязан признать законным правителем Иерусалима именно ее.

Увы, Суд отказал ей в этой чести, поскольку было совершенно немыслимо полагать, будто бы малолетний мальчик отважится на опасное и далекое путешествие, чтобы только соблюсти необходимые формальности. Но для успокоения совести судьи отправили посольство к Фридриху II, рекомендовав доставить Конрада сюда в течение года. Ответ императора был хладен и короток – он заявил, что поступит так, как сочтет нужным, и в свое время[187].

Так закончился 6й Крестовый поход, не оправдавший замыслы Римской курии, зато вернувший христианам Иерусалим. Поняв, что взаимная борьба привела к обоюдному истощению и не принесла никаких дивидендов, вчерашние враги попытались найти повод для скорейшего примирения. В первую очередь Фридрих, желая избавиться от анафемы, пошел на многие уступки, но тем не менее примирение папы и императора шло долго и тяжело. Наконец, в июле 1230 г. оба противника встретились за обедом в Риме.

Как утверждают, вначале ситуация выглядела довольно напряженной, но постепенно император, гений коммуникабельности, разговорил папу, которому, конечно, льстило, что сам император явился к нему[188]. Апостолик смирил гнев на милость и вполне дружелюбно оповестил Фридриха II, что утверждает его договор с альКамилем. Так «ученик Мухаммеда» снова стал «любимым сыном Церкви»[189].

Однако радость Гогенштауфена длилась недолго, и когда в 1235 г. папа Григорий IX объявит новый Крестовый поход, то публично заявит, что именно Фридрих II Гогенштауфен является самой серьезной помехой на пути крестоносцев[190]. В 1236 г. без всякого смущения папа Григорий IX вновь напомнил Фридриху II, что именно Апостольский престол передал ему власть меча и царство, и Рим вовсе не собирается отказываться от своих собственных верховных прав на Империю. Иными словами, Германскому императору недвусмысленно дали понять, что он – ленник понтифика. «В пику» королю апостолик установил даже особый обряд папской интронизации – новый понтифик отныне садился на трон с короной на голове в виде земного круга. В близких к Римскому епископу кругах эта корона называлась «императорским украшением»[191].

В таких условиях Гогенштауфен вполне естественно для себя искал союзника, которого с ним объединяют не только враги, но и сходство убеждений. А им был не кто иной, как св. Иоанн III Ватац. Хотя Рим и французы негодовали на него, но в целом Фридрих II придерживался той же «грекофильской» политики, которую избрали еще Конрад III и Генрих IV, дружившие с Комнинами против норманнов и Рима[192]. Правда, теперь их место заняли уже греки.

Эта прямая политика не могла не провоцировать Римского епископа на ответные меры; и наоборот. В 1237 г. произошло неудачное восстание ломбардцев, которых Фридрих II безжалостно разгромил. Для понтифика это был очевидный сигнал тому, что может ожидать уже и его самого в случае неудачи. Следующим этапом стали приготовления к свадьбе Энцио, незаконнорожденного сына Фридриха II, с девушкой из аристократической семьи, и назначение юноши королем Сардинии, которая относилась к папским владениям. Как и следовало ожидать, апостолика такая перспектива никак не устраивала, и он предпринял контрмеры; все опять вернулось на круги своя.

Накал страстей дошел до того, что император уже публично называл Римского епископа не иначе, как «развратником, помазанным елеем скверны», а тот в ответ объявил Гогенштауфена «зверем Апокалипсиса». Папские агенты разъезжали по Германии и Италии, подталкивая к выступлению против короля. А Фридрих тем временем вел тайные переговоры с кардиналами, чтобы лишить Григория IX папского сана[193].

В 1239 г. Фридрих II вновь был отлучен от Церкви и объявлен врагом всех христиан. В ответ он дошел до Рима и окружил город своими войсками. Не выдержав этого малопривлекательного зрелища, папа скончался. Новый папа, Иннокентий IV (1243—1254), 48летний энергичный и властолюбивый генуэзец, продолжил политику своего предшественника и потратил громадные суммы денег для того, чтобы свергнуть могучего Гогенштауфена. Перебрав все варианты, понтифик не нашел ничего лучшего, как в 1244 г. объявить Крестовый поход против Фридриха (!), что привело к открытым военным действиям, перманентно продолжавшимся до смерти короля в 1250 г.[194]

Для нас изложение этих событий интересно еще и тем, что позволяет иллюстрировать довольно очевидный факт: в лице Фридриха II и св. Иоанна III встретились два «империалиста», мыслящие христианскую цивилизацию только в форме Священной Римской империи, власть над которой, включая, разумеется, главенство в церковном управлении Кафолической Церкви, принадлежит исключительно Римскому императору.

Теоретически для этого нужно было «всегонавсего» вернуть настоящему хозяину – Византийскому императору Константинополь, урезонить Римского папу и соединить две половины в одно целое. Конечно, на заключительной стадии потенциально должен был возникнуть вопрос о том, кто именно вправе претендовать на титул Римского императора – Никейский царь или Германский король. И не случайно, обещая вернуть грекам Константинополь, он тут же выставлял условие – чтобы св. Иоанн III Ватац признал себя его вассалом. Но до этого было еще далеко, а пока никаких противоречий Фридрих II и св. Иоанн III Ватац между собой не замечали.

Зато отныне любая попытка Запада помочь Латинской империи в ущерб Никеи натыкалась на активное противодействие Германского короля. Отчаявшись в одиночку справиться с бедами, в 1238 г. Балдуин II явился во Францию и, заложив Терновый венец Христа Французскому королю Людовику IX Святому (1226—1270), а также заняв у того некоторую сумму денег, набрал значительное войско. Однако Фридрих II Гогенштауфен просто запретил армии Балдуина II проход через свои земли[195].

Дезорганизующую политику Римской кафедры вскоре почувствовали на себе и пилигримы Леванта, положение которых стало отчаянным. Роберт, новый латинский патриарх Иерусалима, отчаянно взывал к западным государям. Но на его призыв, поддержанный папой, откликнулись лишь некоторые знатные персоны Европы. Граф Тибо IV Шампанский (1225—1253) и брат Английского короля Генриха III (1216—1272) принц Ричард Корнуолльский (1227—1272) в 1239 и 1241 гг. организовали две небольших экспедиции, объединив отряды своих баронов – так называемый «Крестовый поход баронов». Правда, они имели некоторый успех, но, скорее, тактический: захватили Галилею и укрепили Аскалон.

Но и это были уже последние победы крестоносного движения. Скооперировавшись с папой и латинянами Леванта, новые пилигримы вступили в конфронтацию с Германской империей – император Фридрих II был категорическим противником возобновления военных действий, полагая, что дипломатией можно добиться куда бульших успехов. Как следствие, государства Утремера остались без его могучей поддержки и теперь всецело зависели от рыцарских орденов, мощь которых также шла на убыль[196].

Пока европейцы воевали друг с другом, на Востоке появились новые лидеры. После смерти в марте 1238 г. альКамиля, благородного, мудрого и миролюбивого владыки, первенство получил его старший сын, родившийся от суданской рабыни, альСалих Айюбид (1240—1249). Вначале он наложил свою руку на Дамаск, но его дядя асСалих Исмаил вскоре отобрал этот город, организовав в нем государственный переворот. Тогда при помощи анНасира Керакского сын альКамиля захватил власть в Египте, отблагодарив своего союзника постом военного губернатора в Палестине.

А в ноябре 1239 г. случилось новое крупное несчастье. Пилигримы из Бретони под командованием своего графа Пьера Бретонского (1187—1250) напали на караван, принадлежавший анНасиру. Действительно, добыча, захаченная ими, была сказочной, но этот эпизод автоматически сделал их врагами правителя Палестины. В отместку тот немедленно двинулся на Иерусалим, который захватил почти без потерь 7 декабря 1239 г. Разрушив укрепления, которые начал восстанавливать еще Фридрих II, палестинец вернулся к себе в Керак.

В начале 1240 г. пилигримы, заключив союз с эмиром Дамаска асСалих Исмаилом, всерьез опасавшимся султана Египта, попытались отомстить хорезмийцам. Но тут, как всегда, свою роль сыграла традиционная вражда между тамплиерами и госпитальерами. Забыв о том, что правитель Дамаска традиционно считался союзником крестоносцев, Великий магистр храмовиков подписал в Аскалоне мирный договор с альСалихом Айюбидом, который от радости, что сумел разрушить союз франков с Дамаском, предложил безвозмездно вернуть всех пленных крестоносцев и даже Аскалон. Так завершилась эпопея Тибо Шампанского, которого проклинали одновременно и мусульмане, воочию убедившиеся в вероломстве франков, и пилигримы, которым теперь предстояло разрешать новый узел противоречий.

Относительный мир продержался ровно до того момента, пока вслед за Тибо Шампанским Палестину в мае 1241 г. покинул и Ричард Корнуоллский. Тамплиеры тут же отказались соблюдать договор, заключенный с Айюбидом, и в мае 1242 г. совершили набег на мусульманский город в районе Хеврона. АнНасир Керакский в отместку перерезал дорогу, ведущую в Иерусалим, и начал взимать пошлину с купцов и паломников. Вторым актом возмездия стало нападение храмовников на Наблус, который разграбили, сожгли великую мечеть и перебили множество местных жителей, среди которых было немало и грековхристиан. Очевидно, вновь назревала большая война.

Но пока еще шли мирные переговоры. Тамплиеры попытались наладить отношения с Дамаском, что не на шутку встревожило султана Египта, противостоящего на тот момент и асСалих Исмаилу, и анНасиру. Поэтому, когда правитель Дамаска пообещал крестоносцам удалить с Храмовой горы в Иерусалиме всех мусульманских имамов, Айюб из Египта немедленно выступил с аналогичной инициативой. В конце 1243 г. тамплиеры подписали очередной мирный договор и после этого восторженно сообщили Европе о своих успехах. Увы, они не знали, какие беды ждут их впереди…

Как и следовало ожидать, весной 1244 г. разразилась война между альСалихом Айюбидом и асСалихом Исмаилом. Союзник Дамаска, молодой эмир Хомса альМансур Ибрагим, лично явился в Акру, чтобы заключить союз с франками против Египта. Он же предложил ордену громадные владения в Египте после неизбежного, как ему казалось, поражения Айюбида. Но и султан Египта нашел себе созников – хорезмийцев, которые после гибели своего правителя ДжелаладДина бродили в Джезире и по Северной Сирии. Ихто и нанял Айюбид, приказав начать рейд на Дамаск и Палестину.

В июне 1244 г. 10 тысяч хорезмийских всадников пронеслись по территории Дамаска, все сжигая на своем пути. Только сейчас пилигримы осознали грозящую им опасность. С великой поспешностью патриарх Иерусалима Роберт вместе с Великими магистрами госпитальеров и тамплиеров направился в Святой город, чтобы организовать его оборону. Но было уже поздно: 11 июля хорезмийцы ворвались в Иерусалим, сея повсюду смерть. Держалась лишь цитадель, откуда срочно направили гонца к анНасиру Керакскому с просьбой о помощи. И действительно, тот отправил небольшую армию, прибытие которой заставило хорезмийцев отменить штурм цитадели и согласиться на мирные переговоры. По их условиям остатки христианского гарнизона и мирные жители числом около 6 тысяч человек получили возможность уйти в Яффу. Правда, по пути на них напали арабские разбойники, и лишь около трех сотен христиан сумело спасти свои жизни.

Так Иерусалим оказался окончательно потерянным для христиан. После отступления гарнизона хорезмийцы сожгли все церкви в городе, выбросили из гробниц кости покойных королей Иерусалима, а попутно зарезали нескольких престарелах католических священников, которые совершали мессу в храме Гроба Господня[197].

Пока хорезмийцы опустошали Иерусалим, пилигримами была собрана значительная армия, включавшая в себя более тысячи рыцарей и 6 тысяч тяжеловооруженной пехоты, а также 4 тысячи сирийских всадников анНасира. Возглавлял армию крестоносцев и их союзников граф Яффы и Аскалона Готье IV де Бриенн (1205—1246). В стане пилигримов присутствовали рыцаритамплиеры и госпитальеры, а также бойцы Тевтонского ордена. Сопровожал эту армию, самую крупную за последние 100 лет, Иерусалимский патриарх Роберт. Им противостояли 10 тысяч хорезмийских всадников и 6 тысяч мамелюков из Египта. Возглавлял эти ударные части Рукн адДин Бейбарс, командующий египетскими войсками, будущий султан Египта[198].

17 октября 1244 г. на Гадарской равнине, у деревни ЛаФорби, состоялась историческая битва, которая закончилась очередным разгромом крестоносцев. Полегло несколько тысяч рыцарей из числа тамплиеров, иоаннитов, уроженцев Антиохии, Кипра и Германии. Достаточно сказать, что из 44 рыцарей Тевтонского ордена в живых осталось лишь трое[199]. Помимо прочего, погибли Великий магистр тамплиеров Арман де Перигор (1232—1244) и архиепископ Тира. В плен попал магистр ордена госпитальеров, коннетабль Триполи и 800 французских рыцарей, спаслось только 33 тамплиера и 26 госпитальеров. Это поражение практически уничтожило военные силы Леванта[200].

Без всякого промедления победители тут же направили своих коней на Аскалон, но укрепления города были слишком неприступны для конных хорезмийцев. Ограничились тем, что при помощи подошедшего египетского флота взяли город в осаду. Следом была Яффа, которую также не удалось взять штурмом, но по иной причине. От неминуемой гибели пилигримов спасла лишь размолвка, произошедшая между Айюбидом и его союзниками. Хорезмийцы надеялись, что после победы султан поселит их на богатых египетских землях, но тот недвусмысленно указал им рукой на Сирию и даже поставил по периметру свои отряды, дабы не допустить проникновения союзников на другие территории. В ответ хорезмийцы повернули назад, разорили Палестину до самой Акры, а потом присоединились к египтянам, осаждавшим Дамаск. Впоследствии они стали жертвами кратковременных договоров между Айюбом и анНасиром и почти полностью погибли в одном из сражений, где их вчерашние враги неожиданно стали союзниками. Но в итоге Дамаск вновь отошел к султану Египта, а анНасир получил в утешение Баальбек[201].

В данный момент еще раз возникла возможность использовать авторитет Гогенштауфена. Когда тамплиеры и госпитальеры предложили сарацинам выкуп за своих пленных братьев, султан ответил, что удовлетворит их просьбу исключительно в случае ходатайства Фридриха II. Более того, он даже обещал бесплатно вернуть несчастных их собратьям, если Гогенштауфен обратится к нему с соответствующим письмом. Недовольная таким оборотом событий, Римская курия попыталась навязать мусульманину свои услуги. Но когда папа Иннокентий IV обратился с предложением мира к султану, тот вежливо ответил, что одобряет стремления понтифика, однако согласно договору 1229 г. может заключать соглашения с христианами лишь при посредничестве императора Фридриха II.

Разумеется, такой ответ вызвал взрыв негодования у Римского епископа и новую волну ненависти к Гогенштауфену, который становился камнем преткновения во всех делах папы. Ситуацию усугубил отказ Фридриха II отправить продовольствие и войска в Сирию под тем предлогом, что, по словам императора, помощь Святой земле стала для папства лишь удобным аргументом, дабы вымогать из христиан деньги, которыми оно кичилось и жирело, утруждая себя лишь лицемерными проповедями об освобождении Иерусалима[202].

Как уже говорилось ранее, в том же 1244 г. Гогенштауфен сосватал за овдовевшего св. Иоанна III свою побочную дочь юную Анну Гогенштауфен и активно поддерживал зятя, отступившись от Латинской империи в тот самый момент, когда помощь ей была крайне необходима. Своим союзом с Никейским императором Гогенштауфен не оставлял «Новой Франции» в Константинополе никаких шансов. Справедливо отмечают, что к моменту его смерти, наступившей в 1250 г., участь Латинской империи уже была предрешена[203].

На Лионском соборе 1245 г. Германский король был отлучен (в четвертый раз!) от Римской церкви и попутно лишен своего престола. Опасаясь, что германские епископы не поддержат инициативу Римской курии, папа Иннокентий IV написал, что избрал соборную форму для придания акту отлучения атмосферы торжественности. Но и это нововведение было принято далеко не всеми – ведь отлучали от Церкви и признавали дезавуированной коронацию не «рядового» короля или кандидата в императоры, а действующего императора[204].

Например, Генрих IV, вечный враг папы Григория Гильдебранда, не являлся на момент унижения в Каноссе императором, а лишь собирался им стать. И вот теперь понтифик решился на небывалый поступок. Впрочем, Фридриху II вменили в вину многое: нерадение о делах веры, нечестивый союз с мусульманами и «греческими раскольниками» (откровенный намек на императора св. Иоанна III Ватаца), личное аморальное поведение, несоблюдение клятв и обещаний. Ввиду необычности предмета обсуждения, вплоть до последнего заседания Собора, которое состоялось 17 июля 1245 г., многие его участники надеялись на мирный исход, чего, впрочем, не произошло[205].

Фридрих II ничуть не смутился этим и написал св. Иоанну III Ватацу: «Так называемый папа за наши отношения и любовь к ним, христианнейшим и самым благочестивым образом расположенным к Христовой вере, возбудил против нас свой необузданный язык, называя благочестивейших греков, от которых христианская вера распространилась до крайних пределов Вселенной, нечестивейшими и православных еретиками».

Горячий поклонник византийского «цезаропапизма», безусловно убежденный в праве (или, вернее, обязанности) монарха выступать в качестве блюстителя веры и главы церковного управления, он высказывал в адрес Римского папы следующие слова: «Все мы, земные короли и князья, особенно ревнители православной (orthodoxe) религии и веры, питаем вражду к епископам и внутреннюю оппозицию к главным предстоятелям Церкви. О, счастливая Азия! О, счастливые государства Востока! Они не боятся оружия подданных и не страшатся вмешательства пап»[206].

В письме другому государю – Английскому королю Генриху III (1216—1272) содержатся не менее резкие строки: «Римская церковь опять воспылала горячей алчностью и охвачена столь очевидной жадностью, что, не довольствуясь церковными владениями, не стесняется отбирать у императоров, королей и князей мира сего их наследственную собственность и обложить ее налогами. Я уже не говорю о симонии, о различных и с начала времен неслыханных вымогательствах, беспрерывно осуществляемых курией и папой против духовных особ, о явных и тайных ростовщиках, притесняющих весь мир. Словами слаще меда и глаже масла ненасытные кровопийцы постоянно толкуют, будто Римская курия – наша мать и кормилица, хотя она есть корень и начало всех зол»[207].

Его ненависть к Риму была такова, что Фридрих II искренне обиделся, когда узнал о посольстве, направленном св. Иоанном III к папе. Сам факт общения с его заклятым врагом казался германцу оскорбительным для всякого честного государя. Впрочем, эта краткая размолвка никак не отразилась на взаимоотношениях двух венценосных правителей; они попрежнему откровенно помогали друг другу: никеец – деньгами, германец – вооруженными силами и дипломатией. Фридрих мечтал закрепиться в Италии и искренне радовался, когда узнал о том, что Никейский император захватил наконецто Родос[208].

Надо сказать, в целом общественное мнение было не на стороне папы. Когда во Францию прибыло папское послание об отлучении императора и лишении его короны, Людовик IX Святой приказал передать посланникам понтифика следующее: «Обвинение, исходящее от его недругов, а папа является злейшим из них, нельзя принимать на веру. Для нас император все еще невиновен (выделено мной. – А.В.). До сего дня он был для нас добрым соседом, и мы не видели от него ничего, что бы противоречило верности и вере в миру или христианской религии. Напротив, мы знаем, что он отправился в поход во славу Господа нашего Иисуса Христа, а также мужественно подверг себя опасностям моря и войны. Но у папы до сих пор не нашли такого благочестия. Мы не хотим подвергать нас опасности борьбы против могущественного Фридриха, которому помогли бы в борьбе против нас многие короли, и который найдет поддержку своему правому делу. Разве римлян заботит то, что мы прольем нашу кровь, удовлетворим мы только их ненависть. Если с нашей помощью и с помощью других папа одолеет Фридриха, тогда станет папа всех князей мира попирать ногами, хвастливо поднимать свой кубок и будет расти его гордость, что погубил он великого императора Фридриха»[209].

Тем не менее при посредстве и по инициативе папы Фридриха II лишили всех его владений в Леванте решением Совета баронов. А в 1247 г. король Кипра Генрих I де Лузиньян (1218—1253) был освобожден понтификом от клятвы верности Германскому императору и признан «сеньором Иерусалима»; все закрыли глаза на тот факт, что его мать Алиса сама являлась незаконнорожденным ребенком. Попутно государи и бароны Святой земли получили письменный приказ папы не подчиняться распоряжениям Гогенштауфена, которое исполнялось адресатами исходя из собственных мотивов[210].

Очевидно, эти события не могли укрепить обороноспособность Леванта и владений пилигримов, зато существенно облегчали положение Никейского царства. В это же время на другом конце земли закончил свой земной путь деспот Фессалоники Иоанн, тихий и благочестивый человек, и его брат Димитрий направил к св. Иоанну III Ватацу послов с просьбой закрепить за ним вдовствующий трон. Он получил просимое, но недолго пользовался властью. Вскоре от своих тайных агентов император узнал, что тот вовсе не собирается выполнять условия договора с Никеей. Кроме того, своим беспутным образом жизни Димитрий создал внутри города мощную оппозицию, решившую организовать заговор. Фессалоникийский деспотат уже давно не играл никакой самостоятельной роли, и его судьба была фактически предрешена.

Ватац не стал мешать заговорщикам, о которых ему донесли, и даже немного не напрямую приободрил их, пообещав свою помощь и поддержку. Осенью 1246 г. со своей армией император двинулся на Фессалоники и без труда овладел городом, лишив Димитрия титула «деспот», но сохранив ему жизнь и не ослепив, как того просили некоторые придворные. Впрочем, вскоре Димитрий заболел, принял монашеский постриг и скончался.

Новым наместником (уже) Фессалоники был поставлен Андроник Палеолог Комнин – опытный управленец и мужественный воин. А в 1247 г. св. Иоанн III овладел Визией и Цурулом[211]. Фессалоникийское, а ранее Эпирское царства перестали существовать, и слепой Феодор Ангел Комнин Дука, бывший царь Эпира, теперь являлся лишь правителем областей Водины, Старидола и Стровос[212].

Продвигаясь по западным областям с войском, император узнал о кончине Болгарского царя Коломана и воцарении сына Асеня от последнего брака с Эпирской царевной Михаила II (1246—1256), совсем еще маленького мальчика. В планы царя не входила война с Болгарией, с другой стороны – совершенно неправильно было бы не использовать внутренний кризис сильного противника себе на пользу. Разослав своих дипломатических агентов, св. Иоанн III вскоре получил того, чего хотел.

В ноябре 1246 г. вся Македония практически без потерь досталась никейцам, а многие области Болгарского царства в единодушном порыве пожелали признать над собой власть сильного правителя, сын которого Феодор Ласкарис, к тому же приходился родственником по жене царственной семье Асеней. Эти договоренности облекли в письменную форму, и границы Никейского царства расширились за счет Родопа, Стенимаха, Ценены, Стумпиона, Хотовоса, Велевудия, Скопиа и Просака. А Болгарское царство потеряло почти треть своей территории[213].

В 1247 г. св. Иоанн III Ватац вернулся во Фракию и присоединил к Никейской империи несколько фракийских городов, принадлежавших Латинской империи. Теперь св. Иоанн Ватац стал во главе всего греческого мира. За исключением Константинополя, Средней Греции и Пелопоннеса, Византийская империя была практически восстановлена в прежних размерах[214].

Силы св. Иоанна Ватаца были теперь таковы, что он без труда мог позволить себе войну на два фронта. Когда в 1248 г. генуэзцы захватили Родос, он тут же направил морскую экспедицию, вернувшую в 1250 г. остров под власть Никейского царя. Французских рыцарей, помогавших на Родосе генуэзцам, конечно, перебили, но благоразумный царь не стал портить отношения со своими традиционными союзниками, с которыми обошлись весьма снисходительно[215].

Даже смерть Фридриха II 13 декабря 1250 г. на пороге его 56летия не нанесла ущерба Никее, находившейся на подъеме. Как говорят, император был погребен в рясе цистерианца, которая, по повериям того времени, должна защитить душу от огня «чистилища». Скорее всего, сказанное является надежным свидетельством того, что умер император как настоящий христианин. И не случайно его имя овеяно множеством германских народных легенд, в которых Фридрих II изображен героем, бежавшим от папских гонений за рубеж, где и готовится к возвращению на родину.

Поразительно, но с не меньшей героикой связано имя Фридриха II и у арабов, проживавших на Сицилии, для которых он являлся «Махди», спасителем, должным как халиф устанавливать царство мира. Лишь тогда, полагали сарацинские легенды, весь мир станет «одной овчарней Бога», утихнут все религиозные споры, и даже вражда между людьми и животными прекратится[216].

Примечательно, что кончина Германского императора вызвала совершенно неадекватную с точки зрения морали реакцию Римского престола. Иннокентий IV, живший в те дни в изгнании в Лионе, обратился к пастве со следующими, почти пасхальными словами: «Да возрадуются Небеса! Да наполнится весельем земля, ибо с падением тирана Господь Всемогущий сменил бури и грозы, которые посылал на ваши головы, на ласковый ветерок и питающий влагой дождь»[217]. Едва ли эти строки способствовали укреплению авторитета Римской курии и близости отношений с другими европейскими монархами…

Глава 3. 7-й Крестовый поход и смерть императора

После поражения в 1244 г. положение дел латинян Леванта стало совершенно отчаянным. Они не только потеряли Иерусалим, но и понесли невосполнимые людские потери. Поэтому одна беда сменяла другую. 17 июня 1247 г. египетская армия захватила Тивериаду, а затем оккупировала Фавор и замок Бельвуар. На очереди оказался Аскалон, гарнизон которого мужественно защищался; тем не менее 15 октября того же года город все же пал. Почти всех крестоносцев перебили, и лишь их небольшая часть оказалась в плену. Правда, и силы Айюбида оказались небезразмерными. Разрушив Аскалон, он отправился в Иерусалим, где некоторое время руководил восстановительными работами, а потом в Дамаск, чтобы устроить там свой двор[218].

Но тут на помощь погибающему Латинскому королевству пришел один из понастоящему великих государей Запада Французский король Людовик IX Святой, задумавший организовать 7й Крестовый поход. Светловолосый и худощавый, чрезвычайно обходительный человек, он часто болел, порой довольно опасно. В декабре 1244 г., находясь в Париже, король внезапно сильно занемог и, прося помощи у Бога, дал обет крестоносца, засвидетельствованный Парижским епископом Гийомом Овернским.

Получив внезапное исцеление, Людовик Святой не посмел нарушить своей клятвы и горячо взялся за дело, с точностью педанта начав организацию крестоносной экспедиции. Как говорят, общая сумма расходов на Крестовый поход составила около 250 тысяч ливров – гигантские по тем временам деньги. Четыре года шли приготовления, было учтено, казалось, все. Оставалось лишь пожать плоды грядущего успеха, в котором никто не сомневался.

Напрасно Фридрих II пытался предложить свои услуги и возглавить этот Крестовый поход, надеясь таким способом восстановить свою репутацию. Как отлученный от Римской церкви, император не имел права принять участие в данном предприятии. Вскоре выяснилось, что Английский король также не был намерен участвовать в Крестовом походе. Британское священство было крайне недовольно поборами Рима и тем, что епископские кафедры на острове занимают итальянцы, ставленники понтифика. Поэтому кандидатура главы похода была всем ясна[219].

12 июня 1248 г. папский легат кардинал Тускулума Эд де Шатору вручил в СенДени королю посох и суму, а также Орифламму – священное знамя Франции. В Париже Людовик босиком прошел до НотрДам де Пари, отстоял мессу и простился с парижанами. И в августе того же года он отправился из ЭтМорта на Кипр с весьма внушительной армией, которую перевозили из Марселя венецианцы, весьма неодобрительно относившиеся к этому походу изза неизбежных потерь доходов в торговле.

С королем отправилась в поход его супруга королева Маргарита Прованская (1234—1270), братья – графы Роберт д’Артуа (1237—1249) и Карл Анжуйский (1227—1285), герцог Гюго IV Бургундский (1218—1272), Гюго X де Лузиньян (1219—1270), граф де Ла Марш, 25летний Жан де Жуанвиль (1223—1317), сенешаль Шампани и множество других аристократов. Прибыли добровольцы из Германии, Норвегии и Шотландии, а также из Англии. Их привел Уильям II, граф Солсбери (1209—1250) по прозвищу «Длинный меч». В сентябре все войска собрались на Кипре. В рядах пилигримов состояло 20 тысяч солдат, из них 2,5 тысячи рыцарей, 5 тысяч лучников и арбалетчиков[220].

Туда и прибыла императрица Мария де Бриенн (1225—1275), прося помощи у короля для своего супруга Балдуина II. Несмотря на радушный прием и две сотни посланий, которые многие крестоносцы передали через нее в Константинополь для своих друзей и родственников, императрица получила лишь весьма расплывчатые заверения в том, что после завершения Крестового похода добровольцам будет разрешено отправиться на помощь Латинскому императору[221].

Наступил сезон штормов, и потому пилигримам пришлось задержаться на Кипре. Пользуясь передышкой, вожди похода собрались, чтобы определить конкретную цель экспедиции. Тамплиеры надеялись, что король двинется в сторону Акры, чтобы оттуда идти на Иерусалим. Но тот все же решил плыть к Египту, повторив тем самым путь 5го Крестового похода. Разумеется, это вызвало охлаждение рыцарей орденов к королю; часть храмовиков после этого покинула армию[222].

В целом 8месячное ожидание на Кипре сказалось на крестоносцах чрезвычайно негативно: армия проводила время в бездействии, разлагавшем ее. Кроме того, войско понемногу таяло: множество просителей, получивших у Людовика IX аудиенцию, уводили с собой небольшие отряды солдат, с помощью которых надеялись решить собственные военные проблемы. Целые полки отбыли в Антиохию, Константинополь и даже Киликию, куда их сманили хитрые армянские послы обещаниями невероятных богатств. В ставке короля побывали даже татарские посланники Великого хана Гуюка (1246—1248) из далекого Мосула, предлагавшего напасть на Багдадского халифа[223].

Кроме того, закончились денежные средства, которые король собрал для похода[224]. Но хуже всего было то, что внезапная эпидемия сильно проредила ряды пилигримов. В короткое время умерло 260 рыцарей, не считая простых солдат. Болезнь настолько запечатлелась в памяти современников и потомков, что никогда более Кипр не будет использоваться в качестве плацдарма для новых операций на Востоке, лишь для краткой стоянки кораблей[225].

Пора было срочно собираться к отплытию. И тогда Людовик Святой письменно уведомил о своем походе Египетского султана, который, впрочем, и так был осведомлен об этой опасности, и предложил тому креститься для разрешения всех конфликтов. Понятное дело, Айюбид отказался.

В мае 1249 г. крестоносцы высадились у города Дамьетта в устье Нила, а им навстречу выдвинулось войско султана, состоявшее в основном из воинственных бедуинов Бану кинан. Руководил мусульманами Фар адДин, друг императора Фридриха II. Первое столкновение было героическим: король в числе первых спрыгнул за борт корабля и, находясь по грудь в воде, под стрелами сарацин поспешил к берегу. Завязалась отчаянная схватка, в которой успех сопутствовал французам – они отбросили турок от берега; 6 июня 1249 г. крестоносцы вступили в город[226].

Потеря Демьетты потрясла мусульманский мир. Умирающий султан приказал умертвить всех эмиров Бану кинан, не справившихся с обороной города, а Фахр адДин попал в опалу вместе с командирами мамелюков. Чтобы вернуть этот важнейший для обороны Египта город, султан предложил Людовику Святому обменять Демьетту на Иерусалим. Однако король категорично отказался вступать в какие бы то ни было переговоры с неверными. И, как казалось, судьба благоволила его начинаниям, поскольку буквально в эти дни, 23 ноября, Айюбид наконец скончался.

Если бы мусульмане узнали о смерти султана, Крестовый поход Людовика мог бы очень скоро завершиться грандиозной победой: армия египтян находилась на грани развала. Но в тот момент сарацин спасла вдова альСалиха этническая армянка Шаджар адДурр. Она подделала подпись покойного мужа и объявила Фарх адДина главнокомандующим всеми войсками, а наследником – своего сына Тураншаха (1249—1250), который в это время являлся наместником в далеком Джезире и уже стремглав мчался в Египет, получив тайное письмо матери. Таким способом дисциплина в войске была восстановлена[227].

Вскоре вождя крестоносного воинства ждал первый неприятный сюрприз: наступил разлив Нила, делавший дальнейший поход на Каир совершенно невозможным. Пришлось оставаться в Демьетте, где бароны проводили время в пиршествах и поединках, а простые воины – в объятиях продажных женщин. Тем временем вокруг города кружили конные разъезды врага. Не ведающие дисциплины вожди крестоносцев совершали отдельные нападения на сарацин, заканчивающиеся, как правило, трагично. Зато египтяне каждую ночь убивали часовых и поджигали город. Надежда на пополнение, которое должен был привести брат короля граф Альфонс де Пуатье (1220—1271), оказалась тщетной. Нет, корабли с новыми крестоносцами прибыли, но налетевшая буря разметала их, и множество рыцарей утонуло в море, не успев сойти на берег[228].

Поняв, что промедление окончательно разложит армию, король по совету брата и некоторых видных военачальников решил направить свое воинство на Вавилон и 28 ноября 1249 г. выступил из лагеря. Пока крестоносцы строили дамбу через Нил, чтобы двигаться дальше, стычки между ними и сарацинами не прекращались ни на один день. В открытых противостояниях успех, как правило, сопутствовал крестоносцам, впереди которых двигались отряды опытных тамплиеров. Но египтяне чрезвычайно успешно действовали через засады. Более того – они соорудили метательные орудия и снарядами с «греческим огнем» доставляли крестоносцам массу неприятностей. Каждый раз, когда начинался обстрел крестоносного лагеря из турецких орудий, король Людовик Святой поднимался из постели и молил Бога, чтобы Господь сохранил его людей от смерти[229].

21 декабря 1249 г. армия короля добралась до речки Бахр асСагир, являвшейся притоком Нила, и разбила лагерь именно в том месте, где в 1221 г. останавливались крестоносцы под руководством кардинала Пелагия. Армия египтян под командованием другого полководца, ФакрадДина, расположилась на противоположном берегу, в 3 км от города альМансуры. Шесть недель противники стояли друг напротив друга, но в феврале какойто бедуин предал своих товарищей и за крупное денежное вознаграждение показал пилигримам брод на другой берег.

Эта операция, состоявшаяся 8 февраля 1250 г., принесла пилигримам успех, но стоила многих жертв. Уже с первых минут боя авангард крестоносцев подвергся яростной атаке турок, и очень скоро погибли граф д’Артуа, Рауль де Куси, Уильям, граф Солсбери и более 280 рыцарейтамплиеров. Еще несколько сотен воинов получили тяжелые ранения. Правда, и сарацины несли потери, более того, в самом начале сражения погиб ФакрадДин: он столкнулся с двумя рыцарямитамплиерами, и те зарубили его. Теперь командование на себя взял мамелюк Бейбарс[230].

Войска христиан переправлялись на другой берег и тут же вступали в бой. Но турки сумели прорвать их центр и вклиниться между двумя частями крестоносного воинства. В скором времени в бой вступил уже сам король Людовик Святой со своими рыцарями. Наконец, сражение, длившееся весь день, завершилось. Город взять пилигримам не удалось, и они отошли в свой лагерь[231].

Но едва наступила ночь, как сарацины внезапно напали на них. Первыми атакам подверглись воины графа Анжуйского, брата короля, к которому тот поспешил на помощь, едва услышав звон оружия. А вслед за тем сражение закипело уже по всему фронту. К утру египтяне отступили, и крестоносцы праздновали победу, потеряв, правда, вновь немало прекрасных воинов и военачальников. Через 9 дней на поверхность воды стали всплывать трупы убитых при переправе рыцарей и мусульман. Их было такое множество, что король, опасаясь эпидемии, нанял сотню бродяг, которые за деньги взялись захоронить покойников.

В пятницу, 11 февраля 1250 г., мамелюки снова нанесли смелый и неожиданный удар по лагерю крестоносцев. Эти бесстрашные воины, набираемые в основном из числа белых мальчиковрабов покоренных народов Кавказа (прообраз будущих янычар), наступали настолько дерзко и мощно, что многие пилигримы впоследствии говорили, будто никогда ранее не видели такой смелой атаки. Многие латиняне погибли в этом бою, Великий магистр тамплиеров Гильом де Соннак (1247—1250) потерял глаз и почти всех своих товарищей по Ордену. Однако и сарацины недосчитались 4 тысяч воинов[232].

Восемь недель простоял Людовик со своим войском в лагере, проводя время в обороне от вездесущих мамелюков. Но когда 16 марта 80 французских кораблей, которые должны были доставить пилигримам продовольствие, показались на горизонте, как тут же на них напали легкие египетские суда и потопили сразу 32 корабля. Вслед за этим в лагерь крестоносцев проник голод – самое страшное оружие. Подвоз продовольствия из Дамьетты был крайне затруднен – повсюду разъезжали конные отряды сарацин, и в крестоносном лагере наступила страшная дороговизна.

Как рассказывают современники тех событий, один бык стоил не менее 80 ливров, а баран или свинья – по 30 ливров. Вскоре положение французов стало бедственным – многие воины были ранены, а поправить здоровье им мешало отсутствие пищи. Чтобы избежать гибели, Людовик Святой решил отвести свои войска к Дамьетте, где располагался лагерь герцога Бургундского[233].

Для обеспечения своего отхода Людовик IX попытался договориться с султаном, но Тураншах, уже прибывший в Египет и принявший командование армией, прекрасно осведомленный об истинном положении дел пилигримов, наотрез отказался от какихлибо переговоров. От безысходности 5 апреля французы и их союзники двинулись в обратный путь в полном окружении врагов. На следующий день вновь произошло сражение, в котором погиб магистр тамплиеров, получивший множество ранений.

Король находился впереди армии во главе отряда телохранителей и являл пример стойкости и мужества, но, не отличавшийся крепким здоровьем, заболел дизентерией. Однако ни за что не желал оставлять войско. «Отвага и выдержка короля, – писал один исследователь, – были выше всяких похвал». Он едва держался в седле и под конец дня потерял сознание. В довершение всех бед в спешке по чьейто ошибке забыли уничтожить сооруженный ранее понтонный мост, и теперь сарацины беспрепятственно перешли реку и бросились в погоню за крестоносцами[234].

Королю становилось все хуже, раздавались даже голоса, что он не доживет до рассвета следующего дня. И потому пришлось срочно отправлять его в близлежащую деревню, Мунтьян АбуАбдаллах. А остальная армия стеклась к деревне Шаримши, где ее взяли в кольцо мусульмане. Правда, пилигримы отбили все атаки сарацин, но тут некий гонец из числа французских сержантов по имени Марсель, подкупленный султаном, прибыл к латинянам и передал, будто король отдал приказ сложить оружие. Вслед за тем наступила очередь и короля – он оказался в плену вместе со своими товарищами! Капитуляцию подписал граф Филипп де Монфор, спасший короля и остатки армии ценой гибели всех раненых и больных пилигримов, которых оставили на верную смерть[235].

Это была позорная, неслыханная ситуация – король Франции оказался в руках у турок. Помимо этого, сарацины захватили весь крестоносный флот, а также тысячи пленных. Не все из них имели счастливую судьбу: заболевших пилигримов египтяне безжалостно убивали на месте, а остальных пешком погнали в альМансуру. Там их партиями по 200—300 человек выводили на базарную площадь, принуждая принять Ислам; несогласных казнили тут же[236].

Известия об этой катастрофе не сразу дошли до Европы, где все были убеждены в том, что Людовик IX захватил Египет. Когда первые гонцы прибыли в Париж со скорбными вестями, их сгоряча просто бросили в тюрьму, как распространителей ложных слухов. Но затем все подтвердилось. В отчаянии Римский епископ послал остальным монархам Европы и епископату письмо, в котором содержались следующие строки: «О, обманчивые страны Востока! О, Египет, царство мрака. Неужели ты сулил радостные новости в начале войны только для того, чтобы повергнуть нас в мрачную тьму и самому оставаться похороненным во тьме глубокой ночи?!»

Эффект от поражения крестоносцев был таков, что, по словам Матфея Парижского, в городах Италии многие разуверились (!). Но имела место и обратная реакция. Английское рыцарство возмутилось бездействием собственного короля, император Фридрих II отправил послов к султану с просьбой освободить Людовика IX, а король Кастилии Фернандо III Святой (1230—1252), несмотря на собственную войну с сарацинами, дал клятву отправиться на Восток для отмщения за погибших французских рыцарей[237].

Ввиду бедственного положения супруга королеве Маргарите Прованской пришлось срочно приступать к переговорам о выкупе Людовика Святого, который тем временем находился под арестом в доме секретаря султана. За свое освобождение и выдачу пленных крестоносцев Людовик обещал сутану вернуть Дамьетту и внести помимо этого еще 500 тысяч ливров. Тот требовал помимо этого Иерусалим, но король отвечал, что Святой город принадлежит не ему, а Конраду, сыну Фридриха II. Моментально после этих слов мусульмане отозвали свое требование. Явно насмехаясь над Людовиком, султан пообещал вернуть ему 100 тысяч ливров, вполне удовлетворяясь оставшейся суммой.

Для вызволения короля из Иерусалима прибыл латинский патриарх, но его участие никак не ускорило процесс переговоров. Венценосного крестоносца и его спутников держали в безобразных условиях, кормили червивой пищей и лишь на Пасху разрешили употребить яйца, окрашенные в разные цвета. В один из моментов всем крестоносцам, находившимся рядом с королем, казалось, что их ждет скорая и страшная смерть. Но 7 мая 1250 г. король и его товарищи были уже освобождены[238].

Правда, самого султана в этот момент уже не было в живых. Своим поведением он настолько разозлил всесильных мамелюков, что те, вступив в сговор с султаншей Шаджат адДурр, 2 мая, во время пира, умертвили правителя. Как говорят, сам Бейбарс лично прикончил несчастного Тураншаха, когда тот пытался спастись вплавь. Трое суток тело пролежало в воде, пока посол Багдадского халифа получил разрешение похоронить его по мусульманскому обряду. Ликующие заговорщики выбрали своим атабеком и регентом Египта Изз адДина Айбека (1250—1257), для летимности женив его на Шаджат адДурр[239].

В июне 1250 г. Людовик Святой прибыл в Акру, где был принят как настоящий герой. Несмотря на страшные потери и разочарования, он не желал оставлять Крестовый поход, хотя отослал Карла Анжуйского на родину. Все время пребывания в Акре благородный монарх употреблял на то, чтобы выкупить из плена оставшихся крестоносцев. Вскоре к нему прибыли послы от Алеппского и Дамасского эмиров с предложением объединить усилия для войны с Египтом. Король отказался, ссылаясь на свой договор с султаном. Но тут же уведомил того о том, что в случае сохранения в сарацинском плену пленных рыцарей готов поддержать его врагов. Султан немедленно освободил 200 франков.

В своих мечтах Людовик Святой рисовал новый Крестовый поход, но им не суждено было сбыться по вполне объективным причинам. Испанский король скончался, а его преемник Альфонсо X (1252—1284) больше интересовался защитой собственной страны от африканских сарацин, чем далеким Египтом. Французский король активно агитировал на Кипре, Романии и Морее, но, несмотря на его титанические усилия, удалось собрать не более 700 рыцарей. Причем часть из них составляли те самые пилигримы, которых только что освободили из мусульманского плена. Нищие и раздетые, без средств к существованию, они не могли составить конкуренции сильным мамелюкам. Разумеется, с такой малочисленной и слабой армией не было никакой возможности начинать новую войну[240].

Однако в это же время хрупкое единство мусульманского мира опять покрылось трещинами раздоров. Сирия отнюдь не горела желанием признавать над собой власть мамелюков – Айюбиды казались им гораздо ближе, а потому 9 июля 1250 г. Халебский эмир анНасир Юсуф оккупировал Дамаск, где его восторженно встретили как правнука прославленного Саладина. На этом фоне деятельность короля была далеко не безуспешной, хотя результаты носили, скорее, локальный характер. Еще в марте 1252 г. он, играя на противоречиях между Египтом и Дамаском, заключил союз с султаном Египта сроком на 15 лет, и в соответствии с его условиями сарацины освободили всех пленных пилигримов, включая и тех, кто попал в неволю еще раньше. К сожалению для Людовика IX, Багдадский халиф альМустасим (1242—1258) вскоре сумел примирить единоверцев. В результате сарацины, забыв о вражде, совместными усилиями овладели Сидоном, под рухнувшими стенами которого нашли свою гибель двенадцать сотен пилигримов.

Но вскоре Французский король нанес ответный удар. Введя строгую дисциплину, он вернул Сидон, захватил Баниас и чуть не овладел считавшейся неприступной крепостью Субейб. А на Пасху 12 апреля 1254 г. посвятил в рыцари Бальяна, сына Иоанна д’Ибелина, сеньора Арсуфа. Здесь же, проявляя благородство и деликатность, король подтвердил права внука уже покойного Фридриха II Гогенштауфена Конрада III (1254—1268) на титул Иерусалимского короля. Наконец, убедившись в бесполезности своих попыток освободить Святой город, король дал приказ готовить корабли к отплытию во Францию[241]. 7й Крестовый поход завершился…

Как справедливо полагают, своим предприятием Людовик Святой вовлек христианский Восток в чудовищную военную катастрофу. И хотя его 4летнее пребывание в Акре во многом загладило провал основной военной операции, потери в людской силе так и остались невосполненными. Если Дамаск и Каир не продолжили свои походы на остатки земель пилигримов, то лишь изза страха перед непобедимыми монголами, чье присутствие ощущалось все явственнее и ближе[242].

А что же наш герой? Используя выпавшую ему передышку, Никейский император приложил немало усилий для увеличения благосостояния своих подданных. Оставив себе столько земли, сколько необходимо для обеспечения царского стола, а также для содержания немощных и больных из государственной казны – не более того, св. Иоанн III раздал остальные имения никейцам. Он приказал делать запасы из урожая каждого года, а также разводить лошадей, коров, овец и свиней. Вскоре эти мероприятия обеспечили хороший достаток для всего населения. И когда у турок случился неурожай и его естественное следствие – голод, византийцы по высоким ценам продавали сельджукам продукты питания. Казна государства и частных лиц быстро наполнилась деньгами. Рассказывают, что, продав все яйца, которые понесли его курицы, царь на вырученные деньги купил императрице корону с драгоценными камнями. Ее так и называли – «яичной короной».

Кроме того, заботясь о благосостоянии подданных, император категорически, под угрозой лишения звания и состояния, запретил никейцам приобретать дорогие иностранные ткани, на покупку которых уходили, как правило, большие деньги. Это больно ударило по венецианцам, формально сохранившим торговые привилегии, но, с другой стороны, лишенным рынка сбыта дорогих изделий в Никейской империи. Купцы Республики терпели громадные убытки, напротив, «пышность у римлян вошла в границы, и богатство потекло из дома в дом же»[243].

Но достаток и новые завоевания во Фракии и Македонии являлись не главным; впереди у императора св. Иоанна III была высшая цель – Константинополь, ради достижения которой он мог пожертвовать многим. Хотя его дипломатические маневры вызывали законное недовольство Фридриха II Гогенштауфена, Никейский царь регулярно отправлял посольства в Рим. Поразительно, но царь сумелтаки убедить папу Иннокентия IV в том, что помехой воссоединения Западной и Восточной церквей является не Никейское царство, а Латинская империя (!). Правда, потом понтифик разуверился в этих умозаключениях, но было поздно – в 1251 г. византийцы уже подступили к стенам Константинополя и начали осаду. В ответ Римский епископ направил осажденным латинянам послание, в котором обещал денежную помощь, если те выдержат осаду в течение 1 года.

К этому времени дипломатическая линия Германия – Никея несколько ослабла. Дела Конрада II (1250—1254), сына покойного Фридриха II Гогенштауфена, шли не очень хорошо, к тому же в апреле 1254 г. он скончался. А регент Манфред (1232—1266) при малолетнем короле Конраде III уже не имел возможности так стойко противостоять Риму, да и сам относился к грекам с нескрываемым подозрением[244].

Ситуацию усугубил понтифик, направивший посланников в Венецию для организации нового Крестового похода. Однако Ватац тут же внес необходимые коррективы, чтобы отвести опасность от Никеи. Дипломатия царя, который «играл с Римской курией не хуже болгар», была понятна и близка византийскому священноначалию, поддержавшему своего царя. В 1253 г. патриарх Мануил (1244—1255) направил папе послание, согласованное с царем. В нем он соглашался признать главенство понтифика в Кафолической Церкви, включить его имя в диптихи, присягнуть апостолику, подтвердить за папой право председательствовать на Вселенских Соборах и единолично высказываться по догматическим вопросам, если только такие суждения не будут противоречить древним канонам и общеустановленным догматам. Нет сомнений в том, что патриарх и император хорошо поняли друг друга: пусть понтифик вернет ромеям Константинополь, а уж потом будет видно, на какие уступки можно пойти, а на какие – нет.

В 1254 г. царь направил пышное посольство во главе с Арсением Авторианом, будущим Константинопольским патриархом, митрополитами Кизикским и Сардикским, в Рим. Выступая от имени всей Восточной церкви, св. Иоанн III соглашался признать примат Римского папы в Кафолической Церкви при условии немедленного удаления Латинского императора из Константинополя и передачи ему, Ватацу, древней византийской столицы. А также выдворения всех латинских священников из греческих земель[245].

Конечно, Иннокентию IV не могли не понравиться подобные инициативы. Он ответил в том духе, что готов выступить в качестве посредника между св. Иоанном III и Балдуином II, а также обеспечить права Никейского императора по мере того, как тот начнет выполнять свои обещания. Это была большая дипломатическая победа – Римский папа добровольно и публично отказался от звания защитника Латинской империи[246].

Как полагают, был даже подготовлен проект договора на этот счет. А примиряющая политика Ватаца привела к тому, что стал возможен новый Вселенский Собор, на котором мог бы быть решен вопрос о примирении Церквей. К сожалению, ранняя смерть Иннокентия IV оборвала эту перспективу. А затем вмешались иные, трагичные обстоятельства[247].

Согласно преданию, окончив дела в Македонии и Фракии, царь распустил войско по домам и возвращался в любимую им Никею. По дороге ему сделалось дурно – очень болела голова; некоторые даже думали, будто у св. Иоанна III открылась эпилепсия. Три дня он был недвижим, и только искусство врачей вернуло его к жизни. Почти год болезнь медленно одолевала закаленное тело царявоина, причиняя ему нестерпимые боли. Наконец, 3 ноября 1254 г. св. Иоанн III Дука Ватац скончался. Похоронили императора в монастыре Спасителя в Созандрах, который они возвели с царицей Ириной близ Нимфеи, где находится резиденция дома Ласкарисов[248].

Результаты многолетнего царствования св. Иоанна III Дуки Ватаца очевидны. Прекрасно ориентируясь в тонкостях дипломатических игр, чувствуя нюансы отношений между своими противниками и замечательно используя их, св. Иоанн III уберег Никейскую империю от многих неприятностей. Более того, император разгромил Фессалоникийское царство, смирил болгар, собрал под свое знамя большинство греческих земель – причем наиболее богатых и густонаселенных. Ватац полностью обессилил Латинскую империю, и как справедливо говорят, просто случайность, что он не овладел Константинополем.

Внутри государства василевс усмирил аристократию, навел порядок в финансах, причем без возложения на рядовых обывателей дополнительных тягот и налогов. Действительно, царь был несколько подозрителен – объяснимая черта характера для человека, в отношении которого дважды как минимум устраивали заговоры со стороны самых близких товарищей и даже родственников. Но при всем этом св. Иоанн III никого не отправил на эшафот ради подозрений, всегда считая необходимым устроить публичное судебное разбирательство и дать возможность подсудимому оправдаться.

Это был настоящий самодержец, «народный царь», воля которого являлась безусловной по всем вопросам. Он имел непререкаемый авторитет среди всех слоев населения, но никогда не злоупотреблял своим правом императора творить суд и закон[249].

Как говорили, «мировой столп, который поднял власть ромеев на поднебесную высоту и сделал ее известной всем, покачнулся и разрушился. Упало высокое дерево с широкой кроной, которым осенялись все земли во вселенной. Погасло славное и светлое солнце, благодаря которому мы избежали камней преткновения, благодаря которому нам был приятен свет и при котором мы достойно совершали путь как днем»[250].

Память о нем долго жила в Византии, а с его личностью в устных преданиях связывались многие чудотворения. Как рассказывают, спустя 50 лет, в 1307 г., когда турки начали наступление на границы воссозданной Византийской империи, местный правитель Атталиоты приказал перенести мощи св. Иоанна III в Магнезию. И, действительно, туркам не удалось взять штурмом этот город, что отнесли к заступничеству и помощи святого императора. «Призрак Ватаца» вносил сумятицу и страх в ряды турок, и позднее, когда город был все же взят, мстительные мусульмане сбросили мощи св. Иоанна III Дуки в овраг[251].

III. Император Феодор II Ласкарис (1254—1258)

Глава 1. «Певец царской власти» и византийский «просвещенный абсолютизм»

Новый Никейский император, Феодор II Ласкарис, сын св. Иоанна III Дуки Ватаца, вступил на престол в возрасте 33 лет, избранный после смерти отца на общем собрании войска и вельмож и поднятый на щит по старинному римскому обычаю. Интересно, что при жизни Ватац решительно не желал объявлять Феодора II своим соправителем, как это было обыкновенно принято. На это имелись свои причины. Вопервых, обычная неспешность и вдумчивость мудрого царя, вовторых, более веские соображения. Своим приближенным св.

Иоанн III Ватац объяснял, что опасается, как бы после объявления сына соправителем к тому не прильнули молодые повесы, способные сбить царевича с праведного пути. Смиряя горячего сына – а это качество в Феодоре II отмечали практически все современники, св. Иоанн III Дука не спешил с решением. Однако при этом втайне сделал все для того, чтобы после его смерти Феодор II смог без какихлибо проблем стать новым царем[252].

Это было особой удачей, настоящим подарком судьбы, что Провидение сжалилось над Византией, послав подряд ей трех замечательных и энергичных государей династии Ласкаридов. Первый Ласкарис создал в Никее национальный центр, который смог не просто устоять в борьбе с болгарами и латинянами, но и сплотил вокруг себя практических всех греков. Святой Иоанн III Ватац нейтрализовал главные опасности и значительно расширил границы Никейского царства, по праву именуясь уже не Греческим, а Римским императором. А его сыну выпала доля укрепить основы самодержавной власти и создать предпосылки для преображения Никейской империи.

Внешние враги боялись его ничуть не меньше предыдущих императоров. Некий анонимный историк XIII века так писал о нем: «Многие удивляются его несравненной любви к знанию и мудрости, другие – его искусству военачальника и храбрости, которыми он поразил всех своих врагов. И его соседи сельджуки пришли вместе со своим государем на поклон и с дарами. И даже Арабский князь прислал ему ценные дары. Иные, наконец, прославляют его за щедрость и великодушие»[253].

Надо сказать, Феодор II Ласкарис был одним из самых образованных людей своего времени, к тому же неоднократно пробовал себя в гимнографии. В частности, его перу принадлежит Великий молебный канон Богоматери «Колесницегонителя Фараона погрузи…», вошедший в славянские Октоих и Псалтирь с восследованием[254]. Им написано множество тропарей и ирмосов и подобраны музыкальные переливы, трогающие душу всякого верующего христианина. Любимые слова молитвы царя: «Кому, как не к Тебе, Пречистая, обратиться мне, погрязшему в грехах?», по справедливому замечанию одного историка, могут принадлежать только верующей и пламенной душе, которой, безусловно, обладал Ласкарис[255].

Как отмечал современник Феодора II, он был рожден для того, чтобы стать царем. Хотя по глубокомыслию и благоразумию молодой император явно уступал отцу, зато отличался похвальной быстротой, великодушием и воинственностью. От матери он приобрел необыкновенную душевную щедрость и любовь к наукам, отличаясь высоким стилем и способностью к писательству. Достаточно сказать, что за свой короткий век император оставил большое количество сочинений философского, богословского, политического и риторического характера. Известность получили такие его труды, как трактаты против латинян, обширная работа «Восемь книг христианского богословия» и «Раскрытие космических явлений»[256].

Благодеяния, которыми он одаривал своих подданных, буквально текли рекой, и никто не уходил от него, не получив какогонибудь подарка. Ученые и поэты, философы и учителя, нищие и больные – все они становились объектами тщательного внимания со стороны василевса. Пожалуй, единственное, что угнетало самодержца, – слабое здоровье, окончательно расшатанное впоследствии тяготами государственного управления и сознанием высокой личной ответственности за судьбу отечества, съедавшей его изнутри. Император слишком близко принимал к сердцу любые неурядицы, отдавая всего себя без остатка для торжества собственных идеалов.

Благочестивый донельзя, как, наверное, уже не было «принято» в то время, император не пропускал ни одной Литургии, принимая в них самое деятельное участие. Каждый раз, когда нужно было идти на церковную службу в память того или иного святого, царь оставлял все дела и «сам совершал наилучшее служение празднуемому святому», оказывая бесчисленные благотворения чтецам и клирикам.

Убежденный в том, что пышность императорского двора и лично Римского царя являются непременными атрибутами его власти, он не жалел денег на торжества – благо, государственная казна была полна. Вместе с тем «милостивый царь», как его звали в народе, был воспитан в строгих правилах и скромности.

Как рассказывают, еще на заре юности его отец заметил на сыне золотую одежду. Остановив его, св. Иоанн III Дука Ватац скорбно заметил: «Разве ты не знаешь, что эти золотошвейные сирские ткани вытканы из римской крови? И что их надо употребить только тогда, когда через это ты хочешь оказать пользу римлянам? Когда, например, нам представляются иностранные послы, мы, величаясь одеждой, даем знать иностранным дворам о богатстве римлян. Ведь богатство царя почитается богатством его подданных. И употребление его не для этой цели, а для порабощения себе других своих соотечественников достойно клятвенного отрицания. Ты не размышляешь, сколько делаешь вреда, употребляя одежду попусту». Конечно, такие уроки не проходят даром, и с тех пор Ласкарис не давал повода отцу сделать себе замечание[257].

Набожный, но самостоятельный во всех государственных и церковных делах, он совершенно отодвинул епископат от управления Никейской империей, закрыв тему «восточного папизма» в годы своего царствования. Его финансы были в полном порядке, причем без наложения на греков новых повинностей, и Ласкарис всегда располагал полной казной для реализации собственных замыслов. Фанат армии, он мечтал создать национальные вооруженные силы и многое сделал для этого. Но попрежнему с охотой использовал наемников. Кроме того, царь организовал милиционные части, охранявшие восточные границы от сельджуков и татар. «В некоторых отношениях он возвысился над византийской рутиной еще более своих великих предшественников», – справедливо писал о нем один исследователь[258].

Василевс был настоящим певцом царской власти, прекрасно чувствуя свою ответственность перед Богом и людьми. Интересна переписка императора со знаменитым монахом Влеммидом, одним из самых образованных людей современности, в ходе которой раскрылась идея царской власти в редакции Феодора II Ласкариса. Когда Влеммид обвинил Ласкариса в гонениях, устроенных им на аристократов, тот отвечал: «Удел царя – защищать государство от врагов. Нужно выбирать между интересами государства и разумной справедливостью, с одной стороны, и мотивами человеколюбия, с другой. Ты настаиваешь, чтобы царская справедливость уступала неразумным обладателям власти, дарованной им разумно моим родителем. Деятельность его имела целью истинное познание интересов родины и справедливый суд в отношении подданных».

Возражая на упреки в сребролюбии, василевс отвечал: «Разве на излишние расходы требуем мы золота? Тратим ли его на охоту, на пиры, на неумеренные попойки, на беспутную невоздержанность или на ненавистные новшества? Какая существует для нас забава или высшее занятие? Мы во цвете лет состарились душой. На восходе солнца, проснувшись, мы посвящаем свои заботы солдатам, а когда солнце поднимается – более высокому делу, приему послов. Далее мы делаем смотр войскам, в полдень – рассмотрение текущих дел по гражданскому управлению, и мы едем на лошади разбирать тяжбы лиц, не имеющих доступа внутрь дворцовых ворот. Когда солнце склонится к закату, я исполняю решения склоненных предо мной вельмож и утверждаю представленные приговоры. На закате же, так как душа связана с материей, должен я естественно вкусить пищи, и тогда не переставая говорить о нашем уделе. А когда солнце уйдет за берега океана, мы печемся о делах, касающихся походов и снаряжений. Что праздное мы делаем? За что бранят нас? Мы бодрствуем и благодарим Бога, поставившего нас не по заслугам опекать многих. Вражья сила бушует, и народы ополчаются на нас. А кто поможет нам? Иконийский султан поможет эллину? Итальянец особенно неистовствует, болгарин тоже самым очевидным образом, а серб угнетается и унывает – он то наш, то не наш. Только эллинский народ сам себе поможет, обходясь собственными средствами. Решимся ли мы урезать войско или средства на его содержание? В обоих случаях мы лишь поможем врагам»[259].

Главную задачу царя Ласкарис формулировал следующим образом: «У меня одна истина, одна цель, одно стремление – всегда собирать Божье стадо и охранять его от враждебных волков»[260]. Император Феодор II был необычайно строг при определении обязательных добродетелей и качеств царей. По примеру Платона он считал оптимальным, чтобы над обществом царствовал царьфилософ и царьполководец, но сам же отмечал, что это – идиллия. Как правило, отмечал император, цари находятся в рабстве своих страстей и творят многие несправедливости. Однако когда они подпадают под влияние народа или аристократии, положение дел в государстве становится еще более плачевным. Образцом царя, по мнению Ласкариса, являлись Моисей и Иисус Навин, отличавшиеся богобоязненностью, мужеством, справедливостью и ревностью о судьбе своего народа. В итоге Феодор II Ласкарис полагал, что царь должен стремиться во всем соответствовать Богу, от Которого и получил свою власть[261]. Согласимся – высочайшие требования!

Но, к сожалению, в нем присутствовали и дурные качества – Феодор II Ласкарис немедленно рубил сплеча, когда, как ему казалось, возникла опасность для императорского достоинства. Кроме того, он иногда бывал несдержанным по отношению к своим приближенным и грубым. Как мы вскоре увидим, его решительность, твердость и горячность, помноженные на идейный категоризм, в скором времени породят явления, едва ли украшающие светлый образ царя.

Еще одна немаловажная особенность – Ласкарис, воспитанный на Аристотеле и произведениях классических греческих философов, стал глашатаем эллинизма. Не случайно в предыдущем отрывке встретился термин «эллин» и «эллинский» народ. Как отмечают исследователи, у него был исключительный энтузиазм возрождения национальной эллинской культуры. Все это не было, разумеется, случайностью: Восточная церковь еще раньше приняла наименование «Греческой церкви», а теперь «римляне», ромеи, сменились «эллинами». И хотя эти термины еще не стали общепризнанными, тенденция отказа от имперских ценностей и лексики совершенно очевидна.

Почему это произошло? Византийцы времен Никейской империи не могли не отдавать себе отчет в том, что не они одни являются «римлянами». И что на Западе живут такие же «римляне», как и они сами. А потому возрождение народного духа стало возможным, по их мнению, исключительно за счет реставрации эллинизма[262]. Поэтому в глазах Феодора II и многих его современниковинтеллектуалов перерождение и обновление Византии должно случиться не под знаменем обезличенного в национальном отношении «ромейства», но исключительно под влиянием античного национального эллинизма.

Император любил греческий язык «более дневного света», распространяя эллинское образование и просвещение самыми разнообразными способами. Византийская империя как бы осталась прежней. Но теперь вместо политикоправового понятия «римлянин» основой государственности стала этническая категория «грек». И если ранее «эллин» обозначал язычника, нехристианина, то теперь это слово получило положительное содержание, как антитеза европейскому бескультурью и «западноримскому» духу, с которым греки как раз боролись.

Процесс эллинизации совпал с бурным ростом религиозного патриотизма – Православие стало для византийцев смыслом жизни и буквой повседневного закона. В общих чертах этот процесс понятен: в Никею эмигрировало духовенство, спасшееся из Константинополя; здесь создалась богословская и философская академии. «Обращение к старым традициям, сознательно противопоставлявшимся ненавистной латинской культуре, было не только естественным, но и в какойто мере неизбежным», – справедливо сказал один автор. Возрождение национального самосознания играло виднейшую роль и проявлялось повсеместно: в политическом, культурном и религиозном планах. Никейская империя сознавала себя православной в противоположность латинскому Западу. Различие между культурнополитической жизнью и религиозной фактически исчезли. Носителем религиозной идеи стала Восточная Церковь. Именно она сумела сохранить свое монолитное единство в трагический для Византии момент. И борьба с Западом и латинянами была не только национальной и культурной, но в первую очередь религиозной задачей.

Неудивительно, что для Ласкариса просвещение стало национальным проектом, и при Никейском дворе преклонение перед античным прошлым стало обычным делом, своего рода «правилом хорошего тона». В своем произведении «Похвала мудрости» Феодор II отмечал, что наука делает человека разумным и доводит до Бога. Основа мудрости – боязнь Бога; а, уча добродетели, мудрость сама становится основой добродетели. Лишь тот, кто познает науку до конца, владеет добродетелью, а невежда остается рабом страстей и заблуждений. В другом трактате, «Об общении природных сил», василевс обосновывал тот вывод, что образование для человека то же самое, что форма для материи. Иначе говоря, образование – вторая, высшая природа человеческой личности[263].

При Феодоре II Ласкарисе, как никогда ранее, открылось множество школ и собрался широкий круг ученых мужей, с которыми император коротал редкие свободные минуты. Он очень любил обсуждать такие вопросы, как организация школьного дела, учебные программы и задачи обучения. В одном из своих писем василевс писал: «Ничто другое так не радует душу садовника, как видеть свой луг в полном цвету. Если же он по красивому и цветущему саду судит о цветении растений, то на основании этого может предположить, что в свое время будет наслаждаться плодами приятности и красоты. Хотя я страшно охвачен страшным недугом изза предводительских обязанностей, в то время как мой ум отвлекался в разные стороны восстаниями, битвами, противодействиями, сопротивлениями, хитростями, переменами, угрозами, тем не менее, мы никогда не удаляли нашей главной мысли от красоты луга умственного»[264].

При Ласкарисе Византийская империя начала утрачивать свои вселенские черты, перерастая в национальное государство, сохранявшее, тем не менее, при этом имперские формы и традиции. Наверное, для крепости государственных устоев Никейской империи это было полезно и объективно необходимо. Но для традиционной Византии такое положение дел было, конечно, неприемлемо. Оно являлось первым предвестником скорой смерти тысячелетнего римского духа.

Феодор II Ласкарис искренне полагал, что причина крушения Византии в 1204 г. заключалась в забвении национальных основ, растворении титульной нации и размывании древней эллинской культуры. А также потому, что царская власть была недостаточно самодержавной. Теперь эти ошибки нужно было исправлять. Преобразование государства, по мнению императора, мыслимо лишь на основе крупных и широкомасштабных культурных и социальнополитических преобразований. Ласкарис мечтал создать «национальную народную монархию», а не восстанавливать аристократическую Империю времен Дук или Ангелов.

А это было далеко не простым делом, если учесть, что в Никейской империи роль провинциальной аристократии, владевшей громадными земельными наделами, была чрезвычайно велика. Феодальные тенденции, проявлявшиеся еще при Ангелах, в силу ослабления государства и царской власти необычайно окрепли. Отдавал себе отчет в опасности такого положения дел еще св. Иоанн III Дука Ватац, делавший ставку на «средних» землевладельцев. Теперь же Феодору II со своей идеей «просвещенного абсолютизма» предстояло довести его дело до логического конца, невзирая на сопротивление никейских феодалов, с которыми он вступил в жесткую конфронтацию[265].

Глава 2. «Мы во цвете лет состарились душой»

После торжественных похорон отца молодой император сразу же отправился в Никею, где первым делом озаботился избранием нового «Константинопольского» патриарха. Собралось до 40 архиереев, и возник горячий спор о предстоятеле Восточной церкви. Некоторые предлагали избрать патриархом Влеммида, монаха, известного своей ученостью и твердостью характера – именно он в свое время не допустил царскую пассию в храм, обвинив ее в блуде. Но, как говорят, против него активно высказывались многие епископы. Вероятно, и сам василевс втайне побаивался образованного и слишком самостоятельного монаха, предпочитая видеть его в качестве мыслителя, но не высшего церковного иерарха.

Когда ситуация зашла в тупик, царь предложил решить вопрос жребием. Брали Евангелие и наугад открывали страницы. Некоторым кандидатам попадались слова «потонули», другим – «им не удается», наконец, монаху Арсению из обители у Апполониадского озера, выпали слова «Он и Его ученики». Все посчитали это добрым знаком, и новый «Вселенский патриарх» Арсений (1254—1260, 1261—1264) после утверждения Ласкарисом результатов выборов вступил на вдовствующий престол. Нет сомнений в том, что это была креатура царя, поскольку ни образованностью, ни иными заслугами Арсений не мог составлять конкуренции монарху – идеальный типаж патриарха, по мнению Феодора II. За одну неделю Арсений был посвящен в диаконы, пресвитеры и патриархи. И уже на Рождество 1254 г. он венчал Феодора II на царство[266].

Однако василевсу не удалось заняться мирным строительством. Вскоре взбунтовали болгары, посчитавшие, что после смерти страшного для них св. Иоанна III Ватаца им нечего бояться. С ними скооперировался Фессалоникийский правитель Михаил, решивший отложиться от Никеи. Но Феодор II все делал обдуманно, не торопясь. Вначале он пролонгировал договор с турками и только после этого обратил свой взор на Запад. Ласкарис созвал совет, на который были приглашены его дядья – Михаил и Мануил Ласкарисы, которых царственный племянник только что возвратил из ссылки. Опасаясь неудачи, робкие и нерешительные, они предложили Феодору II не спешить с походом. Напротив, сверстник и близкий товарищ императора Георгий Музалон рекомендовал немедленно отправиться в поход; и оказался прав. Никейское войско нанесло болгарам под Адрианополем тяжелое поражение, их царь Михаил II Асень (1246—1256) бежал, а византийцы попутно захватили Охриду, Родопы и Старую Загору (Веррию).

Не менее эффектно разобрались и с Фессалией. Поняв, что его дело безнадежно, изменник Михаил Фессалоникийский отправил к императору свою жену, которая выпросила дочь царя Марию в жены своему сыну Никифору, а также возвратила Ласкарису все, что ранее было захвачено фессалоникийцами[267]. Император согласился простить мятежника, но потребовал сверх того Диррахий и Сервию; его условия были, конечно, приняты[268].

Несмотря на успех византийской армии, некоторые военачальники, недовольные строгой дисциплиной, установленной императором, отказались подчиняться ему – в частности, Стратигопул и Торник, родственники семьи Палеологов. Испугавшись трудностей зимней войны, они отозвали войска и попытались вернуться в Малую Азию. Узнав об этом, император в гневе потребовал от них вернуться туда, откуда пришли, и продолжать войну[269].

Пока шли эти странные «маневры», начальник меленикского войска Драгота, этнический болгарин, поднял мятеж и осадил крепость Мельник в Родопах, которую защищали Феодор Нестонг и Иоанн Ангел. Они мужественно сопротивлялись бунтовщикам, но недостаток воды вынудил их в скором времени сдать город. Феодору II Ласкарису пришлось проявить всю свою энергию, чтобы сломить сопротивление восставших и спасти героический гарнизон. В течение всего 10 дней он перевел армию из Адрианополя в Серес и разбил врагов в ночном сражении. Сам Драгота был ранен под копытами коней отступавших солдат и через 3 дня скончался[270]. В этот момент царь тяжело заболел какойто эпидемической болезнью и был вынужден оставаться до полного выздоровления у Водены.

Затем император перешел в Македонию, занял Водену, Велес и Прилеп, но потом едва не погубил все войско, решив зимой штурмовать крепость Чепена в Родопах, господствующую над дорогой из Филиппополя в Македонию. В суровых условиях, почти без продовольствия, сумев удержать армию в порядке, он продолжил военные действия, но потом все же отступил к Стенимаху, а весной повторил попытку. К несчастью, и она оказалась безуспешной. Тогда василевс вернулся в Малую Азию, категорично запретив своим полководцам, которых он оставил в Болгарии, вести без него военные действия.

В Никее царь продолжил политику своего отца, повсеместно вытесняя из государственного управления знатных аристократов и заменяя их верными служаками из простых семей. Знатного протовестиария Алексея Рауля он отстранил от должности и назначил на его место верного Георгия Музалона, даровав любимцу титул протовестиария и женив на девице из семьи Кантакузенов, родственников Палеологов[271].

Должности строевых игемонов получили такие «выросшие на ячменном хлебе напополам с мякиной» лица, как Мануил Ласкарис и Константин Маргарит. Вскоре Георгий Музалон, которого царь любил больше всех, стал протосевастом, его брат Андроник – великим доместиком, Иоанн Ангел – протостратором, Карионит – протовестиарием. Аристократия была крайне недовольна этими назначениями, но царь проигнорировал ее протесты, изза чего вскоре открылось настоящее противостояние между царской властью и самыми знатными семьями Никейской империи, лидерами которых являлись Палеологи[272].

Видимо, в эту минуту сказался горячий нрав Феодора II Ласкариса, не привыкшего смотреть на какое бы то ни было посягательство на свою власть, сколь иллюзорным оно ни казалось. Вместе с тем очевидно также, ему пришлось столкнуться реальными поползновениями на прерогативы царя. Получив соответствующие сведения о намечающемся заговоре, император приказал ослепить знатных аристократов – Константина, сына Алексея Стратигопула, Феодора Филеса и некоторых других вельмож[273].

Сам Алексей Стратигопул, позднее ставший героем Византии, томился в тюрьме. Рядом с ним ожидал своей смерти будущий император Михаил Палеолог. Начальнику царской канцелярии Алиату отрезали язык, а паракимомен Загароммати был пострижен в монахи вместе с Торником, родственником Палеологов. Поскольку семейство Палеологов вызывало особую неприязнь и страх у Феодора II Ласкариса, он однажды под влиянием не самых нравственных мотивов приказал выдать замуж за старика, не способного к супружеской жизни, девицу Феодору, уже обрученную племянницу Михаила Палеолога. Затем ее обвинили в колдовстве и посадили в мешок, полный голодных куниц. В результате девушка приняла страшную смерть[274].

Конечно, эти страницы ничуть не украшают биографию нашего героя, но вместе с тем едва ли подобные наказания носили массовый характер – летописцы не оставили какихлибо широких проскрипционных списков. Повидимому, устранялись отдельные подозрительные фигуры, хотя и здесь не обошлось без ошибок. Кроме того, все приговоры санкционировал «Вселенский патриарх» Арсений – верное свидетельство тому, что царской власти действительно угрожали, и не раз[275].

Внутренние угрозы царской власти сочетались с внешними опасностями Никейскому государству. Весной 1256 г. Болгарский царь Михаил II Асень вторгся во Фракию и разбил Мануила Ласкариса, ослушавшегося приказа василевса, причем в плен попали многие видные греческие военачальники. Получив об этом известия, царь за один день сделал переход длиной 400 стадий и прибыл с войском к Болгарофигу (БабаЭски). Болгары частично были разбиты, частично бежали в панике, едва завидев императорский штандарт. Болгарский царь немедленно запросил мира и получил его в обмен на крепость Чепены.

Могущество Никейской империи вызывало уже не просто уважение, а страх. Римский папа Александр IV (1254—1261), озабоченный спасением Латинской империи и заключением соглашения с Феодором II Ласкарисом, направил к нему в 1256 г. своего легата. Тому были даны инструкции согласиться на условия унии, которые ранее предлагал Римскому папе Иннокентию IV император св. Иоанн III Дука Ватац. За это апостолик предлагал свое посредничество между Никейским и Латинским императорами. Более того, обещал папа, если вдруг Балдуин II заупрямится, то он сам готов обеспечить удовлетворение всех требований Никейского императора. Попутно понтифик предлагал вынести вопрос о статусе Восточного патриарха на Вселенский Собор, разрешая вековой спор о полномочиях Константинопольского архиерея и Римского папы и их местах в иерархии священноначалия. Но тут же оговаривался, что лично готов признать Арсения патриархом сразу после взятия греками Константинополя.

Однако теперь Ласкарис мог позволить себе сбросить с лица маску, которую временами надевали его предшественники. Он был абсолютно убежден в том, что и без содействия папы Латинская империя вскоре падет. Единственным союзникам латинянан в Константинополе традиционно считался Французский король. Но как раз в это время король Людовик IX Святой отходил от сарацинского плена и унижений 6го Крестового похода и ему явно было не до пилигримов. Кроме того, Никейский царь был прекрасно информирован о том, что все поездки Балдуина II по дворам европейских государей ничего, кроме небольших денежных вспомоществований, ему не принесли.

Предложения понтифика не произвели на Феодора II никакого впечатления. И папского легата просто не пустили в Никею (!), уведомив еще в Македонии о том, что царь не намерен вести с ним переговоры. Затем Ласкарис направил письмо понтифику, в котором категорично отверг идею подчинения Греческой церкви Риму и предложил подумать о воссоединении Церквей путем взаимных уступок и компромиссов. По примеру императора св. Юстиниана I Великого, который являлся для василевса образцом для подражания, Феодор II Ласкарис соглашался созвать Вселенский Собор. Но, конечно, не для обсуждения прерогатив Константинопольского патриарха, а для урегулирования догматических и обрядовых разногласий. И только при непременном условии своего председательства на нем.

«Но обрати внимание и вот на что, священнейший человече, – пишет император. – Из столь многих бывших Соборов, на которых сходились все архиерейски председательствующие в церквах, ни один Собор не произошел по повелению когонибудь из таковых архиереев: ни блаженнейшего папы старейшего Рима, ни патриарха Константинопольского, ни папы Александрийского, ни Иерусалимского, ни иного кого, но все Соборы собирались по царским повелениям. Ибо царь был имеющим власть их созыва, и без царского приказа ничего такого не совершалось. Ведь и издержки делались царем. И созыв, и собрание в нужном месте и, еще важнее, то, что когда освященные разногласили о догматах, кто кроме самого царя мог бы отличить глаголющих истину? Ибо он сидел среди них с избранными сенаторами и выдающимися чиновниками, и они выносили суждение, вроде: “Эти говорят истину, а те расположены противно истине”. Случалось, что и царь, причастный образованности, сам по себе познавал того, кто истинствует. Если же царь был не таковой, недостаток восполнялся изрядными мужами из сенаторов. Ибо без такового судии и различителя, который нес силу начальства и был препоясан мощью власти, как возможно было бы одних принимать как мыслящих истину, а других отсылать осужденными как еретичествующих и истину не догматствующих? Ибо он был царем не более тех, чем этих; царь существует равно для всех и равно всеми и именуется, и чтится, и с равным расположением относится ко всем. Пусть не боятся единоязычия или иноязычия. Царь не угождает в большей степени единоязычным, но он ко всем равен и подобным образом расположен ко всем подчиненным и есть судия истины и отличитель акривии. Ибо некогда еретичествующих грекоязычных царь, будучи им единоязычен, осуждал как еретиков и высылал, и иноязычных, исповедующих истину, принимал, и наоборот. Так что и вновь, если необходимо созвать Собор для исследования истины, должно быть так, и царскими указами сойтись в том месте, где он прикажет, так что и средства туда будут собираться, и все необходимое. И царь воссядет посреди, чтобы по старому тому обыкновению рассуживать говорящих. Если сие так произойдет, истина, наверное, будет легчайше установлена силой лучшего, и ложь отражена благодатью Духа. Ибо иначе не может произойти исправления мнения»[276].

Папа Александр IV не являлся прирожденным дипломатом, а потому, получив такое письмо, категорически отказался от дальнейших переговоров. Хотя, очевидно, император занимал более традиционную позицию[277].

Помимо уже известных по предыдущим векам двигателей истории в это время все активнее проявлял себя новый народ, о котором писалось выше, – монголотатары. После смерти 11 декабря 1241 г. Великого хана Угедея регентство в империи монголов получила его вдова Туракинехатум (1242—1246), чей сын Гуюк (1246—1248) был возведен на ханский трон курултаем (24 августа 1246 г.).

Как и многие лица из числа монгольской высшей аристократии, хан Гуюк открыто благоволил несторианцам, которые нередко служили мессу прямо напротив его шатра. Более того, все его главные министры, советник Хадак и канцлер Чинкай также являлись несторианами. Более того, принадлежность верхушки монгольской аристократии к христианству становилась фактором, существенно влияющим на самые сложные политические вопросы. В частности, король Киликийской Армении Хетум I (1226—1270) направил в 1248 г. к хану послом своего брата, признал себя вассалом Великого хана, заключил договор и был освобожден от всех податей и дани. «Восточные христиане, – писал он, – стали под покровительство Великого хана, который принял их с великой честью и объявил, что запрещает чинить им обиды».

В ближайшее время союзникамивассалами татар стали христиане Ближнего Востока, ассирийцы и греки, видевшие в них своих освободителей, а также князь Антиохии Боэмунд VI (1251—1275). Более того, при монголах резко упрочили свои позиции христиане Грузии, также ставшие верными вассалами Великого хана[278].

Однако, как выяснилось, религиозная толерантность, в целом присущая монголам, не мешала Гуюку оставаться настоящим Чингизидом и мечтать о завоевании всего мира. По счастью для Европы, в скором времени хан вступил в борьбу с родственниками боковых ветвей, в действиях которых небезосновательно замечал сепаратистские мотивы. Выступив против них в поход, Великий хан внезапно умер в возрасте 43 лет 24 апреля 1248 г. – полагают, что его организм, истощенный частым возлиянием алкоголя и женщинами, просто не выдержал физических нагрузок[279].

Здесь вполне уместно открыть ответ на вопрос, почему христианство было столь широко распространено среди монгольской элиты? А дело заключается в том, что некогда гонимые официальными властями Византии, несториане устремились на Восток, в земли, где еще не закрепился Ислам. Монголы и подчиненные им тюркские народы, пребывавшие в язычестве, оказались чрезвычайно податливыми влиянию несторианских миссионеров. Кроме того, позднее, в походах на Запад, монголы взяли в плен множество ремесленниковхристиан из Руси и стран Западной Европы. И, будучи весьма толерантными, быстро поддались прямому или косвенному миссионерству с их стороны.

Поэтому не удивительно, что среди монголотатарской знати было много христиан, в становищах отстраивались храмы, звонили колокола, стояли кресты. Причем среди монголотатар оказались не только несториане, но и ортодоксальные христиане, число которых быстро пополнялось за счет захваченных русских пленных, перешедших на татарскую службу. Правда, при этом среди монголов уже было довольно много мусульман и буддистов.

При всем том не только толерантность, но и врожденное любопытство заставляли монголов выяснить для себя далеко немаловажный вопрос: какая вера лучше? В мае 1254 г. Великий хан даже организовал диспут между послом Французского короля францисканским монахом Гийомом (Вильгельмом) де Рубруком, буддистами и мусульманами. Но ничего путного из этого не получилось: мусульмане цитировали Коран, буддисты медитировали, монах безуспешно рассуждал о Боге. Закончилось в традиционном для монголов духе: все участники и зрители перепились и завершили диспут уверениями о всеобщей и вечной дружбе[280].

Тем не менее связь христиан с монгольской верхушкой укреплялась. В скором времени католикос несторианцев и другие клирики стали видными лицами среди монголов. Они располагали целыми селениями, доходы с которых шли на их содержание, монастыри и духовные школы. А попутно умело действовали через членов ханской семьи, всегда готовых защитить католикоса в случае опасности. К чести несторианцев, они всегда охотно поддерживали представителей других ветвей христианства, если тем угрожала опасность. Однако неопределенность и резкие колебания в отношениях с ханским дворцом создавали для христиан постоянную тревогу[281].

Разумеется, Римская курия также не могла остаться в стороне от дипломатических сношений с Великим ханом, однако, в силу субъективных обстоятельств, они получили далеко не позитивный характер. В 1242 г. понтифик направил к Чормакану посольство, однако к тому времени тот вследствие инсульта был парализован и вынужден был оставить свой пост. Впрочем, и его преемник испытывал самые добрые чувства к христианам – до приезда папского посольства, возглавляемого неким доминиканцем Асцелином. На свою беду, доминиканец разрешил присоединиться к ним своему собрату по ордену Гишару Кремонтскому, с которым вместе прибыли в ставку полководца Байджу (1201—1260), наместника Великого хана в Малой Азии, Азербайджане и Закавказье.

Не обладая дипломатическими талантами, Гишар без обиняков потребовал (!) от монгольского военачальника прекратить убийства мирных жителей во время войны и подчиниться Римскому епископу. В довершение всего он категорически отказался выполнять монгольский этикет и трижды поклониться в ноги монгольскому военачальнику. Конечно же, эти дипломатические гримасы могли родить в душе у Байджу только желание немедленно казнить все посольство целиком. По счастью, в эти же дни к нему прибыл специальный посланец Великого хана Элджигитай, который сумел микшировать скандал. В результате посланец отвез Великому хану Гуюку донесение от Байджу, которое трансформировалось позднее в официальный ответ Римскому папе. Разумеется, кроме желания поставить его на место и четко указать, кто является владыкой Вселенной, в нем ничего не было[282].

Несмотря на первую неудачу, между Римским престолом и татарами все же завязалась активная переписка, хотя и с вполне прогнозируемым результатом. Так, папское посольство, которое возглавлял монахкордильер Джованни дель Плано Карпини, прибывшее в ставку Великого хана еще 22 июля 1246 г., было удостоено высокой аудиенции. Однако ответ хана едва ли мог понравиться понтифику. Ссылаясь на «божественное право», монгол заявил, что является единственным властителем мира, а потому угрожающим тоном требовал от апостолика и всех христианских государей явиться в его ставку для принесения вассальной присяги.

Сходная ситуация возникла два года спустя, когда 14 декабря 1248 г. к Французскому королю Людовику IX Святому, пребывавшему на Кипре, явилось посольство хана Хулагу (1217—1265), другого внука Чингизхана – о нем речь пойдет ниже. Послы предложили королю союз против турок, поскольку собирались вторгнуться на земли Багдадского халифата. Но это, так сказать, на текущий момент. А в целом монголотатары описали перспективы захвата всего мира под главенством хана Хулагу, который также являлся несторианином по вероисповеданию.

Послы поведали, что его старшая жена Докузхатум, весьма влиятельная женщина, христианка и покровительствует Церкви. Несторианином являлся и один из самый удачливых полководцев Хулагу Найман Китбука, с которым мы вскоре встретимся еще раз. Хан передал, что очень надеялся при помощи Людовика IX и в союзе с ним обратить в христианство всех монголов (!). В этих словах не было ни бравады, ни лжи – хан и его жена слыли благочестивыми людьми и добрыми христианами. Как сказал современник тех событий, «Бог знает, были ли они (т.е. хан и его супруга. – А.В.) по благочестию ниже св. Константина Великого и его матери Елены»[283].

Если бы Французский король отдал себе отчет о грядущих перспективах, он не стал бы легкомысленно относиться к предложению Хулагу. К сожалению, король не видел будущего у этого союза, ответил неопределенно и всего лишь направил к Великому хану обратное посольство, подарив тому чаши, литургические украшения и шатер в виде часовни, изготовленный из тонкой ткани. Увы, возможность систематической и последовательной христианизации монголов была упущена, что вскоре повлечет за собой новые неисчислимые бедствия для всех участников исторического процесса тех седых веков[284].

Сходная картина разыгралась и позднее, когда посол Римского епископа прибыл к новому Великому хану Мункэ (1251—1259), наследовавшему хану Гаюку. Верховный вождь без обиняков спросил, кто является властителем Западного мира, и получил ответ: Римский епископ и император. Разумеется, с точки зрения монгола, второй был явно лишним. Поэтому он отправил апостолику обратное письмо, в котором величал себя «крепостью Божьей», «повелителем всех людей», а папе оставил титул «великий». Хан подтвердил свое желание заключить мирный договор с Западом при условии, что апостолик и король прибудут к нему в ставку для того, чтобы признать над собой его власть. Однако, помимо прочего, это подразумевало закамуфлированную просьбу принять татар под папский омофор – важная деталь, которую Римская курия не разглядела[285].

Это был бы в буквальном смысле слова исторический союз, способный резко изменить жизнь сразу нескольких континентов. Ведь в самом скором времени выяснилось, что монголы всерьез решили подчинить себе Халифат, на что имелись не только военные причины. Помимо христиан среди подданных Великого хана было уже так много мусульман, что сам собой встал вопрос о подчинении ему и главных религиозных институтов мусульманского мира.

Татары не испытывали особой враждебности к представителям Ислама, но и не собирались расставаться со своими политическими принципами в угоду субъективных чувств. Точно так же предложив вернуть Иерусалим христианам, они последовательно предполагали, что этому будет предшествовать вассальная присяга с их стороны. Не удивительно, что пилигримы Леванта не спешили следовать примеру Боэмунда VI. Их многовековые враги турки казались франкам более привычными и понятными, чем малоизвестный дикий народ, взявшийся ниоткуда и творящий страшные зверства на своем пути[286].

В это же время хан Хулагу, получивший в 1251 г. от Мункэ в правление Иран при условии уничтожения исмаилитов и захвата Багдада, был занят как раз подготовкой к новым походам. Уже в 1253 г., был организован так называемый «Желтый Крестовый поход», направленный против исмаилитовнизаритов (или ассасинов). Как всегда, монголы действовали чрезвычайно умело и организованно: дороги через Туркестан и Персию были приведены в порядок, у местного населения реквизированы телеги и кони, пастбища освобождены от стад, чтобы монгольским лошадям хватило травы. Все племена Монгольской империи должны были прислать пятую часть своих боеспособных воинов. В состав экспедиционной армии вошли отряды от Батухана, возглавляемые тремя его племянниками, а также 1 тысяча китайских лучников. Поход завершился полной победой монголотатар, подчинивших себе ассасинов и взявших все три оплота этого племени.

Затем с войском выступил и полководец Байджу, получивший от Хулагу приказ оставить Муган и переместиться на равнину Малой Азии. Как полагают, у Байджу не было намерения начать новую войну, скорее – наглядно показать, кому принадлежат эти территории. Но сторонники сопротивления под руководством Изз адДина КейКавуса II, собравшего всех под своей рукой, попытались остановить монголов. Любопытно, что среди них оказался и Михаил Палеолог, будущий Византийский император, скрывавшийся в то время от царского гнева у сельджуков. В битве у Аксарая удача сопутствовала татарам, которые вслед за тем заняли и Конью[287].

Чуть позднее пришел черед халифа. 11 января 1258 г. в битве у Анбара армия духовного вождя правоверных чуть ли не в полном составе погибла под татарскими мечами и стрелами. А 10 февраля 1258 г. пал Багдад, халиф которого альМустасим (1242—1258) самонадеянно отказался сдать город татарам. На грозное предупреждение: «Берегись вступать в войну против нашего Знамени!» – халиф высокомерно ответил: «О юноша, едва вступивший в жизнь, который в опьянении десятидневного процветания считает себя выше целого мира, известно ли тебе, что от Востока до Магриба все, чтящие Аллаха, от царей до нищих, все являются рабами этого двора и что я могу приказать им соединиться?» Однако Айюбиды Сирии и Египта, напуганные монголами, даже не пошевелили пальцем, чтобы спасти своего «мусульманского папу»[288].

Как всегда, реакция победителей была ужасной: почти всех жителей Багдада перебили, при этом особенно свирепствовали грузинские войска, решившие излить свою месть до конца. Лишь некоторым счастливчикам удалось избежать смерти, но их всех ждало рабство. Хан получил гигантские сокровища, которые халифы Аббасиды собирали почти 5 веков. В городе оставили бывшего визиря Мувайяда, за которым тем не менее должны были приглядывать монгольские чиновники. Примечательно, что патриархнесторианин Макика получил от хана богатые дары и бывший дворец халифа в качестве резиденции. В скором времени Багдад очистился от жертв и трупов и почти восстановился[289].

Участь бывшего халифа была куда печальнее. В наказание за сопротивление он и все его потомки по мужской линии были приговорены к смертной казни. Впрочем, в последнюю минуту, из уважения к статусу халифа, он и его родственники были умерщвлены по монгольскому обычаю – без пролития крови. Их зашили в мешки или ковры и забили копытами коней.

Интересно, что в ходе недолгой осады монголы использовали усовершенствованный порох, который заимствовали у китайцев. Они изготовили и использовали различные виды невиданного мусульманами оружия: протогранаты, дымовые бомбы, протомортиры и даже, вероятно, первые пушки, при помощи которых разрушили часть городской стены.

Вслед за Багдадом настала очередь Сирии, которую Хулагу решил захватить при помощи армянских отрядов. Как повествует современник, король Киликийской Армении Хетум I собрал у Эдессы огромную армию и пошел на соединение с монголами, чтобы захватить Иерусалим. Поскольку же он являлся зятем Боэмунда IV Антиохийского, новое интернациональное войско включало в себя помимо монголов и армян еще и франков.

В сентябре 1259 г. монгольская армия выступила из Азербайджана в направлении Сирии. Первой ее жертвой стала Джезире, эмир которой альКамиль даже приказал распять яковитского священника, который явился к нему в качестве посланника монголов. В ответ город Майяфаракина взяли штурмом, а альКамиля страшно пытали, заставив съесть собственную крайнюю плоть, а затем умертвили. Затем хан захватил Насибин, Харран, Эдессу, перебил жителей Саруджа, оказавших ему сопротивление, овладел АльБирой, затем перешел Евфрат и осадил Алеппо. Вскоре к нему подошли союзники, и уже в январе 1260 г. Алеппо оказалось в плотном кольце осады.

Правитель Алеппо и Дамаска анНасир Юсуф (1236—1260) немедленно послал своего сына азАзиза присягать хану в качестве вассала. Но это не спасло город от уничтожения, поскольку клятва запоздала. Защищал город старый аюбский принц Тураншах, но всего через 6 дней город пал. Как обычно, когда города оказывали сопротивление монголам, участь жителей была страшной: татары массово и методично умерщвляли их, пока Хулагу не остановил убийства. Большая часть добычи досталась Хетуму I в награду за верность и помощь, а Боэмунд IV вернул себе земли Антиохийского княжества, завоеванные еще во времена Саладина. Однако по необъяснимому капризу судьбы Хулагу пощадил Тураншаха и остатки его воинов за храбрость, которую они продемонстрировали при осаде[290].

Не сумев примириться с монголами, анНасир Юсуф, который в это время находился в Дамаске, от отчаяния предложил египетским мамелюкам признать их власть над собой. Те согласились, но военную помощь высылать не спешили. Эмир пытался спастись бегством в Египет, но был схвачен монгольским разъездом. А 1 марта 1260 г. татары вошли в Дамаск. Теперь, когда пали Багдад, Халеб и Дамаск, всем казалось, что Исламу пришел конец[291].

Поразительно, но всего за 2 года монголы сумели сделать то, что крестоносцам не удалось совершить за 200 лет! Они захватили сердце арабского мира и вышли на побережье Средиземного моря, покорив все мусульманские земли в Азии; свободными оставались жители Аравийского полуострова и Северной Африки. Торжеству христиан, почти пять столетий пребывавших под властью мусульман, не было предела. Как говорят, именно тогда появилось предание, будто монголы выписали из Армении поросят и обязали в каждом мусульманском городе держать их по две сотни. Сарацины должны были мыть зверушек по субботам, кормить финиками и миндалем, а потом употреблять в еду. Кто ослушивался, того ждала смертная казнь. Правда это или нет – судить сложно (хотя, повидимому, такая практика едва ли могла иметь широкие масштабы), но предание весьма полно характеризует отношения христиан с мусульманами той эпохи[292].

В скором времени монголы оказались у стен Антиохии, правитель которой Боэмунд VI был вынужден выполнить их требование и поставить патриархом города грека Евфимия II (1260—1269) вместо франка. Это произошло, вопервых, не без участия Никейского императора, а, вовторых, как результат здравого размышления вождя монголов – он прекрасно понимал значение греческого элемента на Востоке.

Оставался один Иерусалим, до которого монголы, однако не дошли. Как раз в это время скончался Великий хан Мункэ, и после его смерти, как нередко бывает, возник конфликт между двумя братьями покойного: Хубилаем и Аригбугом. Хубилай оказался расторопнее и 4 июня 1260 г. был провозглашен на курултае своими сторонниками новым Великим ханом. Однако и Аригбуг, пребывающий в Каракоруме, также принял титул Великого хана. Его активно поддерживал такой политический «тяжеловес», как кереитнесторианин Болгай, бывший при покойном Менгу главным министром.

Но хотя на стороне Аригбуга были принцы из династии Угэдэидов, правившие в Тарбагатае, Хубилаю удалось разбить в нескольких сражениях своего брата. В конце концов тот сдался, был пощажен, но до самой смерти, наступившей в 1266 г., проживал в качестве почетного пленника близ Хубилая. Однако его ближнее окружение было казнено, включая, разумеется, и Болгая[293].

Пока шла эта гражданская война, значительная часть монгольских войск была выведена ханом Хулагу из Сирии, оставив там своим наместником Китбуку во главе 20 тысяч всадников. Этим немедленно воспользовались египетские мамелюки, посчитавшие, что в новых условиях они способны бросить вызов непобедимым завоевателям. Султан мамелюков Айбек альМуизз (1250—1257) для обеспечения легитимности своей власти женился на уже знакомой нам султанше Шаджар адДурр и даже назначил своим соправителем мальчика из династии Айюбидов. Но в скором времени они рассорились, и султанша прикончила супруга руками его же евнухов. Однако и сама прожила недолго: 2 мая 1257 г. ее насмерть забили камнями, а султаном сделали 15летнего сына покойного мамелюка ДурадДин Али (1257—1259). Но уже в декабре 1259 г. юношу низложил и умертвил бывший соратник его отца СайфадДин Кутуз (1259—1260). В скором времени часть мамелюков, ранее благоразумно убывших из страны, вернулись в Египет; среди них был и Бейбарс.

В начале 1260 г., явно не рассчитав свои силы, хан Хулагу потребовал от мамелюков признать свое верховенство над Египтом. В ответ султан просто приказал казнить посла, осмелившегося обращаться к нему со столь дерзким предложением, и направился со своей армией в Сирию, чтобы встретить монголов на их территории. Уже 26 июля 1260 г. авангард мамелюков под командованием султана Кутуза выступил из Египта по направлению к Палестине. Небольшой монгольский авангард во главе с Байдаром, занимавший Гагу, был буквально раздавлен ими.

Если бы не только Боэмунд VI, наглядно убедившийся в выгодах союза франков с монголами, но и акрские бароны занимали эту позицию, участь Леванта была бы совсем иной, нежели та, которую ей уготовили грядущие события. Однако, видя в монголах всего лишь варваров, граф Жюльен де Сидон (1239—1260), женатый на дочери короля Киликийской Армении Хетума I, однажды беспричинно напал на монгольский патруль и убил племянника Китбуки. Разумеется, в ответ татары разгромили и сожгли Сидон. Стало ясно, что былой союз более не существует. Вслед за тем франки Акры, вместо того чтобы помириться с монголами, разрешили мамелюкам беспрепятственно пройти через их земли и пополнить запасы продовольствия прямо в городе[294].

В сражении 3 сентября 1260 г., которое мамелюки дали монголам, все решило численное превосходство египтян. Сам Китбука сражался как герой, но попал в плен и достойно принял смерть от рук мамелюков. После этого Кутуз с триумфом вошел в Дамаск, кроваво отплатив христианам за недавние унижения мусульман. Вся Сирия до самого Евфрата вновь оказалась присоединенной к мусульманским владениям – на этот раз к Египетскому султанату. Не имея достаточно войск для того, чтобы поквитаться с Кутузом, Хулагу направил в Сирию другой отряд своих воинов, которым удалось вновь разграбить Алеппо. Однако затем, в декабре того же года, он был отброшен мамелюками назад, на Восток от Евфрата[295].

Эта победа в буквальном смысле слова стала спасительной для Ислама. Ведь войди монголы в Египет, участь мусульман была бы решена. Конечно, соблюдая принцип религиозной толерантности, монголы едва бы стали стеснять мусульман, которых в их владениях было множество. Но, безусловно, что в этом случае позиции христиан различных деноминаций укрепились бы в Монгольской империи невероятно сильно. Теперь же ситуация складывалась с точностью до наоборот. Через некоторое время монголы, оставшиеся в Западной Азии, начнут переходить в Ислам, что резко ускорит грядущую гибель крестоносных государств Утремера.

Победа, одержанная Кутузом, была грандиозной, однако сам победитель ненадолго пережил побежденного врага. По дороге домой он решил поохотиться на зайцев, и коварный Бейбарс поразил его мечом в спину. В Каир Бейбарс (1260—1277) вернулся уже новым султаном Египта. Правда, Дамаск, власть в котором захватил другой эмирмамелюк, Саджар альХалаби, не признал его верховенства. Что ж, без какоголибо промедления Бейбарс двинулся на Дамаск и 17 января 1261 г. у стен непокорного города разбил войска своего конкурента[296].

К сожалению, Хулагу ничем не мог помочь своим товарищам в Сирии и Иране, поскольку в это же время резко осложнилась обстановка на кавказской границе, где хану угрожал его родственник кипчакский хан Берке (1257—1266), сын покойного Джучи, брат Батухана, внук Чингизхана. По непонятному капризу судьбы он являлся мусульманином и так же благосклонно относившийся к единоверцам, как Великий хан к христианам. А потому резко упрекал родственника за ту резню, которую Хулагу организовал при взятии Багдада. Этот представитель старшей линии Чингизидов, царствовавший в южнорусских степях, высказался совершенно недвусмысленно: «Хулагу разорил города мусульман, он, не посоветовавшись ни с кем из родни, погубил халифа. Если мне поможет Аллах, я потребую отчета за такое количество невинной крови, пролитой им».

Поразительно, но во имя своей веры Берке, первый из монгольских аристократов принявший Ислам, был готов расторгнуть родственные узы и сойтись с врагами своих братьев. Без какихлибо колебаний он предложил союз мамелюкам, считая их первыми защитниками Ислама. И потому в 1263 г. заключил официальный союз с Бейбарсом против Хулагу.

Вслед за тем Берке объявил войну сородичу и начал активные военные действия вдоль кавказской границы. Конечно же Бейбарс получил от этого союза двойную выгоду: вопервых, отныне он мог открыто вербовать мамелюков из числа монголов, а вовторых, Берке самим фактом своего присутствия близ границ Хулагу вынуждал того дробить свои силы. Разъярившись, Хулагу приказал казнить всех купцов, прибывших из Кипчакского ханства; Берке ответил тем же[297].

Первым начал военные действия Хулагу: он перешел через Дербентский проход и углубился в кипчакскую территорию, достигнув Терека. Однако там был остановлен объединенными войсками Берке и его племянника хана Ногая (1240—1300) и отброшен в Азербайджан. Хроники повествуют, что это отступление было спорадическим и привело к многим жертвам, поскольку монгольские всадники, вынужденные переправляться зимой через Терек, во множестве тонули, проваливась под лед[298].

Как легко понять, все эти события развивались либо непосредственно близ границ Никейской империи, либо напрямую касались ее соседей, что конечно же затрагивало интересы и византийцев. Не без внимания, конечно же, император следил за событиями в Иконийском султанате, где сыновья погибшего султана КейХосрова II Кылыч Аслан IV (1246—1264) и Иконийский султан КейКавус II (1245—1256; 1257—1261) явились к хану Хулагу, надеясь получить от него ярлыки на правление уделами.

Дрожа от страха, КейКавус II подарил грозному хану специально сшитые для него сапоги, на подошве которых приказал нарисовать собственный портрет (что само по себе беспрецедентно для мусульман, не допускающих художественного изображения лица человека). «Ваш раб смеет надеяться, – промолвил он, – что его государь пожелает оказать честь голове его слуги, поставив на нее свою августейшую ногу». Но усилия КейКавуса II были тщетны – монголы не забыли, как в 1256 г. он противостоял их армии, а его грубая лесть лишь возмутила хана.

В таких условиях Феодору II нужно было сохранять предельную осторожность в отношениях с соседями, чтобы не поссориться с могущественными татарами и сохранить в целостности свои владения. Разделенный между братьями Иконийский султанат также недолго оставался в состоянии мира. КылычАслан IV активно интриговал против брата, обвинил того в переходе в христианство (!), и КейКубад II погиб в 1257 г. при невыясненных обстоятельствах. КейКавус II попытался начать тайные переговоры с султаном Египта о совместных действиях против брата и татар, но его переписка стала известной врагам, и он бежал в Никею[299].

Связанный договором, заключенным еще его отцом, Феодор II выделил сельджуку 400 всадников, не могущих играть никакой роли в предстоящих баталиях, и отказался открыто вмешиваться в противостояние монголов с турками. В свою очередь, чтобы у татар создалось превратное, преувеличенноопасное впечатление о его стране, он приказал вести их посольство, вскоре прибывшее к нему, самыми трудными горными дорогами. Когда те, наконец, прибыли к дворцу, их встретили многочисленные отряды византийских воинов, закованных в броню. Монголотатары подумали и решили заключить мир, Никейская империя была спасена от татарского нашествия[300].

Но здоровье царя оказалось подорванным тяжелой борьбой и внезапно открывшейся болезнью. Ласкарис резко похудел, и никто из врачей не мог ему помочь. Лицо его стало багровокрасным, и он, теряя сознание, нередко падал наземь без чувств[301].

Умирал Феодор II очень тяжело, прекрасно понимая, что Палеологи не забудут и не простят ему тех обид, которые он им нанес. И наверняка захотят сполна расплатиться с 8летним Иоанном IV Ласкарисом – единственным отпрыском мужского рода в императорской семье, ставшим новым царем. Со слабой надеждой он назначил регентом своего верного Георгия Музалона, ненавистного аристократии всей Никейской империи, первого министра двора[302].

Как рассказывают, перед смертью император принял вначале малую, а потом великую схиму. Призвав архиепископа Митиленского, он исповедался у него, прерывая слова криками: «Оставил я тебя, Христе мой!», и 16 августа 1258 г. скончался в Магнезии на Ерме. Похоронили Феодора II Ласкариса рядом с отцом в монастыре Спасителя в Созандрах [303].

IV. Император Иоанн IV Ласкарис (1258—1261)

Глава 1. Страсти вокруг царственного агнца и «конституционная монархия» Палеолога

Царствование нового императора, краткое, но содержательное, примечательно тем, что ни одного активного или волевого действия со стороны царя по причине его малолетства не произошло. Юный Ласкарис был и оставался царственным агнцем, влекомым судьбой и человеческими страстями по волнам истории. Весь его удел состоял в том, чтобы прикрыть своим статусом стремительное возвышение другого человека, настоящего спасителя Византии, одного из ее главных и, увы, не оцененных героев, худая молва о котором исказила истину. Но, поскольку в течение нескольких лет Византийская держава официально находилась под главенством этого мальчика, мы не станем нарушать традицию и доведем повествование об его правлении до последнего дня.

У покойного императора Феодора II Ласкариса осталось после смерти пятеро детей – четыре дочери и мальчик Иоанн IV Ласкарис. Двух дочерей он успел выдать замуж – одну за этолийца Никифора, вторую – за будущего Болгарского царя Константина I Тиха (1257—1277). Две другие, выражаясь словами современника, «были обречены на иго сиротства». В последние дни своей жизни Феодор II Ласкарис позаботился о том, чтобы хоть както закрепить права сына на царство и обезопасить его. Он составил письменный договор об опекунстве с Георгием Музалоном и патриархом Арсением, скрепленный письменными клятвами всех знатных лиц Никейской империи. Интересно, что клятвы давались дважды: первый раз перед смертью царя, второй раз – сразу после его кончины.

Но, как известно, византийцы были не особенно щепетильными в таких вопросах, и уже вскоре многие аристократы начали возмущаться по поводу незаслуженного, с их точки зрения, возвышения Георгия Музалона. Нет, конечно, никто не собирался оспаривать прав малолетнего царя Иоанна IV, но это вовсе не означало, что все были согласны с кандидатурой его опекуна. Вспоминали, что Музалон не принадлежал к знатному роду, что именно он часто указывал покойному императору на кандидатуры аристократов, недовольных властью Ласкариса, и те вскоре оказывались в тюрьме. Кроме того, отдельные вельможи напрямую подозревали Музалона в стремлении присвоить себе царскую власть, пользуясь малолетством наследника престола.

Музалон, однако, всегда отличался проницательностью, а потому поспешил созвать совет, на котором предложил выбрать другого достойного человека, которому мог бы передать опекунство над юным императором. С ответной речью выступил Михаил Палеолог, счастливо спасшийся от неминуемой гибели вследствие смерти Феодора II и освобожденный из темницы.

Он заявил, что никто не в состоянии найти лучшего опекуна мальчикуцарю, чем это сделал покойный государь: «Ведь ты и по достоинствам выше других, и по уму, в котором нет недостатка, над всеми первенствуешь. Итак, властвуй, пекись и о царе, и о делах Римской империи. Мы с удовольствием последуем за тобой, ибо не всем же начальствовать, не всем повелевать – многоначалие есть безначалие». Закончив, Палеолог окинул взором зал, стараясь увидеть несогласных с его мнением. Таковых не нашлось – напротив, все присутствующие в третий раз подтвердили слова присяги и собственные клятвы, и каждый призывал Небесные кары на свой род, если нарушит их. Успокоившийся Музалон направился в Магнезию, пригород Никеи, где располагался царский дворец, и занялся обычными государственными делами[304].

Но эта счастливая картина длилась недолго. Когда на 9 день после кончины императора Феодора II Ласкариса военачальники и вельможи собрались в монастыре Спасителя в Созандрах, где находился прах царя, в храм, где совершалась поминальная служба, внезапно ворвались солдаты с обнаженными мечами. Они вошли в Святой алтарь, где несчастный опекун искал спасения, и изрубили в буквальном смысле слова на куски Георгия Музалона, двух его братьев и секретаря, которого ошибочно приняли за другого человека. Как рассказывают, этими солдатами были наемникилатиняне, а убил Музалона некто Карл, осмелившийся войти в Святой алтарь и совершить в нем святотатство. Ошалевший народ толпами повалил из храма, по полу которого и стенам обильно текла кровь[305].

Прошло несколько дней, патриарх Арсений долго и безрезультатно размышлял над тем, кому можно было бы перепоручить управление государством вместо погибшего Музалона. Ситуация складывалась очень непростая: при мальчикецаре находилось много представителей знатных фамилий, каждый из которых начинал осторожно заводить разговоры о своей персоне как потенциальном опекуне Иоанна IV. Здесь были Кантакузены, Стратигопулы, Ласкарисы, Ангелы, Нестонги, Тарханиоты, Филантропины, и каждый из них имел родственные связи с прежними царями и нынешним императором.

Но один человек, очевидно, имел некоторые преимущества – Михаил Палеолог. Отличаясь приятной наружностью, веселым характером, щедростью, неоднократно отличившийся на полях сражений, он слыл кумиром аристократов и простых никейцев. А также являлся неформальным главой аристократической партии, с которой Феодор II Ласкарис так долго и жестоко воевал. Михаил происходил из царского рода – его бабушка приходилась дочерью Алексею III Ангелу и впоследствии была выдана замуж за Алексея Палеолога, получившего почти царственный титул деспота. Авторитет Михаила Палеолога был таков, что сам патриарх Арсений доверил ему ключи от царской казны и делился своими тайными мыслями о грядущих судьбах Никейского царства[306].

Являясь сам по себе обеспеченным человеком, Палеолог теперь получил возможность использовать еще и средства казны для собственных целей, щедро подкупая клириков из числа ближайшего окружения патриарха и помощников вельмож. И когда на тайных совещаниях вновь и вновь вставал вопрос о кандидатуре будущего опекуна, с уст епископов и монахов все чаще стало срываться имя Михаила Палеолога. Так и решили, а патриарх утвердил результаты общего избрания.

Здесь возникла интересная сцена: узнав о принятом решении, Михаил Палеолог неожиданно заупрямился и отказался принимать в свои руки бразды правления государством, ссылаясь на клятву, которую он дал покойному Феодору II Ласкарису. Палеолог был совсем не глуп и думал не только о сиюминутных благах, но и дальних перспективах. Уже тогда он втайне замыслил покуситься на царскую власть, а потому хотел обеспечить легитимные основы своего будущего царства. Естественно, эти мысли не высказывались вслух, и все выглядело как действительное нежелание со стороны Михаила Палеолога идти на клятвопреступление. Делать нечего, патриарх и синод составили письменный акт о том, что Палеолог освобождается от клятвы, и не только не даст ответа на Страшном Суде Христовом, но и, напротив, заслужит особую благодать Божью за то, что стал спасителем «христоименитого народа»[307].

Но тут же возникло еще одно обстоятельство – титул опекуна. Византийцы всегда были аккуратны в вопросах формы, и сан опекуна, становившегося по факту третьим человеком в Никейской империи (после царя и патриарха), имел далеко немаловажное значение. Изначально предполагалось, что Палеолог получит титул великого дукса, но это означало, что, по византийской «табели о рангах», между ним и юным императором будут находиться «промежуточные» фигуры, обладавшие бульшими полномочиями. В таком случае положение опекуна не отличалось бы устойчивостью. И Михаил вполне резонно, хотя и невзначай, почти вскользь, отметил, что его нынешний сан мало пригоден для той высокой миссии, которую он на себя взял.

Чтобы по праву слыть вторым после царя человеком в государственном управлении, ему нужен был сан деспота. Вновь собрали совет, на котором присутствовал синклит и Синод. Опять началось обсуждение вопроса, причем, как можно легко понять, Палеолог заранее проговорил со своими сторонниками данную тему и вполне определенно мог рассчитывать на то, что его поддержат.

«Для чего бы Палеолог стал ежедневно обеспокоиваться заботами и питать в себе столь сильный страх, если бы, принимая под свою опеку такой народ, не имел в виду своей пользы? – риторически вопрошали многие архиереи. – Опекуну царя позволительно уже величаться деспотом. Через это он сохранит чувство любви к тому, кто самым своим рождением назначен царствовать, и воздаст ему благодарность за свое достоинство. Что странного носить титул деспота тому, чей дед по матери, деспотствуя, совершил важнейшие подвиги против итальянцев? Разве мы не знаем, как чтит он Бога, как ревнует о добре, как сильно любит монахов и все церковное? Хорошо, если бы опекун царя, помимо чести быть отцом царя, был почтен и другими достоинствами».

Епископам возражали некоторые аристократы, замечая, что живы царственные дочери Ласкариса, и каждая из них после замужества может почтить царскими титулами своих избранниковмужей. В таком случае деспот Палеолог, если, конечно, он получит желанный титул, станет невольной помехой будущим царям. Им оппонировали давний друг Палеолога Алексей Стратигопул и представители семьи Торникиев: «Не для одного ребенка все эти хлопоты о такой Империи и о таких делах. Мы должны подумать о правительстве, чтобы самим спастись. Разве неизвестно, в каком бедственном положении находится сейчас Римская империя? У нас верность престолу почитается, конечно, делом хорошим. Но если нет спасения – верность становится напрасной. Какой вред царству, если к его попечителю присоединено будет самое достоинство? Мы бы удивились, если бы кто вздумал управлять Римской империей какнибудь иначе, а не монархически»[308].

Иначе говоря, сторонники Палеолога полагали, что деспотство Михаила укрепит царскую власть юного Иоанна IV Ласкариса, а только в ней залог безопасности и процветания Византии. Наконец, как и ожидал опекун, его сторонники взяли верх, а голоса их противников смолкли.

Поняв, что это – практически единодушное мнение епископата и синклита, патриарх Арсений утвердил данное решение и ввел Палеолога на высшую (после царя, конечно) ступень в византийской иерархии, объявив того деспотом[309].

И, как оказалось, это назначение состоялось очень вовремя. Внешнее положение Никейского царства, окруженного врагами, оставалось очень сложным, и только человек сильной власти, человек харбктерный, способный сконцентрировать все силы государства для отражения очередной агрессии, мог справиться со сложившейся ситуацией. В частности, узнав о смерти Феодора II Ласкариса, правитель Этолии и Эпира Михаил II Ангел, чей сын Никифор был женат на царской дочери Марии, решил заявить собственные права на Никейское царство.

Вскоре к нему подоспели союзники, преследовавшие, однако, свои цели в грядущем походе Михаила за царскую власть: король Манфред Сицилийский (1258—1266) и герцог Ахейский и Пелопоннесский Гийом II Виллардуэн (1246—1278). Сообща они собрали большое войско и летом 1259 г. начали поход. Получив сообщения о продвижении латинян и эпирцев, Михаил Палеолог не стал медлить, направив навстречу врагам своих братьев севастократора Иоанна и кесаря Константина вместе с великим доместиком Алексеем Стратигопулом и великим примикием Константином Торникием с большим войском. Интересно, что помимо национальных греческих отрядов в армии византийцев насчитывалось много половцев, славян и турок[310]. Ускоренным маршем полководцы переправились через Геллеспонт, присоединяя к себе по дороге все ромейские гарнизоны и части. Наконец, на равнине Авлона, в Македонии, противники встретились.

Соотношение сил было не в пользу никейцев, а потому они пошли на хитрость, воспользовавшись тем обстоятельством, что все три союзника принадлежали к разным национальным группам, и их разъединяло гораздо большее, чем соединяло. Ночью перед битвой какойто человек из византийского лагеря пробрался к правителю Эпира Михаилу II и поведал тому, что якобы герцог Ахайи и Сицилийский король тайно направили своих послов в византийский лагерь для переговоров. А потому, пока соглашение с ними еще не подписано, следует поспешать и спасаться бегством. Михаил повелся на эту уловку и побежал, увлекая за собой свое войско. Проснувшиеся сицилийцы и латиняне не могли ничего понять, поутру обнаружив отсутствие союзника. И в это время началась атака византийской армии, закончившаяся полным поражением противника; сам герцог Ахайи попал в плен к грекам. Победа была полная и яркая[311].

После такого события Михаилу Палеологу не стоило особого труда провести комбинацию, вследствие которой аристократы подняли вопрос о царском достоинстве опекунадеспота. Казалось бы, никаких оснований для этого не было: он не приходился ему родственником и не был назначен покойным Ласкарисом в соправители Никейской империи. Однако здесь Палеологу невольно помогли представители аристократической партии, поставившие довольно неожиданный для византийского правосознания общий вопрос о легитимности наследственной монархии.

«Есть причины опасаться, – говорили друг другу некоторые высокие сановники, – что рожденный на престоле, имея нужду в очищении себя и образовании для хорошего царствования, будет особенно нечист. Потому что в царском дворце сопровождает его роскошь и нега, беседует с ним лесть, закрывается от него истина, и самое дурное подделывается для него под самое хорошее». И далее: «Наилучшее царствование есть не наследственное, которое получить, по скользкому жребию судьбы, может иногда человек недостойный. И не родовое, которое часто предвосхищается людьми развратными и самыми дурными, каким хороший правитель не захотел бы дать место и в ряду своих подданных – но то, какое предоставляется правительственному лицу испытанной и высокой доблести».

Иными словами, царь должен быть избран из числа аристократов синклитом и священноначалием. Идеологам такой философии активно поддакивал Палеолог, заявивший, что, если, к примеру, его сын будет признан недостойным царствования, он своими руками устранит его с престола[312]. Это было смелое заявление: по существу, Михаил солидаризовался с олигархами, посчитав не вполне легитимной власть юного императора Иоанна IV Ласкариса.

Данное обстоятельство в корне меняло дело: если все решили, что «правильный» царь тот, кто избран аристократией, то соответственно Михаил Палеолог мог стать и выбранным императором, не имея для своих амбиций никаких традиционных обоснований. То, что наряду с ним будет продолжаться царствование Иоанна IV Ласкариса, пока никого не смутило и не удивило. Сановники решили: пусть пока в Империи будут два царя – один избранный, второй – наследственный. А там будет видно… Соломоново решение! Похоже, что они готовы были бы совершенно устранить Иоанна IV: физическим путем или посредством отобрания у ребенка царской власти – это уже имело второстепенное значение.

Пожалуй, если и можно говорить о пике олигархизма в истории Византийской империи, так применительно именно к данному периоду времени. Ни до, ни после никто не дерзал и не осмелился более заменять божественную основу царской власти выборными началами в стиле самых слабых монархий Западной Европы. Примечательно, что обсуждался этот вопрос без синклита и патриарха, тайно, в узком кругу самых обеспеченных лиц, которым уже давно надоело жить по принципам, установленным патриотичными Ласкаридами, в условиях жесткой дисциплины и абсолютной власти императора.

По требованию вельмож Палеолог клятвенно пообещал безусловное выполнение неких обязательств. В частности, никогда не вторгаться в дела Церкви и не претендовать на главенство в церковном управлении – аристократы заранее решили смягчить легко ожидаемую негативную реакцию патриарха Арсения путем наделения его дополнительными гарантиями неприкосновенности духовной власти. Затем назначать на высшие должности не родственников или знакомых, а лишь людей, опытом и знаниями доказавших свои способности. Из аристократов, конечно, и по совету с наиболее знатными людьми Империи.

Будущий царь обещал также строго следить за законностью, чтобы ничьи права не нарушались. Палеолог клялся и в том, что не будет никого сажать в тюрьмы по доносам – только по суду. Отменялись судебные поединки и испытание железом, широко введенное в практику императором Феодором II Ласкарисом. За военачальниками остались старые привилегии и поместья, в целом армия должна была сохранить то положение и содержание, какие имела при предыдущем царе. Наконец, Палеолог обещал поддерживать науку и сохранить жалованье ученым[313].

Конечно, это была самая настоящая «конституционная монархия» – дело невиданное в истории Византийской империи. И, конечно, нежизнеспособное – по крайней мере, как вскоре выяснится, сам Михаил Палеолог принимал эти условия только в качестве тактического хода, вовсе не собираясь выполнять их, когда власть достанется ему в руки. Но в целом дело было сделано. 1 января 1260 г. в Магнезии его подняли на щит и провозгласили Римским императором, соправителем Иоанна IV Ласкариса, Михаилом VIII Палеологом.

Патриарх Арсений в те дни находился в Никее и был поражен неожиданной вестью. Первым его порывом было предать анафеме и Палеолога, и тех, кто провозгласил Михаила царем. Но, подумав, архиерей счел за лучшее связать Михаила VIII клятвами и сохранить за ним власть для блага государства. Вскоре патриарх Арсений сделал то, чего так не хотел – со священного амвона провозгласил Михаила VIII Палеолога царем и украсил его голову императорской диадемой. Правда, тут же оговорился в присутствии синклита и народа, что Палеолог обладает царской властью только на время, до совершеннолетия Иоанна IV Ласкариса – важное уточнение, едва ли предусмотренное «реформаторами». Михаил VIII легко дал требуемое согласие, закрепив его словами клятвы, произнесенной публично[314].

Правда, в свою очередь и Палеолог потребовал клятв и письменной присяги от Иоанна IV в том, что тот не задумает никакого заговора против своего соправителя. Наверняка это была сцена, должная показать всем вовне якобы чистые намерения Михаила VIII. С другой стороны, встречные клятвы маленького царя явились бесспорным подтверждением в глазах всех греков тому, что Иоанн IV Ласкарис также признал легитимность «выборного» царя[315].

Глава 2. Возвращение Константинополя. Конец династии Ласкаридов

Но, конечно, Палеолог вовсе не собирался выполнять слова присяги, прекрасно понимая всю шаткость своего положения. Если не сам Иоанн IV, когда подрастет, так какойнибудь другой соискатель царского сана мог бы со временем сместить Михаила VIII. В конце концов, монархия стала «выборной», и где гарантии, что не изберут царем другого? Поэтому Палеолог начал деятельно создавать положительное о себе общественное мнение и формировать группу союзников.

Первым делом он наградил полководцев, участвовавших в последнем сражении, почетными титулами и званиями. Севастократор Иоанн получил сан деспота, великий доместик – кесаря, а кесарь Константин, брат царя, – севастократора. Одновременно с этим под различными предлогами Михаил VIII освободил от должностей лиц, близких к семейству Ласкаридов, а самого близкого им человека, протовестиария Карианита, посадил в темницу по надуманному обвинению в государственной измене[316].

Зато все лица, ранее сосланные Феодором II Ласкарисом или посаженные в темницу, получили полную реабилитацию. Кроме этого, Палеолог начал деятельно женить своих родственников на представителях самых знатных и влиятельных семей Византии, быстро создав «группу поддержки», заинтересованную в стабильности его власти[317].

Наступил день коронации, и патриарх Арсений впервые жестоко разочаровался в своем простодушии. Накануне, когда вся церемония была уже проговорена и утверждена, Михаил VIII внезапно заявил некоторым архиереям, что негоже мальчику шествовать впереди взрослого мужа, прославленного на полях сражений и в мирной деятельности. Епископы согласились и пообещали убедить в необходимости корректировки торжественной процедуры патриарха Арсения. Но в действительности «Вселенский патриарх» узнал об этом только в самый день коронации.

Естественно, он возмутился, но, как выяснилось, его поддержали только епископы Андроник Сардский, Мануил Фессалоникийский и Дисипат. Остальные архиереи были целиком на стороне Михаила VIII. Возникла непредвиденная заминка; день проходил, но никакого решения не принималось. Наконец, окружавшие патриарха сановники и архиереи буквально заставили его начать церемонию. Палеолог шел первым с венцом на голове, а Иоанн IV Ласкарис, накрытый всего лишь священным покровом, но без императорской диадемы, шествовал сзади[318].

Фактически это означало, что венчан на царство был один Палеолог – было от чего прийти в отчаяние патриарху. Отметим также, что первоначально Михаил Палеолог задумывал повести вместе с собой крошечного сына Андроника Палеолога, как будущего соправителя Никейской империи. Но затем передумал, опасаясь вспышки гнева со стороны аристократической партии, не желавшей восстанавливать монархические начала в их истинной редакции.

Вскоре в Никею прибыли послы от Латинского императора Балдуина II, потребовавшего вернуть ему Фессалию. Спокойно, но твердо, как человек, чувствующий силу, Палеолог ответил в том духе, что это – земля его предков, которые правили в ней, а потому передавать Фессалию латинянам он не намерен. Тогда послы повели разговор об уступке других территорий, но Михаил VIII неизменно находил удачный повод, чтобы отказать им. Латиняне уехали ни с чем.

Надо сказать, Палеолог деятельно подтверждал свои права на власть, щедрой рукой раздавая деньги византийцам из государственной казны и быстро восстанавливая старые крепости и города. Вскоре он стал чрезвычайно популярным в народе. Победа над эпирцами, латинянами и сицилийцами открыла византийцам новые возможности: за освобождение из плена герцог Ахайи отдал Никейской империи три лучших города – Спарту в Лакедемонии, Монемвасию и Мену у Левктров, а также принес оммаж Михаилу как ленник. Палеолог отправил правителем этих городов брата Константина, наделив того широкими полномочиями, и уже вскоре севастократор отвоевал у пелопоннесских латинян множество новых греческих городов, одержав блестящие победы. Эти события также легли в «копилку» популярности Михаила VIII.

Активность Михаила VIII Палеолога не укрылась от патриарха, и буквально в считаные месяцы между ними произошел конфликт, завершившийся освобождением «Вселенского архиерея» от кафедры и добровольным удалением на покой в Магнезию. Официально был запущен слух о том, что якобы патриарх Арсений дерзко вел себя с малолетним Иоанном IV Ласкарисом – версия, в правдоподобие которой совершенно не верится.

Этот демарш не входил в планы Палеолога: патриарха нельзя было снять по решению Синода, поскольку тот ни в чем не провинился перед Православием и царской властью, но и возвращаться Арсений не желал. Михаил VIII был потрясен, Синод боялся царя, но никак не мог ни вернуть патриарха на кафедру, ни избрать нового. Наконец, вместо Арсения на патриаршество был возведен Эфесский митрополит Никифор (1260)[319].

К сожалению, новый предстоятель Византии решил за благо для себя опорочить предшественника, активно распространяя мнение, будто тот получил патриарший сан в противоречии с канонами, поскольку всего за неделю прошел все степени посвящения. На самом деле Никифору должно было знать, что эта практика не являлась чемто из ряда вон выходящим в старые времена, и многие светильники Православия из числа Константинопольских архиереев стали патриархами именно таким способом[320]. Впрочем, правил Церковью Никифор всего 1 год, затем почив в Бозе, а вместе с ним и почти все епископы, которые подстроили изменение протокола венчания царей на царство. Византийцы справедливо посчитали, что свершился Божий суд над клятвопреступниками и клеветником.

Единственным выходом из случившегося кризиса власти были внешние успехи, позволяющие Палеологу завоевать симпатии населения. В 1260 г. Михаил VIII Палеолог переправился с войском во Фракию и осадил Константинополь со стороны крепости Галата, надеясь, что после овладения ею древняя столица Византии непременно падет. Однако осада не задалась – латиняне крепко сидели в Константинополе, хотя и терпели муки голода. Изза отсутствия топлива французы пустили на растопку множество прекрасных зданий, но держали оборону.

Приказав войску возвращаться в Никею, Палеолог приказал оставшимся маневренным отрядам кавалерии производить постоянные набеги на латинян и оккупировать все близлежащие городки, чтобы Константинополь продолжал оставаться в кольце. Но, конечно, это была мнимая блокада, с которой франки разделались без особого труда. Примечательно, что при отступлении греков в пригороде Константинополя были случайно обнаружены останки императора Василия II Болгаробойцы, ранее выброшенные латинянами из царской гробницы. Узнав об этом, Палеолог тут же распорядился прислать парчовые покровы и предать прах торжественному погребению. Император Василий II нашел покой в монастыре Христа Спасителя в Силивкии[321].

Возвращение Палеолога случилось вовремя, поскольку с Востока поступили вести, что татары, перейдя через Евфрат, вновь вторглись в Сирию, Аравию и Палестину. На следующий год они повторили нападение, дойдя до Каппадокии и Киликии и завладев Иконией, столицей Иконийского султаната. Султан явился к Михаилу Палеологу и напомнил о том, как некогда приютил его у себя, когда Феодор II Ласкарис устроил настоящую охоту на слишком властолюбивого аристократа. Но Палеолог, как человек сугубо прагматичный, не пожелал удовлетворять его просьбы: или дать войско для войны с татарами, либо предоставить султану область греческой земли в правление. Однако и лишать султана надежды не хотел, и император тонко уходил от прямых ответов[322]. В общем, благодаря его дипломатии, ромеям в очередной раз удалось уйти в сторону от потенциального конфликта с татарами.

Решив проблемы на Востоке, Михаил VIII поставил перед собой задачу максимум: любым способом овладеть Константинополем и разрушить ненавистную Латинскую империю. Настойчивый и целеустремленный, Палеолог делал все, чтобы ослабить и без того уже «дышащее на ладан» Латинское царство. В марте 1261 г. он заключил торговый договор с генуэзцами, которые прекрасно понимали, что Рим не одобрит такой сделки. Но уж очень выгодными казались им ее условия!

В свою очередь византийцы получали крепкого союзника, сильный флот и «добро» на территориальные приобретения: итальянцы согласились признать права Михаила VIII Палеолога на острова Кипр и Эвбею, а также город Смирну, если тот сможет их отвоевать. Византийцам в очередной раз удалось расколоть Запад, внеся в его ряды расстройство, и получить дополнительные возможности в будущих войнах[323].

Летом 1261 г. вновь поднял мятеж Эпирский правитель Михаил II Ангел, буквально год тому назад принесший клятву верности Никее. Поскольку византийская армия была разбросана по различным направлениям, под рукой у Палеолога находился всего лишь небольшой конный отряд численностью 800 всадников, который он предоставил кесарю Алексею Стратигопулу, поручив ему по дороге присоединить к себе разрозненные ромейские гарнизоны во Фракии и Македонии. Попутно он приказал полководцу пройти мимо Константинополя и немного потревожить латинян, чтобы держать тех в страхе.

Переправившись через Пропонтиду, Алексей стал лагерем у Регия, где случайно встретился с греками, продавцами лошадей, направлявшимися из Константинополя с товаром. На всякий случай кесарь решил расспросить их о силах франков в столице, и те неожиданно поведали, что основная армия латинян отправилась в экспедицию на остров Дафнусий, а в самом городе остался лишь Балдуин II и небольшой гарнизонный отряд. Торговцы сказали также Стратигопулу, что знают тайный ход у храма Пресвятой Богородицы «У живоносного источника», через который одновременно могут пройти 50 солдат.

Это было совершенно неожиданное открытие, но византийскому полководцу некогда было направлять вестовых в Никею, чтобы получать инструкции. Как минимум ранее трижды греки пытались вернуть свой любимый город, и каждый раз удача отворачивалась от них. И вот теперь она сама шла в руки. Стратигопул был смелым и опытным военным, а потому без сомнений решил рискнуть, понимая, что такой шанс дается только раз в жизни. Один день ушел на подготовку, а затем византийцы сделали смелую вылазку в город. Чтобы посеять панику среди латинян, они пустили огонь по крышам домов ночного Константинополя, предав пожару венецианские кварталы.

Когда Латинский император Балдуин II проснулся и понял, что на город произошло нападение, он тщетно попытался собрать разбросанных по ночлегам сонных французов. Никто не знал, какими силами и откуда в Константинополь проникли византийцы, а, как говорится, у страха глаза велики. Бросив знаки императорского достоинства, одержимый одной мыслью – спасти свою жизнь, Балдуин II спешно сел на лодку и отплыл куда глаза глядят. К утру 25 июля 1261 г. Константинополь вновь стал византийским[324].

В тот же день остатки разгромленных и деморализованных французов достигли острова Дафнусий. Латиняне не стали терять времени и, срочно погрузившись на корабли, отплыли к городу, надеясь штурмом вернуть его обратно. Однако толком никто не знал, какими силами византийцы захватили его, а опытный Алексей Стратигопул постарался создать видимость многочисленного войска. И когда латиняне подплывали к одним стенам, на них изза бойниц смотрели копья. На самом деле Алексей привлек местных жителей, восторженно приветствовавших свержение ненавистных латинян, переодев их в воинов и коекак вооружив. В конце концов, боясь потерпеть сокрушительное поражение, последние остатки французской армии отплыли в Италию, печально сообщая страшную для Запада весть о кончине Латинской империи[325].

Михаил VIII Палеолог в это время спал в своем дворце в Никее, когда вдруг среди ночи получил известие от своей сестры Ирины, принявшей монашеский постриг с именем Евлогия. Ее служитель случайно по дороге узнал об этом замечательном событии и поспешил обрадовать госпожу. Сестра ворвалась в спальную комнату Михаила VIII и громко крикнула: «Государь! Ты овладел Константинополем!»

Палеолог очнулся, но ничего не понял. Тогда Евлогия произнесла: «Встань, государь, Христос даровал тебе Константинополь!» Срочно император созвал сановников, испрашивая у них, насколько верны выслушанные им известия. Как обычно, мнения кардинально разделились: ктото уверял, что так все и есть, другие утверждали, что такой подвиг невозможен. Неизвестность давила на всех еще сутки, и лишь в следующую ночь прибыл гонец от Алексея Стратигопула с письменным известием об освобождении Константинополя[326].

Во все концы уже не Никейской, а Римской империи понеслись гонцы с царскими грамотами. «Вы знаете, – писал Палеолог, – мужи, подданные Римского царства, и вельможи, и сродники наши по крови, и простолюдины, что некогда предки наши по попущению Божьему изгнаны были из отечества итальянцами, будто бурным ветром, и как стеснены были пределы нашей Империи. Наша область ограничивалась Никеей, Бруссой, Филадельфией и окрестными странами. Да и этим нельзя было владеть безопасно, пока недоставало нам столицы. Кто только ни нападал на нас, ни оскорблял наших послов, как лиц, не имеющих города и по необходимости живущих вдалеке от царского престола? Ныне наступил торжественный день Божьего милосердия и, странно, наступил в наше царствование, тогда как о нас что можно сказать хорошее? Итак, по истине за возвращение престольного нашего города надо благодарить Господа и надеяться, что, как по падении его, пало и прочее, так по возвращении его нельзя не возвратиться и прочему. Теперь, по воле Бога, настало время переселения не под тень повозок, осененных ветвями, а под сень Божьей благодати»[327].

14 августа 1261 г., когда Константинополь спешно подготовили к приезду царей, Михаил VIII Палеолог торжественно вошел через Золотые ворота. Прежде чем зайти в столицу, он потребовал внести в город чудотворную икону Божьей Матери «Одигитрия», по Преданию, написанную святым Евангелистом Лукой. Были прочитаны молитвы, и народ вместе с василевсом 100 раз на коленях провозгласил: «Господи, помилуй!» Затем царь отправился в Студийский монастырь, из него – в Храм Святой Софии и оттуда – в Большой царский дворец.

Город ликовал: не было такого места, где бы ни раздавались счастливые крики, и человека, чье лицо не озаряла бы радостная улыбка. До сих пор никто не верил, что стал свидетелем Божьего чуда – так неожиданно свершилось это удивительное событие.

Империя восстанавливалась, и необходимо было срочно найти кандидатуру предстоятеля Константинопольской церкви. Из ссылки срочно был вызван Арсений, которому предложили вновь занять патриарший престол – он оставался все еще вакантным вследствие смерти патриарха Никифора. Арсения раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, ему очень хотелось войти в древнюю столицу Византии в качестве настоящего «Вселенского патриарха», с другой – волновала судьба царственного мальчика, которая легко угадывалась по минувшим событиям. В конце концов долг победил в нем, и Арсений принял предложение, став в очередной раз Константинопольским патриархом.

Он прибыл в столицу, и император в присутствии многочисленных архиереев и константинопольцев провозгласил, держа Арсения за руку: «Вот престол твой, владыка, которого ты был так долго лишен! Займи же теперь свою кафедру!»[328] Не был обойден почестями и кесарь Алексей Стратигопул, которому даровали триумф в Константинополе, украсили голову венцом, похожим на царскую диадему, и повелели поминать его имя на Ектиниях вместе с царями[329].

Чтобы несколько затушить порыв латинян отвоевать Константинополь обратно, василевс целые дни проводил в приеме генуэзцев, венецианцев и прочих западных христиан, указывая им места для проживания и убеждая, что их интересы после возвращения Константинополя не пострадают. Кроме того, желая хотя бы частично восстановить численность опустевшего при французах Константинополя, он приглашал деревенских жителей переселиться в столицу, выделял охотникам земельные участки и деятельно восстанавливал святые обители и храмы, пострадавшие при латинянах[330]. Василевс затеял также посольство в Рим, надеясь успокоить папу. Но из этого ничего не вышло: послы потерпели бесчестье, а один из них, Никифорица, был умерщвлен страшной смертью – итальянцы содрали с него кожу.

Наступила последняя стадия двоецарствия – возвращение Константинополя и восстановление Византийской империи с железной неизбежностью ставили вопрос о царской власти. Михаил VIII всерьез опасался заговора со стороны недовольных вельмож и сторонников Ласкаридов, а потому спешил предпринять превентивные меры. Он спешно выдал двух остававшихся в девичестве дочерей покойного Феодора II Ласкариса: одну – за благородного, но незнатного латинянина, прибывшего по делам в Пелопоннес, другую – за генуэзского графа, приказав обеим немедленно покинуть пределы Империи[331].

Желая подчеркнуть, что отныне он является единственным легитимным царем, Палеолог попытался провести с патриархом Арсением переговоры о возможности своего повторного венчания на царство. Михаил надеялся, что архиерей, утомленный недавней ссылкой, не станет упорствовать. Для подкрепления своей просьбы царь передал Святой Софии множество даров и, к собственному удивлению, легко перехитрил патриарха Арсения. Тот посчитал, что венчать вторично великого дарителя и благотворителя Церкви после занятия древней столицы – благое дело и не заподозрил никакого подвоха. В назначенный день 1261 г. Михаил VIII Палеолог был вновь венчан на царство как законный император[332]. Об императоре Иоанне IV Ласкарисе, которому уже исполнилось 10 лет, както «забыли».

Но его черед уже настал. По приказу Палеолога мальчика отнесли в крепостную башню и там ослепили. Изза сострадания к ребенку его ослепляли не раскаленными спицами, а полуостывшим железом, так что зрение у мальчика немного сохранилось. В день Рождества, 25 декабря 1261 г., его, находящегося без сознания, перевезли в башню Никитской крепости неподалеку от Никомидии и оставили там для постоянного проживания[333]. Теперь Михаил VIII Палеолог стал единовластным правителем Византийской империи.

Конечно, с нравственной точки зрения этот поступок невозможно оправдать, и объяснения типа: «Жестокое время – жестокие нравы» едва ли могут быть приняты во внимание. С другой стороны, нет никаких оснований демонизировать фигуру Михаила VIII Палеолога. При всех честолюбивых помыслах и известной неразборчивости в средствах это был настоящий патриот своего отечества и опытный царедворец, прекрасно понимавший, что Иоанн IV обречен.

Время и логика событий требовали сильной руки на кормиле власти Византийской империи, а царственный мальчик в силу возраста, очевидно, не был способен справиться с грядущими задачами. Неизбежно возникла бы новая комбинация с целью передать единоличную власть сильному правителю, но уже другому, и обосновать его права на царство. Останься юный Ласкарис у власти, и легкомысленная толпа с подачи другого претендента могла снести Палеолога с царского трона, как человека, не по праву получившего императорство. Поэтому для Палеолога ситуация выглядела следующим образом: «Или – благосостояние государства, или – царственный мальчик»; и он после долгих сомнений и колебаний сделал свой выбор.

В качестве легкого оправдания можно напомнить, что, в отличие от других «жертв истории», Иоанн IV Ласкарис не был казнен или тайно умерщвлен, как это, например, имело место в отношении мальчикаимператора Алексея II Комнина. Применили способ, традиционно преграждавший путь на вершину власти для любого претендента, ослепление, и сделали так, чтобы Иоанн IV сохранил какуюто способность видеть. Да, с того дня покои бывшего царя охраняла крепкая стража, но мальчику было дано хорошее содержание, соответствующее его бывшему сану.

Позднее его попытались использовать враги Византийского государства – французы Карла Анжуйского помогли ему бежать из заключения, но после поражения сицилийской армии бывший царевич был возвращен в свою крепость. Когда же смерть смежила веки и его обидчика – Михаила VIII Палеолога, новый василевс, Андроник II Старший Палеолог, предпринял попытку хоть както оправдаться в действиях отца. Он прибыл к Ласкарису в крепость и распорядился, чтобы царственный муж был обеспечен в полном избытке всем необходимым ему и сопутствующим его сану[334].

К тому времени Ласкарис принял монашеский постриг под именем Иосаф. При встрече с императором Андроником II он подтвердил отказ от какихлибо прав на царский титул и простил Михаила VIII за зло, что тот причинил ему лично и семье Ласкарисов. Иоанн IV Ласкарис прожил долгую жизнь и умер естественной смертью в 1305 г. Как говорят, некоторое время после смерти в православном народе сохранялось почитание покойного царямонаха, не поддержанное, впрочем, официальной Церковью. И мощи императора Иоанна IV, «святого царя Ласкариса», находились в монастырском храме Св. Димитрия в Константинополе[335].

Закончился славный род Ласкаридов, восстановителей Римской империи. В права царствования вступила последняя династия Византийских царей, Палеологи, которым предстоит еще бороться за свое отечество и увидеть его окончательное падение два века спустя.

Династия Палеологов

V. Император Михаил VIII Палеолог (1261—1282)

Глава 1. «Новая Византия» и ее окружение

Родоначальник знаменитой династии Палеологов родился в 1224 или 1225 гг. Все отмечают, что в нем природная красота лица органично соединялась с быстрым, острым умом, скоростью исполнения собственных решений, энергией, отвагой, щедростью и деловитостью. Как уже говорилось, он происходил из знатной семьи, состоявшей в родстве с царями. Не случайно Михаил VIII Палеолог подписывался: «Михаил Дука Ангел Комнин Палеолог»[336].

Его дед Алексей Палеолог был женат на дочери императора Алексея III Ангела, имел титул деспота, а бабушка Ирина, как первенец семьи Ангелов, еще в детстве получила право носить пурпурную

обувь. Если бы смерть не прервала жизненный путь ее мужа, то Алексей Палеолог имел все основания заявить права на царскую власть после кончины Алексея III. Их дочь впоследствии была выдана замуж за Андроника Палеолога, которого император Феодор I Ласкарис почтил саном великого доместика. Конечно, эти обстоятельства, положенные на честолюбивую душу Михаила VIII Палеолога, предопределили его будущие планы. Кроме того, по неопределенным свидетельствам современников, еще в ранней юности Палеолог получал неоднократные знамения и пророчества о грядущем царском сане, что, конечно, только усилило в нем желание стать императором[337].

Честолюбие Михаила VIII Палеолога не было «тайной за семью печатями». Еще во времена царствования св. Иоанна III Дуки Ватаца, в 1252 г., на Михаила был сделан донос о попытке составить заговор с целью захвата власти. Правда это или нет – достоверно неизвестно. Характерно другое – как Михаил VIII Палеолог держался на допросе, который был учинен при производстве следствия. Поскольку обвинения против Палеолога казались малоубедительными, ему предложили пройти испытание «Божьим судом» – взять в руки раскаленное железо. Считалось, что если руки останутся целыми, то обвиняемый невиновен; в противном случае его признавали преступником.

В ответ Михаил VIII не без иронии заметил стоявшему поблизости члену суда Фоке, митрополиту Филадельфийскому: «Я – человек грешный и не творю чудеса. Но если ты, как митрополит и человек Божий, советуешь мне это сделать, то облекись во все священнические одежды, как обыкновенно приступаешь к божественному жертвеннику и предстоишь Богу, и потом своими святыми руками, которыми обыкновенно прикасаешься к божественному жертвоприношению Тела Господа нашего Иисуса Христа, вложи в мои руки железо. И тогда я уповаю на Владыку Христа, что Он презрит мои прегрешения и откроет истину чудесным образом».

Архиерей возразил, что это – варварский обычай, заимствованный римлянами из других стран, а потому он, как священник, не может участвовать в нем. Но Палеолог без труда нашелся: «Если бы я был варвар и в варварских обычаях воспитан, то я по варварским законам и понес бы наказание. А так как я римлянин и происхожу от римлян, то по римским законам пусть меня и судят!» Как нетрудно догадаться, обвинения с Палеолога сняли и признали невиновным[338].

Палеолог продолжил свою карьеру и вскоре зарекомендовал себя самым лучшим образом. Его боготворили за приветливость и щедрость рядовые византийцы, а солдаты, неоднократно под его началом одерживавшие победы над противниками, считали за счастье служить под командованием Палеолога. Зато откровенно не любили в семье Ласкаридов, где успехи молодого человека вызывали обоснованную тревогу.

В 1256 г. Михаил Палеолог узнал, что император Феодор II Ласкарис приказал его ослепить по очередному обвинению в измене и попытке захватить царскую власть. В то время Палеолог являлся контоставлом (конюшенным) и командовал войсками в Вифинии. Видимо, подозрения оказались не безосновательными, поскольку однажды Палеолог простодушно заявил товарищам: «Кому Бог дает царствовать, тот не виноват, если позовут на царство его»[339]. Едва ли это был единичный эпизод – наверняка до императора и раньше доходили слухи о планах, которыми делился Михаил с близкими людьми.

Однако и на этот раз Палеологу удалось избежать опасности. Герой столичной аристократии, выходец знаменитого рода, он повсюду имел друзей, а потому немедленно отправился к Иконийскому султану КейКавусу II переждать грозу. Тот с радостью принял замечательного полководца и даже поручил ему командовать отрядом византийцев, находящийся на турецкой службе, во время войны с татарами[340]. Феодор II Ласкарис забеспокоился: он понимал, что при помощи турок Михаил Палеолог может предпринять далеко не безнадежную попытку захватить власть в свои руки. Поэтому император срочно направил посла к опальному аристократу с предложением вернуться на родину на условиях полного прощения.

Вняв советам друзей, через год Палеолог возвратился в Никею и в свою очередь также дал клятву царю никогда не посягать на его власть. Подозрительный император наградил Палеолога должностью великого коноставала (командира иностранных подразделений), дал ему довольно слабый отряд солдат и направил на Запад в надежде, что там Михаил и погибнет.

Но Палеолог и на этот раз показал свои блестящие военные дарования, разбив эпирцев и лично победив в поединке сына деспота, командовавшего вражеским войском. А затем начал брать город за городом. Эти победы вызвали при дворе новый всплеск ярости со стороны завистников и самого василевса – Палеолога попытались даже обвинить в колдовстве, а затем в очередной раз арестовали. Он долго томился в тюрьме, не имея никаких шансов быть хотя бы выслушанным императором.

В тот год многие родственники Палеолога лишились должностей, а некоторые даже сложили голову на плахе, но самому Михаилу VIII повезло – буквально накануне его казни царь Феодор II Ласкарис скончался[341]. Наконец, после многих перипетий Михаил Палеолог реализовал свою мечту и, ослепив юного Иоанна IV Ласкариса, стал единоличным Византийским императором.

Надо откровенно сказать, ему выпала не самая легкая доля. При всех успехах, сопутствовавших династии Ласкаридов, Византийская империя была восстановлена далеко не в том виде, какой она была, скажем, при Македонцах или Комнинах. Почти все бывшие черноморские владения принадлежали теперь независимой от Константинополя Трапезундской империи. Попрежнему существовал Эпирский деспотат, занимавший юг Албании и часть Этолии.

Среди других греческих государств, не признававших Никейского царства, следовало опасаться Великой Валахии, которой принадлежала Фессалия, Локрида и Фотида. Низвержение Латинской империи не коснулось пока еще таких автономий, созданных на византийских землях, как Афинское герцогство и Морейское княжество. Многие острова у Константинополя принадлежали венецианцам и генуэзцам. Собственно говоря, в нынешнем виде Византия включала в себя только бывшие владения Никейской империи, Фракию, Македонию и Фессалоники, а также ряд островов: Родос, Лесбос, Самофракия и Имброс.

Территория убыла, а многочисленные враги остались. Кроме того, как и раньше, Византийской империи противостояла Болгария, хотя и существенно ослабленная, и Сербия, набиравшая силу и стремившаяся обладать той властью, которую ранее имела Византия на Балканах. Азиатские турки, получившие сильнейший удар от татар, малопомалу приходили в себя и начинали вновь представлять грозную силу[342].

Экономическое и военное превосходство латинян также являлось безусловным. Политические события резко отразились и на церковных отношениях Востока и Запада, хрупкой целостности которых был нанесен непоправимый ущерб[343].

Более того, в начале царствования Палеолога отношения Византии с Западом существенно ухудшились по сравнению даже с недавними годами. Захват Константинополя – вершина славы Михаила VIII Палеолога, на удивление, принес много новых проблем, решение которых оказалось не по плечу не только самому василевсу, но и его преемникам. Если во времена Никейской империи между греками и Западной Европой находилась Латинская империя, то теперь этот промежуточный балласт, постоянно требовавший помощи от папы и позволяющий Византийским царям играть на противоречиях своих врагов, исчез.

Итак, Империя была почти восстановлена, но отныне ее василевсам пришлось напрямую столкнуться с теми западными государями, которые считали делом своей чести возродить Латинскую империю или присоединить к себе ее бывшие земли, ссылаясь на многочисленные акты и договоры, заключенные Балдуином II. Династические союзы и браки внесли столько сумятицы и неразберихи с правовой точки зрения, что теперь не только бывший Латинский император, но Германский и Французский короли считали себя наследниками бывших владений Балдуина II.

Кроме того, годы латинского ига оставили глубокие раны на теле блистательной ранее Византии. «Великая глава, Константинополь, венчала ослабевшее, подвергающееся со всех сторон нападениям тело», – справедливо писал один автор. Венеция и Генуя полностью доминировали на море. Сербия и Болгария, разумеется, не осмелились бы в одиночку напасть на Византийское государство. Но могли поддержать удар в направлении Константинополя. Западные державы также не являлись друзьями Византийской империи. Поэтому, объединение их в одну группу неминуемо повлекло бы гибель Византии[344].

Позиция Римской курии также резко изменилась: ранее папы были готовы пойти на большие уступки грекам, но теперь, с испугом и страхом взирая на восстанавливающуюся Византию, играли на угрозе объединения всего Запада в борьбе со «схизматиками». Понтификам было тяжело взирать на то, что византийцы, бывшие почти в их власти, ускользнулитаки из их рук. Верные своим вековым представлениям о главенстве Апостольской кафедры, они ни при каких обстоятельствах не соглашались мириться с фактом существования независимой Восточной церкви. Единственный на тот момент времени интегрирующий центр всей западной цивилизации, Рим, мог в одночасье решить судьбу Византийской империи – как в положительном смысле, так и в отрицательном.

Следует сказать, что никогда ни до, ни после Рим не достигал такого могущества, как в XIII веке. Достаточно напомнить, что IV Латеранский собор 1215 г. официально объявил Римскую церковь матерью всех Церквей и наставницей всех верующих, а ее епископа – стоящим выше патриархов Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима. А папа Климент IV (1265—1268), о котором речь пойдет ниже, высказал искреннее убеждение об абсолютном праве понтифика распоряжаться всеми Церквами, церковными должностями, положениями и бенефициями.

Теоретически еще сохранялся вопрос, кто главнее – папы или Вселенские Соборы, но на практике апостолик считался главой церковного управления, верховным законодателем и судьей Западной церкви. А потому самостоятельно определял те правила, которые затем послушно принимались на «Вселенских» Соборах. Глава Апостольского престола закрепил за собой также право облагать налогами все Церкви, подчиненные Риму. К нему теперь обращались не иначе как к «наместнику Христа на земле», «святейшеству», sanctitas или sanctissimus. Со времени папы Иннокентия III стали считать, что легендарный библейский царь Мелхиседек есть прообраз Римского епископа, сочетающего в себе функции Римского императора и священника[345]. Как известно, ранее образ Мелхиседека олицетворялся в сознании современников исключительно с Римским царем; более чем заметная разница.

Именно в этом столетии на Западе папам стали официально приписывать эксклюзивные права отпускать наиболее тяжкие грехи – святотатство, кровосмесительный брак, содомию, убийство духовных лиц и т.п. Только апостолик отныне мог канонизировать святых и признавать подлинными их мощи. Кроме того, понтифику принадлежало полномочие изъятий тех или иных имуществ из епископских юрисдикций. Исключительно он принимал решение о созыве «Вселенских» Соборов Западной церкви. Ни один архиерей отныне не мог оставить свою должность без согласия Рима или быть перемещенным с одной кафедры на другую. Каждый архипастырь вступал в свою должность не ранее, чем давал клятву верности Римскому епископу и получал от него палии. Поездки ad limina, которые епископы обязаны совершать в Рим после своей хиротонии, отныне становятся безусловным правилом. Как следствие, латинские архиереи начали именовать себя следующим образом: «Епископ по милости Божьей и святого Апостольского и Римского престола».

Наконец, столь знакомая нам «теория непогрешимости» Римского папы, когда он вещает ex cathedra, уже в середине XIII века получила публичное признание на нескольких западных «Вселенских» Соборах. Не возвысившись еще до степени верования de fide, она, по словам исследователей, становится верованием prope fidem. Даже могущественный Французский король Людовик IX Святой, относящийся к папе как к собственному епископу и чуткий к правам галликанского священства, составивший в 1269 г. «Прагматическую санкцию», регулирующую права Римского престола, вынужден был соотносить свою политику с требованиями и пожеланиями понтифика[346].

Достаточно было папе, обладавшему таким могуществом, объявить новый Крестовый поход на Константинополь и дать свое духовное благословение, как западное воинство поднялось бы на Византию. И, наоборот – без согласия понтифика ни один христианский государь не осмелился бы в XIII веке начать войну на Востоке. Правда, эти легкие в теоретическом отношении конструкции в действительности осложнялись многими привходящими практическими обстоятельствами.

Запад не был единой силой, и его правителей раздирало множество противоречий, застарелых споров и обид, требовавших деятельного участия Римского папы, как универсального посредника и арбитра. Понтифику постоянно приходилось вмешиваться в межгосударственные и межличностные конфликты сильных мира сего, выискивая компромиссные варианты. Кроме того, власть апостолика при всей ее значимости и величии не казалась безусловной для всех монархов. Достаточно напомнить многовековое противостояние Рима и Германских королей, достигшее к середине XIII столетия своего очередного пика.

Римскую курию чрезвычайно волновала и судьба Италии, ставшая в очередной раз объектом спора между Германией, Францией и самим папством. В частности, весьма серьезно встал вопрос о том, какой нации принадлежит право устанавливать Imperium – германцам или французам. Папыфранцузы активно работали на пользу Людовика IX Святого, но немцы активно противодействовали им. Они прекрасно понимали, что именно идея Империи создала германскую нацию и позволила немцам возвыситься над всеми европейскими народами. Потерять Imperium – значит потерять себя, свое могущество.

Чуть позднее описываемого периода, в 80х гг. XIII века, видный германский клирик, долгое время проживавший в Риме и занимавший высокую должность в папской курии, Александр фон Роэц, откровенно потребовал законом закрепить Imperium за германской нацией. Он был готов признать за Италией sacerdotium (первосвященство), за Францией – stadium (преданность), но не соглашался отчуждать комулибо имперское звание, которое по праву принадлежало, с его точки зрения, исключительно Германии[347]. Конечно, это были не единственные противоречия, разъединявшие народы Запада, и далеко не все из тех, которые мы упомянем позднее.

Данные обстоятельства давали шанс Византийской империи выйти «сухой из воды», но только при наличии нескольких обязательных условий. Власть императора должна была найти дипломатическое подтверждение на Западе – в противном случае он попросту не признавался лицом, правомочным на заключение необходимых соглашений, и договоры с ним не имели бы никакой юридической силы.

Нельзя забывать, что существовала Трапезундская империя, цари которой, ссылаясь на свою родословную, претендовали на императорский титул и вообще считали Михаила VIII Палеолога узурпатором. Перед Дуками, Комнинами и даже Ангелами такой задачи не стояло – они по праву преемственности занимали престол древних Римских царей в условиях единой Византийской империи. Ни у кого на Западе не закрадывалась мысль о том, что эти василевсы должны комуто и чтото доказывать. Даже германские короли, традиционно претендовавшие на титул Римского императора, не могли игнорировать исторические факты и саму действительность.

Так было до 1204 г., но после захвата Константинополя все стало иначе. Уже Ласкариды были вынуждены доказывать свою «римскую родословную» и права на Константинополь, поскольку на Западе считалось, что древняя столица Византии теперь «по праву» принадлежит Латинскому императору, которому ее уступил Алексей IV Ангел – последний законный василевс Восточной Римской империи. Выборы первого Латинского монарха, Балдуина I, были произведены на легитимных для западного сознания началах. И в глазах латинян Михаил VIII Палеолог являлся узурпатором, да еще и «схизматиком» – обстоятельство, не располагающее для нормального и равноправного общения с ним.

Запад и Рим, конечно, не признали никакой восстановленной Римской империи, поскольку во главе нее стоял ересиархпатриарх и «Греческий царь» – максимальный титул, который понтифики и западные государи могли признать за Палеологом. В таких условиях попытки Византийского царя вести переговоры даже с традиционными союзниками – генуэзцами были обречены на провал или в лучшем случае на необходимость оглядываться на реакцию понтифика. Можно сказать, что у Михаила VIII Палеолога на момент начала самостоятельного правления не было ни одного друга на Западе – только враги или в лучшем случае индифферентные персоны.

Поскольку же в Западной Европе продолжалась «война всех против всех», фактически единственным лицом, чье признание власти Михаила VIII Палеолога, как законного правителя Константинополя, не требовало «переутверждения», являлся Римский папа. Хотел того Палеолог или нет, но сами обстоятельства времени и места вынуждали его идти на союз с Римской курией. А это означало, что рано или поздно должен возникнуть вопрос о церковной унии.

Помимо очень непростой внешней ситуации, Михаилу VIII Палеологу приходилось считаться с внутренним положением дел. Изнутри его царство было уже далеко не тем, что раньше. Политическая элита, целое поколение которой выросло на западноевропейских политических понятиях, перестала воспринимать монархическую идею в ее естественной для византийского сознания редакции. Это стало возможным еще и потому, что в составе аристократии Никейской империи находилось множество лиц западного происхождения, этнических латинян, занявших вскоре привилегированное положение при дворе василевса. Несмотря на угрозу отлучения от Римской церкви, латинские наемники охотно поступали на службу к Византийскому царю, прельщенные наградами и перспективами. Большинство из них являлись выходцами из Франции, Испании и Скандинавии. Как полагают, не менее 23 самых знатных родов, или 17 % аристократов, имели иностранное происхождение. Включая такие известные фамилии, как Раули, Торникии, Петралифы, Нестонги, Враны, Камицы, Цики, Хавароны, Контофры, Римпсы. И, очевидно, их политические традиции, принесенные с родины, широко распространились среди греческой знати[348].

Нет, безусловно, в то время и на Западе никому в голову не могло прийти оспаривать сакральные основания королевской власти. Но наряду с ее сакрализацией все активнее проявляется публичноправовой оттенок. Считалось, что король должен «служить» обществу, и права ему даны обществом для «общей охраны», даже если полномочия монарха неотчуждаемы[349].

Право выборов Западного Римского императора, въевшееся в плоть и кровь германской аристократии, оказалось даже сильнее попыток Римских пап подчинить себе все политические институты Западной Европы. И папа Иннокентий IV (1243—1253) был вынужден признать, что хотя и обладает в Западной Римской империи полнотой власти de jure, но de facto власть принадлежит все же выборщикамкнязьям[350].

Теперь эти веяния достигли Византии. Не случайно уже Ласкаридам пришлось деятельно потрудиться, чтобы убить зарождающуюся в Империи идею «выборной» монархии, согласно которой император получает все политические права и полномочия от общества, как «первый среди равных». Сам Михаил VIII Палеолог вырос на волне «аристократической революции» и в силу необходимости согласился выполнить те обязательства, которыми его сковали представители самых знатных семей Византии. Но, объективно говоря, в тех тяжелых условиях «выборная монархия» выглядела откровенным nonsense для византийского сознания и не позволяла решить задачи, которые суровое время ставило перед Михаилом VIII Палеологом.

Не удивительно поэтому, что первые мероприятия императора были направлены на укрепление своей власти и восстановление традиционных основ Византийской государственности. Как свидетельствует летописец, с первых же дней своего самостоятельного правления Михаил VIII делал все для того, чтобы создать собственную династию и обеспечить преемственность власти сыну Андронику Палеологу. А это оказалось сделать очень непросто.

Чтобы преодолеть сопротивление и выйти изпод влияния аристократии, Палеологу следовало обеспечить признание своего императорства со стороны Константинопольского патриарха, обладавшего почти неограниченной духовной властью. Однако патриарх Арсений никогда не согласился бы признать законной власть Палеолога, доставшуюся ему путем клятвопреступления. Любая попытка василевса повернуться в сторону Римской курии только усугубляла отношения с «Вселенским патриархом»; но без добрых отношений с папой о мире с Западом нечего было и думать.

Готовясь к неизбежной войне, император начал восстанавливать служилую политическую элиту, которая традиционно обеспечивала стабильность политической власти в Византии. Сделав ставку на эту общественную группу, Палеолог покупал ее верность деньгами, собранными Ласкаридами. Одновременно с этим император быстрыми темпами начал восстанавливать централизованное управление, для чего пришлось пожертвовать интересами провинций в пользу столицы. Михаил VIII воссоздал фискальную систему прежних веков, но и это не принесло больших результатов. Содержание золота в монетах уменьшилось до неприличных пропорций – из 15 частей драгоценного металла 9 заменялось лигатурой. В дальнейшем содержание золота в монетах стало еще менее значительным[351].

Спешно отстраивались дома, храмы, царский дворец. Но эта политика, должная восстановить былую пышность двора Византийских императоров и обеспечить общественный слой, служащий царю, истощила провинцию. Деньги из регионов рекой текли в Константинополь, откуда власть присылала лишь армии чиновников, далеко не всегда безупречных с точки зрения закона и личной совести. Зато таким способом василевс сумел создать новую политическую силу, способную обеспечивать полнокровность его власти, и армию, чтобы защищать Византию от врагов.

Для периферии, где обыватели не задавались столь высокими вопросами, перспективы выглядели ужасающими. Очень быстро греческий элемент в Малой Азии, где еще вчера существовал центр национального спасения, иссяк. К 60м гг. XIII века в Малой Азии возникли многочисленные колонии турок и туркоманов, армян и половцев, с каждым годом игравших все более значительную роль в жизни Империи. Затем остатки византийского населения станут все более индифферентными к судьбам отечества. Греки начнут размышлять следующим образом: «Какая разница, кто правит нами – царь, турки или латиняне. Важно, при ком мы лучше живем». Эта тенденция, почти еще невидимая глазом, быстро крепла и давала свои печальные результаты.

В течение немногого времени сама собой оказалась невостребованной система пограничной охраны, которую обеспечивали храбрые акриты. Активные еще во времена Никейской империи, они оказались ненужными после возвращения Константинополя. Их финансирование из казны практически прекратилось, и, более того, василевс забрал в государственную собственность бульшую часть их земель. И хотя в ту минуту никто не понял всех смертельных последствий этих шагов Византийского правительства, вскоре, когда турки объединятся и начнут свою экспансию на Запад, плоды этой стратегии проявятся в полной мере[352].

Глава 2. Покаяние императора

Но по свойственной людям привычке радоваться сегодняшнему дню, не особенно заботясь о завтрашнем, осенью и зимой 1261 г. никто еще не думал о перечисленных выше проблемах – византийцы ликовали по поводу возвращения Константинополя. Эти месяцы стали пиком славы и вершиной народной популярности нового императора. «Героя года» Михаила VIII Палеолога называли «Новым Константином» и повсеместно славословили.

И он разделял всеобщий восторг, написав в одном документе: «Вот великий град, как царица облачился в древний и прекрасный наряд, и новый град Иерусалим скажет по псалму: полны площади ее и перекрестки, переулки и улицы, но не полуварварским народом с его нестройной речью, но в точности владеющим эллинским языком. Святыни и обители украшены сонмами монахов и монахинь, благочинно проходящих монашеское поприще, священство радуется божественным храмам. В преславном, во имя Премудрости Божьей, храме восседает патриарх не иноземный и подложный, а родной и единоплеменный, знающий своих и знакомый пастве»[353].

Восторженность начала проходить, как только известие об ослеплении Иоанна IV Ласкариса докатилось до границ Империи. Клятвопреступление Палеолога вызвало бурю негодования во многих слоях византийского общества. Поняв, что чрезмерная мягкость неминуемо приведет к падению его власти, император срочно предпринял устрашающие меры. Своего собственного писца, служившего ему с малолетства, Мануила Оловола, публично высказавшегося против содеянного Палеологом, он приговорил к отрезанию носа и губ и отправил в монастырь. Пострадали и некоторые другие сановники, которых выгнали со службы или отправили в ссылку.

Однако аристократы оказались далеко не единственными лицами, недовольными поступком царя. Вскоре восстали жители Никейской области, к которым прибыл некий самозванец Лжеиоанн, потерявший зрение вследствие болезни, но выдававший себя за юного Иоанна Ласкариса. Против них василевс направил большое войско, но восставшие греки объявили, что выступают за справедливость и «истинного императора». Они создали укрепления, вооружились и приготовились отбивать атаки правительственной армии. Все попытки императорских полководцев сладить с ними не имели успеха. Поэтому пришлось прибегнуть к разъяснениям: восставшим объясняли, что царственный отрок находится в другом месте, а у них скрывается самозванец. Но и это мало помогло. Коекак, с большим трудом, пролив море крови, это восстание удалось погасить. В результате Вифиния обезлюдела, а в довершение всего местное население обложили дополнительными налогами[354].

Расправа с юным Ласкарисом резко осложнила отношения царя и с Константинопольским патриархом. Узнав о случившемся, столичный архиерей пригласил к себе других епископов и долго с ними совещался. Понятно, что, венчав Палеолога на царство, патриарх не мог «отозвать» благодать Божью, которой наделялся император после совершения этого Таинства. Однако у «Вселенского патриарха» оставалось не менее действенное оружие против царя – не признавать его власти путем отлучения от Церкви.

Именно это и произошло – в 1262 г. патриарх Арсений подверг василевса малому церковному отлучению, разрешив, однако, поминать его по имени на молитвах. Для Михаила VIII Палеолога это была, безусловно, критическая ситуация. Его правоспособность и так была до сих пор дискуссионным вопросом в глазах высшей политической элиты. Теперь же он оказался на краю обрыва, почти утратив духовные черты своей власти, поскольку в глазах всего общества считался находящимся, хотя бы и временно, но вне Церкви.

До поры до времени император действовал чрезвычайно корректно и осторожно. Михаил VIII Палеолог терпел, ожидая скорого прощения, но этого не происходило. Через посредника император попытался узнать у патриарха, каким способом может загладить свою вину. Архиерей на это ответил вполне определенно: «Я пустил за пазуху голубя, а этот голубь превратился в змею и смертельно уязвил меня». Своим близким слугам архиерей откровенно говорил, что ни при каких обстоятельствах не простит василевса и не снимет отлучения, какими бы муками его ни пугали.

В течение 3 лет (!) Михаил VIII Палеолог через друзей и лично пытался получить прощение, но тщетно: патриарх закрывал перед ним дверь в келью, отказывался слушать его, отделывался неопределенными фразами, но ничего конкретного не говорил. Такое поведение Арсения вывело царя из себя: он обвинил патриарха в том, что тот пытается устранить его от власти. «Такто врачует нас духовный наш врач!» – воскликнул царь, добавив, что патриарх вынуждает его обратиться к Римскому папе; но и эта угроза не возымела действия[355].

Тогда император решил действовать решительнее и соразмерно обстоятельствам – нужно помнить, что в то время Византия уже вела тяжелые войны на Западе и Востоке и над ее головой собирались тучи в виде готовящегося нового Крестового похода. Палеологу оставался только один способ решить проблему церковного признания – под благовидным предлогом отрешить Арсения от патриаршества и поставить на столичную кафедру своего союзника. Случай представился довольно быстро.

В 1265 г. хартофилакс Константинопольской церкви Иоанн Векк запретил священнослужение одному иерею Фаросского храма, венчавшего некую супружескую пару без его согласия. Узнав об этом, царь выказал недовольство тем, что царский иерей был наказан за столь малое прегрешение, тем более что должность хартофилакса традиционно занимал диакон, имевший, однако, пространные церковноадминистративные полномочия. По обыкновению для Византии, они не были перечислены во всех деталях, а потому давали повод для многих интерпретаций. В данном конкретном случае император посчитал, что хартофилакс превысил свои полномочия, запретив в служении царского священника без согласования с самим василевсом.

Он открыто обвинил в этом Арсения, допустившего, что его хартофилакс позволяет себе нанести оскорбление царскому сану: «Отлучив царского священника, патриарх хотел оскорбить царя!» Находясь в Фессалии, василевс отправил приказ севастократору Торникию, эпарху Константинополя, разрушить дома хартофилакса, а заодно и великого эконома Восточной церкви Феодора Ксифилина в наказание за совершенный проступок. Но их защитил патриарх Арсений, ударивший посохом руку севастократора, когда тот пришел выполнить приказ. Архиерей произнес: «Зачем вы нападаете на наши глаза, руки и уши и ищете одни ослепить, другие отсечь?» А затем открыто заявил, что священники, посвятившие себя Богу, не подлежат мирскому суду, а потому неподсудны царю (!).

Это уже было проявлением открытого неповиновения императору и попранием древних канонов, позволявших царской власти принимать к своему суду дела и светских, и духовных лиц. Ведь все помнили, что «царская власть может делать все: она может назначать гражданского судью, чтобы судить епископа или другое посвященное лицо, привлекаемое к суду. Эта же власть может, по законному усмотрению, церковный суд заменять светским»[356].

Чтобы хоть както разрешить конфликт, севастократор предложил Векку и Феодору Ксифилину добровольно явиться в Фессалоники к царю для суда. В противном случае, объяснял он, пострадают и они, и патриарх[357]. На этот раз инцидент удалось погасить, однако ситуация вскоре вновь осложнилась.

По возвращении в том же году в столицу – а царь воевал с деспотом Эпира и болгарами – василевс отправился в Храм Святой Софии, чтобы вознести благодарственные молитвы Богу, но был встречен патриархом Арсением, сделавшим ему строгий выговор. Столичный архиерей напомнил императору, что уже неоднократно запрещал ему (!) вести войны с христианами, тем более с деспотом Эпира Михаилом II Ангелом: «Не так ли и ты своим именем назнаменован Христу, как и он – слуга Христов? За кого, говорил я тебе тогда, должно нам возносить молитвы Богу и о ком беседовать с Богом, как о врагах непримиримых?»

Мотивацию Арсения невозможно принять, равно как и его аргументацию – такое ощущение, что Эпирский деспотат и Болгария никогда не выступали врагами Никейской, а затем Византийской империи. Кроме того, этой отповедью столичный архиерей открыто дал понять Палеологу и всему обществу, что не считает Михаила VIII равным себе, не говоря уже о признании за ним истинного императорского достоинства. В каких еще случаях патриарх мог позволить себе управлять не только церковными, но и государственными делами при «живом» царе? Император смиренно воспринял слова патриарха, заметив лишь, что этой войной он приобрел желанный мир. Но архиерей не принял объяснений[358].

Эта история переполнила чашу терпения царя. Надо сказать, что помимо политических забот император предпринимал постоянные меры для обеспечения материальной независимости монастырей и храмов, неоднократно своими хрисовулами устанавливая особый правовой порядок пользования имуществом (отказ государства от взыскания с него налогов) и доступа царских чиновников в границы обителей. Так, только монастырь Божьей Матери Лемвиотиссы в Смирне получил 5 хрисовулов, защищавших его материальные интересы[359]. Понятно, что такое небрежение его собственными правами со стороны священноначалия не могло не задеть царя.

Не получив долгожданного прощения, император стал употреблять все меры, чтобы лишить архиерея патриаршей кафедры. Однако и теперь он не утрачивал надежды разрешить дело миром, не доводя ситуацию до открытого конфликта. Михаил VIII Палеолог часто собирал у себя во дворце епископов и вел с ними пространные речи, объясняя, почему церковное отлучение негативно сказывается на делах Империи.

«Положение дел в Римском государстве, – говорил им царь, – требует большой свободы, а я ее не имею, вынужденно несу наложенные патриархом путы наказания. Если допущенный мной проступок не подлежит исцелению, может быть, патриарху следует взять в свои руки и управление государством? Я просил у него прощения с искренним раскаянием и настойчиво хотел от него врачества, но он отказал и вместо раскаяния возбудил отчаяние. Тут можно подозревать одну насмешку над царским саном. Мне кажется, патриарх хочет, чтобы я за свой поступок оставил престол и возвратился к частной жизни. Но кому он предлагает передать царство – для меня вопрос. Какие отсюда произойдут следствия для государства – это само собой очевидно. Я не сомневаюсь в духовной мудрости патриарха, какая видна в других его распоряжениях, но в этом деле никак не могу одобрить его. Где, у какого народа произошло когданибудь подобное явление? Какой пример показывает, что иерарх может безнаказанно делать это и у нас? Верность большей части подданных окоченела на маске – как скоро царь унижен, они необходимо становятся дерзки. Разве не Церковью определено покаяние? Разве не на божественных законах основано оно? Разве не врачуете вы многих? А если у вас не стало постановлений о покаянии, то я пойду в другие Церкви и от них приму врачевание»[360].

Последний намек был понятен для всех – василевс угрожал обратиться к Римскому папе для обоснования своего титула и получения полного церковного прощения.

Объективно говоря, Михаил VIII Палеолог был совершенно прав – не случайно практически все епископы согласились с ним и осудили поведение патриарха. Если император не заслуживает прощения – его следовало анафематствовать; но почему тогда имя царя поминалось на Литургии? Если же василевс заслуживал епитимии, то следовало объявить способ и срок покаяния. Очевидно, желая того или нет, патриарх занял третью позицию, сделав императора полностью зависимым от своей воли. Собственно говоря, Палеолог об этом и говорил. Если он не заслуживает царства, то готов понести наказание и даже оставить престол. Зачем же уничижать царский сан? Это была ситуация, когда каждый делал все вроде бы и правильно, и руководствовался добрыми и понятными мотивами, но объективно получался многолетний конфликт – верный признак того, что чтото разладилось в древней «симфонии властей».

Все еще надеясь на мирный исход, василевс отправил к Арсению своего духовника, игумена Иосифа, настоятеля Гализейской обители – очень уважаемого человека, с просьбой разрешить царя от отлучения. В ответ Арсений грубо выбранил Иосифа и остальных посланников и, как говорят, даже наложил на игумена епитимию. Но царя не простил. Более того, запретил в начале утреннего Богослужения петь псалом, посвященный царям. Нетрудно догадаться, что это противостояние должно было скоро закончиться, и результат его, зная твердость характера Михаила VIII Палеолога, легко было предугадать[361].

Поняв, что война объявлена и победу в ней нужно завоевать, император не стал препятствовать, когда несколько архиереев принесли очередную жалобы на патриарха Арсения, обвинив того в нескольких нарушениях канонических правил. Приказом царя был назначен Собор для исследования дела патриарха, и послания разошлись по всей Византийской империи, приглашая на собрание архиереев.

Почувствовав, что участь его предрешена, Арсений явился в один из воскресных дней к царю, надеясь переговорить с ним и отодвинуть печальный конец своего патриаршества. Они добро пообщались, и патриарх решил отправиться в церковь на службу; за ним последовал василевс. Как говорят, моментально в голове Палеолога созрел план разом закончить все дело. Если они вместе войдут в храм, то, получается, патриарх по факту простил его и снял отлучение. Тогда не нужен ни Собор, ни судебные разбирательства. Но патриарх догадался (очень некстати!), грубо одернул императора и выбежал из здания. После такого инцидента всем стало ясно, что патриарх ни при каких условиях не примирится с василевсом, а тот в свою очередь не простит Арсения.

В 1266 г. начался Собор, на котором рассмотрели дело патриарха, обвиняемого, в частности, в разрешении уже покойному Иконийскому султану КылычАслану IV, когда тот с посольством находился в византийской столице, входить в Святую Софию во время Литургии. Хотя многие знали, что турок принял таинство Крещения, но промолчали, поддерживая обвинение. Арсения пригласили явиться на судилище, тот отказался, ответив, что отвергает Собор, созванный велением царя; за что был лишен патриаршества и отправлен в монастырскую обитель. Новым Константинопольским патриархом по приказу императора избрали его давнего сторонника и друга Германа (1266—1267), епископа Адрианопольского[362].

Нужно отдать должное благочестию и смирению патриарха. Узнав о приговоре, Арсений воздал благодарение Богу и сказал своим клирикам: «Дети, Божьей воле нужно повиноваться. Простим друг другу обиды. Охотно ухожу, куда угодно Богу, вы же проверьте книги и ризницу, чтобы не сочли меня святотатцем. Эту одежду, книгу и три золотых, заработанных мною перепиской, беру с собой». Он приготовился и ожидал приказа императора, чтобы удалиться в ссылку в Прикониссу под надзор царской стражи[363]. Моментально вокруг личности опального патриарха образовалась оппозиция, во главе которой стоял епископ Андроник, человек желчный и самолюбивый, монах Иакинф из Никеи и сестра императора инокиня Марфа. Ее дворец стал настоящим центром оппозиции.

Вскоре открылся и заговор, участником которого являлся придворный сановник Франгопул. Провели тщательное расследование – царя очень интересовал вопрос: не состоял ли ненавистный ему Арсений в числе заговорщиков? И хотя тот оказался чистым от подозрений, схваченные заговорщики под пытками оговорили бывшего патриарха. Но общественное мнение настолько было за Арсения, что Палеолог, желая исправить впечатление от ложных обвинений, моментально прекратил по нему разбирательство, передал старцу много денег и прислал ему трех монахов для утешения и бесед[364].

Однако патриаршество Германа продлилось недолго: щедрый и открытый, небезуспешно пользующийся правом печалования пред царем, он быстро снискал «дурную славу» человека, уважающего императора – «высочайший» уровень общественного сознания! Германа откровенно ненавидели и постоянно сравнивали – естественно, не в его пользу – с прежним патриархом, в котором усматривали прирожденную солидность и самостоятельность. Хотя, как выяснилось, для умиротворения Церкви патриарх Герман был не вполне удачной кандидатурой, царь надеялся с его помощью решить свою главную проблему – получить прощение. А вслед за ним и признание, наконец, безусловным своего императорского сана. Но время шло, а желанное событие все не наступало.

Император требовал объяснений, но Герман уклонялся от них. Истина вскоре открылась – выяснилось, что и в глазах патриарха Германа Михаил VIII Палеолог совершил тягчайший грех, подняв руку на помазанника Божьего, прирожденного царя Иоанна IV Ласкариса. И грех этот так силен, что лично он, «Вселенский патриарх», не может простить – это выше его сил. Прощение выглядело бы бесчестием перед Богом, преступлением перед Церковью, и Герман никогда не отважится на это. Ведь существуют грехи, отмаливать за которые виновника берутся лишь столпы Православия, святые старцы, десятилетиями подвязавшиеся в пустынях и там совершавшие духовный подвиг. И грех Палеолога – из их числа.

Этот момент очень важен, и его нельзя пропустить как рядовой случай. Для оценки монархического сознания византийского общества отказ двух патриархов снять отлучение с царя – блестящее свидетельство глубокой религиозности и все еще сохраняющегося подлинного благочестия греческого общества. Правда, лично для патриарха Германа это – не самое лучшая оценка: ведь он прекрасно знал, с какой целью царь выставляет его кандидатуру на должность предстоятеля Константинопольской церкви. Кроме того, начался раскол, который патриарх не смог преодолеть: многие монахи и рядовые обыватели требовали прекратить общение с теми епископами, которые одобрили низложение патриарха Арсения. К ним присоединился Александрийский патриарх Николай II (1243—1276), зато Антиохийский архиерей Евфимий II (1260—1269) солидаризовался с Собором.

Вместо Константинопольского архиерея умиротворением Церкви занялся император. Михаил VIII Палеолог деятельно боролся с расколом, неоднократно собирая народ и священников и высказывая простые, но разумные мысли. «Много людей ходит в ваши жилища, думая не о том, что хорошо для вас, а о том, как бы выманить у вас чтонибудь нужное себе. Вот они станут обвинять царей, смешивая новое со старым, начнут говорить, что обстоятельства в Церкви не хороши, и, может быть, к этому говору расположат других; а через это, ожидая улучшения, будут и их сбивать с толку. Но увлекаться их словами и вместе с ним впадать в заблуждение – это было бы и для меня нестерпимо, и для вас небезопасно. Те разбегутся, а вам от обвинений не уйти»[365]. Однако в одиночку царь справиться с расколом не мог.

В ситуацию вмешался духовник императора Иосиф, игумен Гализейский. Пользуясь доверием Михаила VIII Палеолога, он сумел внушить тому мысль, что непопулярный патриарх не сумеет разрешить царя от греха и собрать воедино расколовшуюся Церковь. Повидимому, игумен был прав, хотя следует знать, что втайне Иосиф очень хотел занять патриарший престол и откровенно завидовал Герману. Но император и сам был мало удовлетворен поведением старого товарища.

Получив разрешение василевса, Иосиф встретился с патриархом и попытался убедить архиерея сложить с себя патриарший сан добровольно. Однако Герман был не так прост, да и не чувствовал за собой никакой вины. Убежденный в том, что пользуется расположением василевса, он продолжал хиротонисать епископов и решать церковные дела, а император внешне благосклонно взирал на его деятельность. Наконец, перед праздником Воздвижения Креста Господня царь и ближайшие архиереи откровенно дали понять Герману, что он не угоден им.

Тот не стал спорить и 14 сентября 1267 г. сложил с себя сан. Узнав об этом известии, император поспешил созвать Собор, на всякий случай направив одновременно общее от себя и епископов послание Герману с предложением возвратиться обратно; но того уже невозможно было вернуть[366]. В утешение патриарха наградили титулом «царского родителя». Василевс действовал так тонко, что, невзирая на неприятное для Германа событие, тот сохранил с царем добрые отношения.

Вместо Германа решением царя архиереи избрали Константинопольским патриархом Иосифа Гализейского (1268—1275 и 1282—1283), перед которым император постоянно исповедовал свои грехи и с кем беседовал о спасении души[367]. И, надо сказать, Михаил VIII не ошибся – уже 2 февраля 1268 г., на Сретение, на Литургии, Иосиф вместе с другими епископами принял покаяние царя.

Это была торжественная и запоминающаяся картина. Василевс явился в Храм Святой Софии в окружении телохранителей и членов сената. Сняв корону, император, окруженный сановниками, подошел к Царским вратам, за которыми в Святом Алтаре пребывал патриарх и архиереи, и пал на землю. Он громогласно исповедовал перед всем народом свое преступление и пламенно просил прощения. Патриарх, держа в руках бумагу с формулой прощения, вслух подробно изложил вину царя относительно юного Ласкариса, а затем громким голосом произнес, что отныне император прощен. За ним эту же формулу произнесли по очереди все епископы, находившиеся в храме. Император поднялся, словно обновленный Святым Духом, помолился и, счастливый, вышел из Храма Святой Софии. Он тут же повелел своему слуге доставлять ослепленному Иоанну IV Ласкарису все необходимое из пищи и одежды в крепость, где тот содержался, и беспрестанно заботиться о нем[368].

Но и после этого раскол в Восточной церкви не прекратился. Более того, если Герману вменяли в вину, что тот оскорбил Арсения, признав соборный приговор, то, как говорили, Иосиф тем более виновен, что принял покаяние императора, отвергнутое Арсением[369]. Как ни раздавал патриарх золото, полученное от царя, число его сторонников катастрофически уменьшалось, а партия «арсенитов» росла. В кругу духовных лиц Иосиф утверждал, что и сам глубоко уважает Арсения, и только необходимость заставила его самого признать отлучение бывшего патриарха и принять управление Константинопольской церкви в свои руки. Оправдывался Иосиф тем, что, находясь с императором в добрых отношениях, он делает много полезного Церкви и людям[370].

Однако это мало помогло ему. Чтобы сохранить за собой патриаршество и снискать добрую славу подлинного «Вселенского архиерея», Иосифу придется найти повод проявить самостоятельность от царя и даже стать во главе оппозиции. Повод для этого скоро представится – Лионская уния и религиозная политика василевса.

Глава 3. Сицилия и Византия – смертельное противостояние. 8й Крестовый поход

Еще не успев до конца устроить внутренние дела, василевс вынужден был обратить самое серьезное внимание на внешние угрозы. На удивление, Запад в течение нескольких лет не сумел создать против Византии никакого единого союза. Более того, первое время стратегическая инициатива принадлежала византийцам. И василевс прилагал немалые усилия, используя весь данный ему Богом талант для того, чтобы сформировать выгодные для себя дипломатические комбинации.

Разумеется, византийцы не забыли, кто являлся душой 4го Крестового похода. Да и повседневная практика венецианцев, совершенно бесцеремонно изгонявших греков из их родного города, не могла не обращать на себя раздраженного внимания. Более того, хотя жители Республики не требовали в 1204 г. себе какихлибо территориальных приобретений, они фактически оккупировали все наиболее экономически выгодные торговые пути, нисколько не интересуясь состоянием византийской торговли. Стоит ли удивляться, уже первым делом император заключил мирный договор с генуэзцами (Нимфея, март 1261 г.), восторженно ратифицированный Генуей 10 июня того же года?

Хотя, как известно, возврат Константинополя произошел без какойлибо связи с генуэзцами, все выглядело так, будто император вознаграждает своих союзников. И он действительно предоставил им «Palatium latum et amplum ad formam castri», т.е. те прерогативы, которыми ранее по договору обладали венецианцы. Как рассказывают, под звуки труб и литавр, как будто выиграли величайшую битву, генуэзцы разнесли до основания венецианские постройки в Константинополе, отправив, по обыкновению, камни от разрушенных зданий к себе на родину в качестве трофеев[371].

Вскоре при помощи генуэзцев император сформировал большой флот, наводивший страх на латинян, и освободил острова Лимнос, Хиос, Родос и другие. Они также потопили несколько венецианских кораблей с товаром. Некоторые экипажи, захваченные в 1262 г. в плен, были по приказу Палеолога изувечены. Благодаря успешным действиям флота, византийцы вскоре освободили острова Наксос, Парос, Кеос и Каристос; затем объединенный генуэзскогреческий флот отправился к берегам Пелопоннеса, сея страх на пилигримов. А чуть позднее генуэзцы и византийцы захватили уже целый торговый флот Венеции с громадной добычей[372].

Однако при всех успехах отношения Константинополя с Генуей носили сугубо прагматичный характер. В отличие от прежних времен Михаил VIII сформировал конструкцию кратковременных торговых договоров, постоянно варьируя между Генуей и Венецией в зависимости от внешних условий и поведения союзников. В 1263 и 1264 гг. византийцы потерпели два тяжелых поражения от венецианцев, вследствие чего император разорвал договор с генуэзцами и 18 июля 1265 г. заключил соглашение с Венецией.

Но вскоре Республика сошлась с Францией, готовящейся к войне с Византией, и царь вновь прибег к помощи Генуи, предоставив жителям этого города целое предместье в Константинополе, Галату, для постоянного проживания. Это событие больно ударило по торговым интересам Венеции, и 4 апреля 1268 г. венецианцы ратифицировали договор с Константинополем, заключенный на 5 лет[373].

Все же объективности ради следует сказать, что такие «игры» были по плечу лишь сильным, изобретательным государям. Да и то не всегда – разница в военной и финансовой мощи между Генуей, Венецией и Византией была слишком заметна, чтобы можно было говорить о равноправных отношениях. И нет ничего удивительного в том, что в скором времени генуэзцы сумели получить монополию на торговлю пшеницей и продовольствием, которая не облагалась никакими налогами. Да и во внутренних делах они оставались совершенно независимыми от императора, хотя, напротив, активно вмешивались в противоборства различных дворцовых партий Византии. Как увидим в самое ближайшее время, в конце концов генуэзцам удался их план получения морской гегемонии в ущерб интересам Византии, что конечно же сыграло не последнюю роль в грядущих событиях[374].

Пока Европа дремала, самую большую заботу Михаилу VIII Палеологу доставляли болгары и эпирцы. Михаил II Комнин Дука (1231—1268), деспот Эпира, и Болгарский царь Константин I Тих (1257—1277) во главе 20 тысяч татар вторглись в Фессалию, надеясь захватить в плен находившегося там императора. За спиной Болгарского царя стояла его супруга – сестра Иоанна IV Ласкариса, побуждавшая мужа к отмщению за брата. К ним присоединился Иконийский султан КылычАрслан IV (1246—1264), которого, спасая от монголотатар, император ранее поселил в городе Эна. С трудом отбив это нападение, василевс возвратился в Константинополь, конфисковал казну султана, арестовал его семью, а иконийский отряд, сплошь состоявший их крещеных турок, присоединил к своей армии. Тем временем болгары пленили множество византийцев, которых переселили в свои земли[375].

Но в 1264 г. брат императора, деспот Иоанн Палеолог, одержал блестящую победу над эпирцами, заставив тех признать суверенные права на власть Михаила VIII. Следствием этого стал мирный договор и брак сына Михаила II Комнина Дуки Никифора I (1267—1297), будущего Эпирского царя, с племянницей Византийского императора.

В 1265 г. 2 тумена кипчакских монголов (20 тысяч всадников) под командованием внучатого племянника хана Берке Ногая (1240—1300) перешли Дунай. Им навстречу вышел сам Михаил VIII Палеолог, однако при виде непобедимых степняков ромейское войско просто разбежалось и стало легкой добычей татар – почти все солдаты погибли. Сам император спасся на корабле генуэзцев, а монголы тем временем разоряли Фракию. Константинополь выглядел совершенно беззащитным, и когда Ногай потребовал выдать ему бывшего сельджукского султана КейКавуса II, пребывавшего в византийской столице на положении почетного гостяпленника, ему не посмели отказать. Турка отвезли в ставку к Берке, где и женили в 1266 г. на дочери хана, дав в удел Судак – важнейший торговый порт в Крыму[376].

Этот поход лишний раз убедил василевса, что монголотатары представляют собой грозную силу, с которой нужно дружить. Гений дипломатии, он выдал в 1266 г. свою незаконнорожденную дочь Ефросинью за хана Ногая, чем не только приобрел верного союзника, но и блокировал активность враждебных болгар. Кроме того, несколько позже Михаил VIII Палеолог завязал дружеские отношения с Египетским султаном Калауном альМансуром (1279—1290), убедив того, что им обоим угрожает общая опасность от латинян[377].

Это было нелегко, поскольку к тому времени египетские мамелюки и татары стали кровавыми врагами. И почти одновременно с этим вступил в договорные отношения с ханом Хулагу, являвшимся смертным врагом хана Ногая, выдав в 1263 г. свою внебрачную дочь преподобную Марию Монгольскую за сына Хулагу ильхана Абага (1265—1282). Вообще, следует заметить, что система династических браков, построенная Михаилом VIII, оказалась чрезвычайно эффективной. В частности, брак преподобной Марии Монгольской не только обеспечил византийцам помощь в количестве 4 тысяч конных татар, воевавших в Фессалии, но и нейтралитет остальных потенциальных врагов, устрашенных мощью ханов[378].

Как говорят, Абаг, как и его отец, благосклонно относился к христианам, хотя лично отдавал предпочтение буддистам. Потомок великого рода, он, однако, был довольно скромен и охотно признавал, что владеет собственным улусом с разрешения своего дяди Хубилая, покорителя Китая. В Сирии он покровительствовал несторианскому патриарху Мар Дыхне и являлся другом его преемника – знаменитого Мар Ябалахи III (1281—1317), этнического монгола, очень плохо знавшего сирийский язык и совсем не знавшего арабский[379].

А с Запада уже надвигалась гроза – Рим не простил Палеологу того, что Восток фактически выскользнул из его рук, и папа Урбан IV (1261—1264) начал деятельную подготовку к новому походу на Константинополь. В первую очередь он потребовал от генуэзцев расторгнуть договор с Византией; те отказались, и тогда понтифик подверг всю Геную интердикту. Его активно поддержали венецианцы, чьи интересы также пострадали от союза Генуи с Византией. В частности, дож Венеции пообещал безвозмездно отдавать корабли соотечественникам, которые пожелают отправиться в поход против византийцев. Становилось очевидным, что Запад формирует широкую коалицию против Византийской империи, с которой бороться оружием – бесполезно; необходимо применять дипломатические средства.

Встревоженный активностью папы, Михаил VIII Палеолог направил ему послание, пестрящее самыми изысканными выражениями. Даруя надежду на унию, он писал: «Тебе бы, как нашему отцу, нужно было предварить нас в этом деле. Но я решился первым предложить тебе мир, свидетельствуя перед Богом и Ангелами, что если ты отвергнешь его, совесть моя не будет в том укорять меня».

В ответном письме понтифик выражал большую радость, благодарил Бога, приведшего императора на путь истины, и высказывал надежду об уничтожении разногласий. Урбан IV пояснил василевсу главное: «Римский престол всегда являлся для королей самым надежным прибежищем во всех затруднительных обстоятельствах». В заключение (а потенциальная угроза всегда лучше способствует миролюбию и податливости контрагента, в душе полагал папа) понтифик напрямую заявил, что до тех пор, пока Византийский император не подчинится Риму, ни один латинянин не придет к нему на помощь против турок или египтян. Но папа словно забыл об угрозе с Запада, а именно она являлась самой актуальной.

Чтобы стимулировать уступчивость Константинополя, папа Урбан IV дал приказание епископу Утрехтскому объявить Крестовый поход против Византии, преследующий своей целью восстановление Латинской империи. А на письма Михаила VIII Палеолога просто перестал отвечать, будто они никогда и не приходили к нему. Опасность усугублялась тем, что бывший Латинский император Балдуин II, явившийся к Сицилийскому королю Манфреду (1258—1266), одному из 11 незаконнорожденных детей Фридриха II Гогенштауфена, предложил уступить свои «права» на Константинополь, чем весьма заинтересовал молодого германца.

Кроме того, подеста Генуи заявил обоим монархам о готовности оказать им помощь силами своих соотечественников, проживавших в Константинополе, в случае нападения пилигримов на византийскую столицу. Понятно почему: Генуя не могла долго находиться в конфронтации с Римской курией. Узнав из верных источников о тайных переговорах правителя Генуи с Манфредом, Михаил VIII пришел в ярость и немедленно выселил всех генуэзцев из столицы[380].

Между тем на исторической сцене появилась фигура, чье деятельное участие в судьбе Средиземноморья во многом повлияло на последующие события и политику Михаила VIII Палеолога – Карл I Анжуйский (1227—1285), брат Французского короля Людовика IX Святого. Молодой человек, ставший настоящим орудием истории, родился в 1227 г., был высок ростом, силен, мужественен, прекрасно сложен и энергичен. Благочестивый, как и его старший царственный брат, но высокомерный и практичный, он был уверен, что Господь избрал его Своим орудием. Говорят, он был мудр и благоразумен, суров и отважен, немногословен, деятелен и тверд на слово.

Помимо этого, Карл являл собой тип настоящего воина – мало спал и постоянно был на ногах, редко улыбался и славился благочестием, как монах. Он всем своим видом показывал, что по праву является достойным отпрыском королевской семьи. Его мало занимали менестрели и шуты, Карл понастоящему был увлечен лишь славой и жаждал приобрести новые владения любой ценой. Именно Карла Анжуйского вызвал на первые роли Римский папа Урбан IV, деятельно занявшийся судьбой Сицилийской короны[381].

Причина очередной интриги в отношении Сицилийской короны заключалась на этот раз в том, что после гибели практически всех прямых родственников по отцовской линии Манфред, князь Таранто, о котором выше шла речь, принял регентство над своим двоюродным племянником 2летним Конрадином (1252—1268), сыном Германского короля Конрада IV (1237—1254). Разумеется, не спросясь об этом у Рима. Папа пришел в негодование и срочно принялся искать других претендентов на этот трон.

Однако граф Ричард Корнуолльский (1227—1272), брат Английского короля Генриха III (1216—1272), один из богатейших людей своего времени, к которому первому обратился понтифик, отказался покупать титул в силу его эфемерности. Тогда папа сделал предложение 8летнему сыну самого короля графу Эдмонду Ланкастерскому (1245—1296), и ребенок с радостью согласился. На протяжении 10 лет Эдмонд именовался «милостью Божьей королем Сицилии» и даже направил своего представителя епископа Херефордского на остров для сборов налогов. Нужно ли говорить, что из этой затеи ничего не получилось?

Тем временем Манфред не терял времени зря и показал себя достойным наследником своего могущественного отца. Он воссоздал блестящий королевский двор, каким тот был при его предшественниках, женился на Елене, дочери Эпирского царя Михаила II Комнина Дуки (1231—1267) и выдал замуж свою дочь Констанцию Гогенштауфен (1249—1302) за будущего короля Арагона Педро III Великого (1276—1285). Наконец, в завершение своих успехов он потребовал от сицилийских баронов провозгласить себя в августе 1258 г. королем острова, ссылаясь на ложные известия о смерти племянника в Германии, где тот проживал с матерью; и здесь он не встретил отказа[382].

В этот момент папа Урбан IV, сын бедного французского сапожника из Труа, решил вмешаться в скопление королевских звезд и сделал смелую попытку объединить обе короны – Германскую и Сицилийскую в одних руках, передав ее своим соотечественникам. Его первым и естественным шагом стало официальное предложение в адрес короля Людовика IX Святого принять под свою власть Сицилию, но тот, не желая лишний раз ссориться с англичанами и германцами, хитроумно рекомендовал передать корону Карлу Анжуйскому. Однако такой ход нарушал права Манфреда, абсолютно убежденного в том, что по праву преемства он является единственным легитимным королем Сицилии[383].

Германец отписал папе письмо, в котором уведомлял понтифика о том, что незадачливый Балдуин II уступил ему права на Латинскую империю. Известие застало апостолика врасплох: после победы при Фоджи (2 декабря 1254 г.), где германец разбил папские войска под командованием графа Лаваньи, племянника понтифика и одновременно его легата Гильермо Фиески (1210—1256), и последующего подчинения Сицилийскому королевству Капуи, Неаполя, Бридзи и Аверзы, Манфред по «традиции» уже был отлучен от Римской церкви, но отказывать ему и Балдуину II не хотелось. Кроме того, спор за Сицилию между Французской и Германской коронами неизбежно отодвигали на второй план вопрос о подчинении византийцев Римской церкви. Урбан IV не забывал и о последних восточных государствах крестоносцев – им угрожала серьезная опасность со стороны египетских мамелюков, разбивших в 1260 г. татар Хулагу.

В 1261 г. новый султан Египта, мамелюк Бейбарс I, известный нам по предыдущему изложению, решил сформировать добрые отношения с Сицилией и заложить прочные основы своей власти. Он восстановил суннитский халифат Аббасидов, разрушенный Хулагу, и нашел человека, которого мусульманские теологи дружно признали преемником предыдущих халифов. Тот принял имя альМунтасир (1260—1261), а султан принес халифу ритуальную клятву верности. Новый духовный вождь мусульман Египта недолго правил ими: уже в следующем году, во время наступления на Багдад, он был убит в схватке с татарами. Но не унывающий Бейбарс 16 ноября 1262 г. назначил халифом альХакима I (1262—1302). Так родилась ветвь Каирских халифов[384].

В этой связи намечавшийся союз Сицилии и Египта сулил Риму много неприятностей. Это было тем более актуально, что мамелюки стали первыми, кто смог реально остановить наступательный порыв монголов, нанеся им тяжелый удар. Возле Галилейского моря, у местечка АйнДжалут, передовые части татар были разбиты мамелюками; Монгольская империя достигла предела своих ближневосточных границ[385].

В создавшейся ситуации папа действовал, возможно, медленно и осторожно, зато, как ему казалось, надежно. В первую очередь он попытался умиротворить Манфреда, заставив того признать свою вину перед Апостольским престолом под лозунгом объединения всех западных христиан – то ли для борьбы с Константинополем, который Запад страстно желал вернуть назад, то ли с турками и мамелюками. Потом папа освободил герцога Ахейского от вассальной клятвы, данной им ранее Византийскому императору. В мае 1263 г. Урбан IV продолжил переговоры с Французским королем о передаче Сицилии Карлу Анжуйскому[386].

26 июня 1263 г. между Анжуйцем и Римом был заключен договор, согласно которому Карла признали защитником Римской церкви. Он стал Римским патрицием, получил от папы титул «Миротворец» и начал активно управлять Центральной и Северной Италией, контролируя банкиров Флоренции, состоявших в папской партии гвельфов[387]. В свою очередь Анжуец принял на себя довольно существенные обязательства по выплате папе ежегодного налога, отказался от титула папского легата, ранее закрепленного за норманнскими королями Сицилии. Но, главное, получил королевскую корону.

Однако попытки папы разрешить раздирающие западных христиан противоречия наталкивались на встречные интересы различных игроков на исторической сцене. Узнав о заключенном договоре папы с Карлом Анжуйским, Манфред тут же поддержал партию гибеллинов, давних противников Апостольской власти в Риме. Урбан IV попытался усилить позиции своих сторонников, гвельфов, но их положение в Вечном городе оставалось шатким.

Отношения с Карлом также зашли в тупик – француз требовал новых преференций для себя, как Сицилийского короля, забыв, однако, о старых обязательствах. А папа, хотя эти амбиции были ему совсем не по нраву, уже не решался расторгнуть сделку с Карлом, перечеркивая все, сделанное ранее. Пока шли переговоры, Манфред перешел в наступление и летом 1263 г. нанес поражение папской армии при Монтаперти, вторгнувшись затем в Анконскую марку. Нужно было привести Карла Анжуйского с французскими войсками в Италию любой ценой, и переговоры между Парижем и Римом продолжились. Наконец, осенью 1264 г. вопрос можно было считать решенным – Карл выторговал те условия, которые выдвигал перед Римской курией[388].

Пока французы спорили с германцами за Сицилию и Южную Италию, Константинополь решил половить рыбку в мутной воде. Не дождавшись ответа понтифика, в 1264 г. император Михаил VIII вновь направил ему новое послание, в котором совершенно определенно заявлял, будто нашел причину разногласий и, как следствие, верное средство примирить Восточную церковь с Римом. По мнению василевса, вся проблема заключалась исключительно в плохих переводах с греческого языка на латынь и наоборот. Теперь же он подыскал достойного человека, епископа Николая Кротонского, который, исследовав разногласия, убедил императора, что учение Римской церкви вполне согласуется с учением Святых Отцов, являющимся для византийцев образцом Православия.

Василевс уведомил апостолика, что направляет в Рим этого архиереяпереводчика, и в свою очередь просил папу откомандировать в Константинополь легатов, дабы те на месте помогли ему в деле воссоединения Церквей. Урбан IV ответил в том духе, что радуется стремлению императора ликвидировать «ересь» греков, и просил поспешать с этим, но тут же отдал новое повеление проповедовать в Англии Крестовый поход для восстановления Латинской империи. Впрочем, ему не удалось довести дело до конца – 2 октября 1264 г. Урбан IV скончался в Перудже[389].

На вдовствующую кафедру 15 февраля 1265 г. был избран очередной француз Климент IV (1265—1268), родом из Прованса. Пока шли выборы, Карл Анжуйский договорился с городами Северной Италии о взаимодействии, получив от них разрешение на проход своей армии через их земли в Рим и уже 24 мая 1265 г. вступил на улицы Вечного города. Наступила решающая стадия противостояния французов и германцев за гегемонию в Италии.

Опасаясь Манфреда, новый папа побуждал Французского короля изменить направление Крестового похода, сменив в качестве объекта атаки «неверных» на Сицилийского короля; и не без успеха. На роль главного исполнителя воли понтифика вновь вызвался Карл Анжуйский, а Галльская церковь и Людовик IX Святой обязались предоставить деньги на ведение войны. Супруга Карла Анжуйского заложила свои драгоценности, и многие французские рыцари в поисках счастья и добычи согласились выступить в поход[390].

Пользуясь временной неразберихой в рядах коалиции, неожиданно для всех в 1265 г. Палеолог предложил дружбу венецианцам. По новому договору василевс обязался предоставить гражданам Республики торговые преференции, ранее дарованные генуэзцам, а те в ответ пообещали защищать византийцев от врагов с Запада. Эта комбинация расстроила сплоченную коалицию против Византии и дала время для очередной передышки[391]. И хотя данный договор существовал недолго, сама попытка выбить из рядов латинян опасного морского соперника Византии свидетельствовала о больших трудностях, которые неизбежно ожидают Рим на пути восстановления Латинской империи.

Быстрое расторжение венецианцами договора с Константинополем не смутило императора, и Михаил VIII затеял активные переговоры уже с Генуей. В 1267 г. его деятельность увенчалась успехом – соглашение было заключено. И хотя эти договоры стоили Византии громадных убытков в виде «упущенной выгоды» – император, например, передал Генуе право разработки квасцовых рудников, находившихся в окрестностях Фокеи, но зато Запад в очередной раз оказался расколотым. Венеции было не до Крестового похода, нужно было срочно разбираться с извечным врагомсоперником Генуей, а, следовательно, пилигримы опять были лишены столь нужного им флота[392].

А тем временем вершилось историческое событие – Италия переставала быть германской и становилась французской. 26 февраля (по другим сведениям, 22 февраля[393]) 1266 г. у Беневента Манфред и Карл Анжуйский встретились для битвы, и успех сопутствовал Карлу. Почти вся германская армия пала на поле боя – из 3600 рыцарей спаслось всего 600 человек, сам Манфред погиб в битве[394]. Его супруга, королева Елена и трое их сыновей Генрих, Фридрих и Аццолино были схвачены в плен, когда пытались бежать в Эпир, и заключены под стражу в Ночере. Как говорят, вдовствующая экскоролева умерла в заточении спустя 5 лет, не дожив даже до 30 лет. Дети несчастных венценосцев также провели дни своей жизни в темнице[395].

После того как все соперники были устранены, в 1266 г., на Латеранском соборе, папа собственноручно возложил на голову Карла Анжуйского королевский венец и объявил того королем Сицилии.

Целенаправленная политика понтификов на ослабление власти Гогенштауфенов принесла свои плоды. Но эта победа оказалась «пирровой» для Римской курии: опасаясь единой Италии, могущей стать большой угрозой папскому могуществу, апостолики привели полуостров в эпоху великой междоусобной войны. С гибелью Манфреда германское влияние на положение дел в Италии фактически прекратилось. Но теперь вместо Германского короля над всеми в Италии возвышался Французский монарх. Однако скажем, забегая вперед, что и он не сумеет полностью подчинить себе эту страну. После гибели германских Гогенштауфенов папам придется иметь дело не с одним государем, а со многими правителями самостоятельных итальянских государств и княжеств, среди которых, повторимся, самым могущественным являлся король Франции. В конце концов это обстоятельство и предопределит последующий закат средневекового папства[396].

Но это – на Западе. Что же касается Востока, то новый папа продолжил переписку с Константинополем. В отличие от покойного Урбана IV он не удовлетворился туманными, как ему показалось, заверениями Михаила VIII Палеолога и нашел присланное ему в Рим греческое исповедание веры полным погрешностей. Понтифик счел необходимым направить Византийскому царю латинское исповедание веры с обстоятельным изложением всех догматов, канонов и богослужебной практики Римской церкви, в особенности – учения о главенстве Апостольской кафедры в Кафолической Церкви. Папа потребовал от императора и всех восточных епископов собственноручных подписей под ними и легко отбил очередное предложение Палеолога. А суть последнего сводилась к тому, что вначале нужно примирить врагов Константинополя с Византией, а затем уже идти на церковную унию. Папа посчитал, что все следует делать как раз наоборот[397].

Тогда Палеолог предложил папе Клименту IV совместный Крестовый поход на Восток, и понтифик заколебался – уж очень заманчиво выглядела эта идея. Тем не менее 17 мая 1267 г. апостолик ответил в Константинополь, что вопрос о любых совместных предприятиях может быть обсужден только после признания василевсом и священноначалием Восточной церкви его высшей Апостольской власти.

Этот вариант вполне устраивал папу: с одной стороны, он не отказывал Византийскому царю, с другой стороны, его совесть была чиста. Он был уверен, что никогда Палеолог не согласится принять это условие без опасения утраты императорского сана – настроения византийцев Римскому епископу были хорошо известны. Играя на различных фронтах в свои «шахматы», понтифик тем временем примирял Балдуина II и Карла Анжуйского.

Это была нелегкая задача, поскольку приходилось одновременно решать множество вопросов и учитывать взаимоисключающие интересы. Нельзя сказать, что папа думал лишь о Сицилийском короле – поведение Карла, солдаты которого откровенно грабили Италию (особенно пострадал Беневент), повергло Климента IV в шок, но он был слишком зависим от могущественного монарха. А в Германии остался преемник покойного Манфреда – внук Фридриха II Конрадин (1252—1268), вокруг которого сплотились ненавистники папской власти. После того как Манфред нашел свою смерть на поле боя, отпадал и родственный конкурент из числа представителей династии Гогенштауфенов. И теперь Конрадин смело мог заявлять свои права на Сицилию.

Кроме того, далеко не все города Италии соглашались признать над собой власть Климента IV. И хотя в марте 1266 г. итальянские сторонники Карла собрались в Милане, чтобы договориться с ним о совместных действиях, осенью того же года лига гибеллинов постановила начать войну с Климентом IV и Карлом Анжуйским. К несчастью для папы, щепетильный в вопросах чести Французский король Людовик Святой не считал правильным отвергать права юного Конрадина на Сицилию и Германию и занял, по сути, нейтральную позицию[398].

Ситуация в Германии действительно оказалась запутанной до чрезвычайности. За малолетством Конрадина и при содействии Римской курии ее королем был объявлен Ричард Корнуолльский – Английский принц из правящего дома Плантагенетов, о котором шла речь выше. В значительной степени его избрание на сейме было обусловлено поддержкой, которую ему оказал герцог Людовик II Баварский (1253—1294), воспитатель Конрадина, в обмен на гарантии безопасности юного королевича. Поэтому Конрадин, единственный наследный принц из правящей династии Гогенштауфенов, стал королем Иерусалима по материнской линии и одновременно герцогом Швабии, но не получил корону Германии. Разумеется, по достижении совершеннолетия он пожелал восстановить нарушенные права своей семьи.

Папа заочно объявил анафему всем, кто поддержит Конрадина, но одного этого шага оказалось недостаточно – у юноши нашлись весьма могущественные покровители. Помимо нравственных соображений, о династических правах Конрадина Людовика IX Святого очень беспокоила активность младшего брата, недвусмысленно посягавшего не только на Сицилию, но и на всю Италию. Французский король сам с 1246 г. владел землями от Палермо до Марселя, и появление крупных политических образований, пусть даже под скипетром младшего брата, не входило в его планы[399].

Теперь Сицилийскому королю пришлось готовиться к войне на два фронта, но он не унывал. 27 мая 1267 г. при посредничестве папы Климента IV был заключен договор между ним и Балдуином II. Несчастный эксимператор вынужден был согласиться с передачей Анжуйцу в случае успеха экспедиции прав на любую третью часть территории Латинской империи, включая сюзеренитет над Ахейским герцогством и острова. За исключением лишь тех, которые принадлежали Венеции – Республика не собиралась разбрасываться собственными землями. Кроме того, Филипп де Куртене (1243—1283), сын и наследник Балдуина, должен был жениться на дочери Карла Анжуйского Беатрисе (1252—1275) с тем условием, что если он умрет бездетным, то его права на Латинскую империю перейдут к самому Анжуйцу. Взамен Карл обещал содержать за свой счет в течение года армию из 2 тысяч рыцарей для завоевания Константинополя[400].

Начиная подготовку к войне с Византией, Сицилийский король попытался заключить несколько важных для него союзов, но, по счастью для ромеев, не очень преуспел в этом, натолкнувшись на превентивную дипломатию многомудрого Михаила VIII Палеолога. Когда французские послы прибыли к татарам, чтобы договориться с ними о начале совместных военных действий, им открылся неприятный секрет – ильхан Абага, наследник хана Хулагу, сочетался браком с Византийской принцессой, пусть и незаконнорожденной, преподобной Марией Палеолог (об этом писалось выше). Монголы глубоко уважали его супругу, и было совершенно невозможно представить, чтобы ее муж мог выступить против Византии.

Добавим к слову, что, согласно благочестивому Преданию, вернувшись после смерти мужа в Константинополь, св. Мария приняла монашеский чин под именем Мелания, построила на собственные средства храм и прожила там до самой кончины. Примечательно, что построенная ею церковь никогда не перестраивалась в мечеть и действует до сегодняшнего дня.

Тогда Карл Анжуйский устремился к Венгерскому королю Белле IV, ранее неоднократно предлагавшему организовать Крестовый поход против «грековсхизматиков». Но его дочь, чьей руки просил Карл после смерти первой своей жены, решила уйти в монастырь и даже изуродовала себя, чтобы не достаться сицилийцу[401].

Но когда, как казалось, все было предрешено, началась война с Конрадином за Италию, забравшая у Сицилийского короля несколько важных лет. Сицилия, недовольная засильем французов, находилась на грани бунта, а сам Конрадин в октябре 1267 г. покинул Швабию и двинулся в Италию. 24 июля 1268 г. он торжественно вступил в Рим под рукоплескания жителей – папа в то время находился в Витербо. Ему навстречу выдвинулся Карл Анжуйский, узнавший о том, что германец направляется для завоевания Сицилии.

23 августа 1268 г. враги встретились у Тальякоццо и после затяжного и кровопролитного сражения Карл вновь, как и 2 года назад, одержал победу. Французские рыцари, уступавшие наемникам Конрадина в численности, показали бульшую дисциплину и мужество, а потому германцы после нескольких атак бросили позицию и побежали. Анжуец, пусть и несколько преувеличивая события, писал папе: «Мы убили такое множество врагов, что их поражение при Беневенте – ничто в сравнении с этим»[402].

Поверженный 16летний Конрадин, его товарищ маркграф Фридрих Баденский (1249—1268) и еще 11 германских аристократов из числа сторонников Гогенштауфена были судимы французским судом и обезглавлены 29 октября 1268 г. на базарной площади в Неаполе. Казнь отпрыска королевской крови и короля Иерусалима вызвала открытое возмущение в Европе. Папу Климента IV упрекали в тайном содействии Сицилийскому королю, и даже французы выражали гневное негодование.

Естественно, сами германцы посчитали убийство Конрадина величайшим преступлением века. Но для реалистичного Карла Анжуйского это означало только, что его цель – обеспечение гегемонии на Сицилии и в Италии, достигнута. Теперь он мог сосредоточиться на реализации своей давней мечты – создании Средиземноморской империи, куда, конечно, должна была войти и Византия. Однако прошло еще немало времени, пока удалось подавить мятеж на Сицилии, покорить Флоренцию и Тоскану и избрать нового папу взамен скончавшегося в ноябре 1268 г. Климента IV.

Пока шла эта война, Михаил VIII Палеолог не терял времени зря. Хотя ранее попытки Византийского императора завязать с Римом дружеские отношения на основе предлагавшегося объединения Церквей не встречали особого расположения у понтификов, в настоящий момент комбинация неожиданно удалась. В Риме, где пока еще не был избран новый епископ, с большой тревогой следили за политикой Карла Анжуйского, думающего только о собственной выгоде.

А тот предложил венецианцам расторгнуть договор с Константинополем, объединив усилия для общего дела. Из осторожности, не желая обижать сицилийца, венецианцы немного секвестрировали условия отношений с Михаилом VIII Палеологом. Но в целом в их планы не входило осложнение отношений с Палеологом, поскольку толькотолько республиканцы сумели вытеснить своих противников генуэзцев и навязать василевсу собственные торговые услуги. В ответ Византийский царь также в одностороннем порядке изменил свои обязательства перед Республикой: он отозвал обещание изгнать генуэзцев с территории Византийской империи и предоставить венецианцам кварталы в главных приморских греческих городах. Угроза охладила тороватых венецианцев, и они решили не рисковать, предпочтя Константинополь Карлу Анжуйскому[403].

Однако это не могло уже существенно повлиять на судьбу предстоящего похода Карла на Константинополь. Понимая, что Сицилийского короля способен удержать только авторитет Рима, Михаил VIII Палеолог с присущей ему энергией и изобретательностью продолжал выискивать малейшие шансы. Пока Апостольская кафедра вдовствовала, он провел много встреч с восточными епископами, пытаясь найти законные предпосылки для церковной унии.

Образованный человек, он напомнил греческим архиереям, что еще при императоре св. Иоанне III Дуке Ватаце было принято соборное определение о готовности восточного священства вступить в Евхаристическое общение с латинским клиром и поминать Римского епископа на Литургии. И настойчиво просил духовенство реанимировать это определение к жизни. Заставить Римскую курию служить интересам Византии, с учетом того, что для латинян византийцы являлись «белыми агарянами», иначе было невозможно.

К сожалению, в этой деятельности василевс не очень преуспел. Не желая конфликтовать с императором, епископы обыкновенно не высказывались категорично против, скользя мыслью по задаваемым им вопросам, но и не одобряли унии. Они надеялись, что вопрос обречен на столетия обсуждения – как это было при прежних царях[404].

Пока Палеолог пытался решить свои проблемы, сицилиец занялся своими. Весной 1270 г. Карл Анжуйский решил, наконец, что летом непременно организует поход на Константинополь – их соглашение с Балдуином II было подтверждено, и даже в более выгодной для француза редакции, чем ранее. Новый папа до сих пор так и не был избран, что развязывало руки неугомонному Карлу. Союзником Анжуйца вызвался стать Сербский король Стефан I Урош (1243—1273), супруга которого, св. Елена Анжуйская (1236—1314), приходилась дочерью Балдуину II. Как законный представитель своей семьи и преемник отца, она по праву считалась одной из претенденток на Константинопольский престол и могла передать его Карлу Анжуйскому по самостоятельному соглашению[405].

Византийская империя оказалась в великой опасности: Михаил VIII твердо был уверен в том, что при первом приближении французскосицилийской эскадры к Константинополю, все враги поднимутся на него; и это будет означать катастрофу. Император продолжил деятельное общение с Римской курией в поисках спасения. Хотя папа не был еще избран, но оставались кардиналы, влияние которых на ход политических событий нельзя было недооценивать. Щедро отправляя деньги и подарки в Рим, император Михаил VIII Палеолог в своих письмах утверждал, что готов сделать все для объединения Церквей, и даже признать примат Римского епископа. Нет сомнений в том, что эти мероприятия сделали свое дело, в значительной степени расстроив намечающийся поход Анжуйца на Константинополь[406].

Кроме этого, Михаил VIII Палеолог в 1270 г. отправил два посольства в Париж к королю Людовику IX Святому. Зная о благочестии француза, мечтавшего под конец жизни реабилитироваться в глазах потомков и организовать новый Крестовый поход против мусульман, он предложил тому свои услуги. Это предложение смутило короля: он не испытывал никаких симпатий к византийцам, но и не желал, чтобы военная мощь его брата, Карла Анжуйского, вместо того, чтобы помочь благородному делу, увязла у стен Константинополя.

Как ни странно, но византийская операция Сицилийского короля становилась препятствием для Людовика Святого. Человек опытный и многомудрый, Французский король был солидарен с некоторыми кардиналами, которые на примере завоевания 1204 г. наглядно убедились, что одними военными действиями прекратить раскол между Западной и Восточной церквами невозможно. Поэтому Людовик IX отправил письмо Карлу, в котором изложил свои сомнения, рекомендуя воздержаться от войны с Михаилом VIII[407].

Надо сказать, события в Леванте не оставляли христианнейшему королю Франции иного выбора. Латинский Восток все более и более слабел, а единственной силой, которая еще держалась, являлись рыцарские ордена. Они не только скупали замки и земли обедневших баронов, но и благодаря финансовым операциям в Европе, а также денежной помощи могущественных особ имели возможность содержать внушительные вооруженные силы. Но им противостоял противник, которого с полным правом сравнивали с легендарным Саладином. Султан Египта Бейбарс, которого современники именовали «защитником Ислама», поставил перед собой задачу не только разгромить монголов, расквитаться с христианами, поддерживавшими их, но и, главное, перенести торговые центры из Сирии, которые там пока еще существовали, в Египет.

В 1261 г., чтобы поставить крест на слабых, но мешающих ему Айюбидах, Бейбарс овладел Алеппо и оттуда начал нападения на земли Антиохийского княжества – султан горел жаждой мести и мечтал наказать христиан, помогавших моноголам. В 1263 г. мамелюк захватил и разграбил Назарет, а потом подошел к стенам Акры, где разыгралось большое сражение, в котором был тяжело ранен бальи (т.е. представитель Иерусалимского короля) Жофруа де Сержин (1254—1263). В феврале 1264 г. Бейбарс напал на Цезарею и 5 марта овладел городом и цитаделью. За счет этого маневра он отделил Арсуф и Яффу от остального Иерусалимского королевства. Следом пал Арсуф, который обороняли 270 рыцарейгоспитальеров, и в мае 1264 г. султан подошел уже к Акре, которую, правда, не смог одолеть[408].

Будучи энергичным человек, Бейбарс немедленно начал восстанавливать замки и города, захваченные у пилигримов. В короткое время Иерусалим и Хеврон возродились из руин, Сирия покрылась сетью крепостей, Акра стала практически недоступной для внешней помощи вследствие строительства множества укреплений по дороге к ней. Попутно мамелюк жестоко карал всех, кого мог заподозрить в симпатиях и связях с христианами. Как следствие, мирные договоры, ранее заключенные пилигримами с местными эмирами, стали чрезвычайно хрупкими[409].

Весной 1266 г. Бейбарс возобновил военные действия. Одна армия мамелюков в количестве 15 тысяч всадников была направлена к Триполи, а вторая, чуть позже, в Киликийскую Армению, чтобы наказать армянхристиан за союз с династией Хулагу. Разграбив все вокруг Акры, Тира и Сидона, орда атаковала главный опорный пункт тамплиеров крепость Сафед в Галилее. 23 июня, ввиду тяжелейшего положения, тамплиеры были вынуждены пойти на переговоры о сдаче крепости, оставив ее в обмен на гарантии собственной безопасности. Но коварный Бейбарс отдал приказ казнить весь гарнизон. 1500 пленных христианских воинов партиями отводились на место, где тамплиеры обычно казнили пленных мусульман, и там их обезглавливали. В живых оставили одного рыцаря, чтобы он рассказал в Акре о том, что ждет врагов Египетского султана[410].

Затем настал черед Армянского королевства. 24 августа 1266 г. состоялось решающее сражение между мамелюками и армией двух сыновей Армянского царя Хетума I (1226—1270) – будущего царя Левона III (1269—1289) и Тороса (1244—1266). В ходе боя Торос погиб, Левон был пленен, а армянская армия разгромлена. Мусульмане промчались по беззащитной стране, захватили Айяс, Адану, Миссис, Тарс и столицу Армянского царства. В конце сентября, взяв в плен более 40 тысяч человек, мамелюки повернули обратно. Бейбарс еще требовал от них немедленного штурма Антиохии, но командующий армией Калаун, получив взятку от князя Боэмунда VI, сослался на подступающую осень и снял осаду.

Весной 1267 г. египтяне повторили попытку взять Акру внезапным штурмом, но и она оказалась неудачной. Поразительно, но в те дни, когда враг стоял у ворот города, венецианцы и генуэзцы не прекращали своей войны за обладание наиболее удобными гаванями Акры, устраивали настоящие морские бои, в которых тонули суда и гибли моряки.

Перестроив свои силы, в конце зимы 1268 г. Бейбарс двинулся к Яффе; после 12часового штурма город сдался на милость победителя. Не теряя темпа, сразу после этого Бейбарс подошел к стенам Антиохии, и 18 мая, всего на второй день осады, город был взят. Вслед за этим последовала ужасная резня, причем мамелюки закрыли городские ворота, чтобы из защитников города никто не смог убежать. В этот день произошел эпизод, потрясший даже современников тех далеко не гламурных времен.

Видя, что стены города вотвот падут, монахини из монастыря Святого Иоанна, дабы не достаться мамелюкам и спасти свою женскуючесть, сами отрезали себе ножницами носы и глубоко поранили щеки. Мусульмане, пришедшие в ужас от вида монахинь, тут же убили их всех на месте. Разумеется, все священники были также умерщвлены египтянами – Бейбарс не допускал ни одного прецедента, чтобы по взятии оплота пилигримов его защитники не были бы утоплены в собственной крови[411].

Вообще, как говорят, в тот день было убито 17 тысяч человек и более 100 тысяч отведено в рабство. Боэмунд VI униженно просил султана о мире, но тот даровал ему перемирие и то лишь при условии, что отныне князь будет именоваться «графом»[412].

Разумеется, его активность не оставила равнодушными монголов Абага, которые как раз к этому времени разобрались с кипчакским ханством. В 1266 г. Ногай, племянник хана Берке, перешел Куру, но был разбит «персидскими» монголами под командованием военачальника Аксу. Берке попытался было исправить положение дел, но в походе внезапно умер, после чего его войска разошлись по становищам. Но на этом междоусобица у степняков еще не закончилась. На северовостоке Абагу пришлось помериться силами с ханами Трансоксианы, которые в 1269—1270 гг. вторглись в Хорасан и захватили Мевр и Нишапур; и вполне успешно. 22 июля 1270 г. возле Герата Абаг разгромил армию Чагатаида Барака. А в 1273 г. еще более упрочил свое положение, перенеся военные действия уже на территорию врагов, в Трансоксиану, и разорив Бухару.

После этого пришла пора сойтись в бою с мамелюками, которые в апреле 1275 г. в очередной раз разорили Киликийскую Армению и начали недвусмысленно вмешиваться в дела Сельджукийского султаната, находившегося под монгольским протекторатом: малолетний султан КейХосров III (1265—1283) целиком и полностью зависел от своего канцлера Моин адДин Сулеймана, отчитывавшегося перед ханом о состоянии дел.

В 1277 г. Бейбарс вторгся в султанат и при Эльбистане, в верховьях Джейхана, разгромил одну из монгольских армий, которую предательски в ходе сражения оставили сельджуки. После этого Бейбарс с триумфом вернулся в Сирию, зато в июле 1277 г., невзирая на страшный зной, хан Абаг уже был в Анатолии и сурово покарал предателейтурок. Как и следовало ожидать, канцлер султана был публично казнен в назидание другим.

Но у него еще оставались верные союзники – армяне Киликии, чей король Левон III собрал армию в количестве 30 тысяч воинов и присоединился к 50тысячному войску хана Абага. Этими союзными войсками командовал брат хана Абага МенгуТимур (1266—1282). Однако 30 октября 1281 г. монголы потерпели страшное поражение от мамелюков Калауна, после чего им пришлось в очередной раз уйти за Евфрат. А 1 апреля 1282 г. хан Абаг скончался[413].

Между тем известия о падении Антиохии вызвали в Европе очередной всплеск энтузиазма. Король Хайме I Арагонский (1213—1276) и Людовик IX Святой публично, в торжественной обстановке, дали клятву крестоносца. Будущий король, а в те дни пока еще наследный принц Эдуард Английский (1272—1307) поклялся заменить своего престарелого отца Генриха III (1216—1272) в этой экспедиции.

1 сентября 1269 г. огромный флот вышел в море из Барселоны под командованием короля Хайме I Арагонского. Но тут же попал в страшный шторм, погубивший множество судов и крестоносцев. Лишь незначительная часть пилигримов, среди которых были сам король со своими сыновьями, сумела преодолеть все опасности и прибыть в гавань Акры. Однако эта экспедиция, начавшаяся столь неудачно, не имела и счастливого конца. Презрев перемирие, в декабре 1269 г. Бейбарс подошел к стенам этого города, а когда инфанты Арагона вместе с орденскими рыцарями организовали отчаянную атаку, то попали в хорошо организованную засаду. Лишь немногие смогли спастись от сабель мамелюков[414].

Теперь пришла пора Французского короля поднимать знамя Крестового похода, что спутало все планы Карла Анжуйского. Он искренне восхищался братом и хорошо осознавал, каким влиянием и авторитетом тот пользуется в Европе. Поэтому не присоединиться к Крестовому походу Людовика IX Святого он не мог. Вместе с тем ему очень не хотелось отказываться от своей мечты – Константинополя. Поразмыслив, Карл Анжуйский сообщил брату о том, что готов присоединиться к его экспедиции, но при условии, что конечный пункт ее будет изменен. Он сумел убедить короля, что наиболее выгодным объектом нападения является Тунисский эмир Мухаммад I альМустансир (1249—1277).

Это выглядело более чем странно, поскольку, как известно, основатель династии халифов Хафсидов довольно откровенно симпатизировал христианам и едва ли мог считаться объектом нападения № 1. Разгадка на самом деле проста: этот правитель был личным врагом Карла Анжуйского. Вопервых, эмир считался вассалом Сицилийского короля и обязался выплачивать ему дань в размере 35 тысяч золотых монет ежегодно. Но в связи со сменой правящей династии моментально забыл о своем обязательстве. Вовторых, именно у него скрывались бежавшие от преследований сторонники покойных Конрадина и Манфреда[415].

Так или иначе, но Французского короля убедили, что не Палестина или Египет, а именно Тунис является наиболее слабым стратегическим пунктом мусульманской цивилизации. Пока Тунис находится в руках мусульман, их единоверцы в Египте всегда смогут получить от них подкрепление и деньги. Захватив же Тунис, крестоносцы смогли бы разрезать линию сарацин, тянущуюся вдоль морского побережья. Людовик подумал и, уступив брату, дал приказ готовить поход на Тунис, не отдавая себе отчет в том, что Крестовый поход попросту превращается в грабительскую экспедицию[416].

Все же и теперь Сицилийский король надеялся, что ближнее окружение брата, недовольное этой войной, отговорит того от Крестового похода – так ему хотелось начать войну с Константинополем. Но этого не произошло, и 1 июля 1270 г. громадная (по тем временам, конечно) армия Людовика Святого выступила в 8й Крестовый поход.

Вместе с королем в поход отправились его сыновья Филипп (1245—1285), Жан Тристан (1250—1270) и Пьер (1251—1284), его зять Тибо II Наваррский (1238—1270), герцог Жан I Бретонский (1237—1286), графы Робер II д’Артуа (1250—1302), племянник короля Гюго XII де Лузиньян (1250—1270), Ги де СенПоль (1248—1289), Жан II де Суассон (1235—1272) и многие другие аристократы. Карлу пришлось сворачивать свои приготовления к войне с Константинополем, присоединившись к остальным крестоносцам.

Следует сказать, что к тому времени идеология Крестовых походов насытилась новым и конкретным содержанием, получила обоснование на многочисленных цитатах из Священного Писания и приноровилась к веяниям времени. Одним из виднейших идеологов, систематизировавших разрозненные, мозаичные взгляды, был Генеральный магистр ордена доминиканцев Гумберт Романский (1254—1277), человек обширных познаний и истинный христианин. Его взгляды были, без сомнения, известны и Людовику IX, и многим современникам и существенно повлияли на их сознание. Кратко остановимся на его известном труде, в котором магистр изложил свои взгляды о Крестовом походе.

Существует, писал он, три вида помощи Богу со стороны человека. Первый вид – телесная помощь, когда ктото лично выступит в поход против неверных. Второй – материальная помощь пилигримам. Третья – молитвенная помощь им. И хотя второй и третий виды, без сомнения, хороши, но наилучший все же первый вид. Почему? Да потому, что христианин держит свое тело как феод от Бога, поскольку Создатель сотворил нас и дал нам наше тело. И подобно рыцарю, обязанному выступать по велению своего господина, так и всякий христианин по мере необходимости должен выставлять свое тело за Бога. Таким образом, имея Ангелов своими союзниками, каждый обязан оставить всякий страх и опасения и проявлять усердие в борьбе с врагами веры. А если кто и умрет, то Всевышний знает, что тот погиб ради истины веры, спасения отечества и защиты христиан, а поэтому дарует мученику небесную награду.

В знак того, что человек находится на пути в Рай, каждый крестоносец вправе нанести изображение Креста на правое плечо, уподобляясь агнцам, находящимся справа от Христа на Страшном Судилище. Зная, какой труд придется принять пилигримам, Римская церковь дарует им многие милости, из которых важнейшими считались следующие: полная индульгенция от всех грехов, посредством чего они избавляются не только от ада, но и «чистилища»; освобождение от наказаний, налагаемых при епитимии; замена всех обетов, кроме обета целомудрия и монашества; освобождение от церковных отлучений; защита собственности со стороны Римского папы; облегчение финансовых повинностей; и, наконец, снятие некоторых ограничений по распоряжению собственностью для клириков, идущих в поход[417].

Разумеется, для религиозного сознания тех седых веков, когда человек рождался и умирал с мыслями о грядущем Страшном Судилище Христовом и надеждами на спасение, когда главным мотивом его жизни было отторжение от греха, это выглядело весьма внушительно и заманчиво. Конечно, мы говорим об идеале, но этот идеал был в той или иной степени свойственен практически каждому из современников тех далеких событий. И он излагался пилигримам ясно, просто и наглядно. «Ведь многочисленные христиане, которые никогда не совершали долгих и трудных покаянных упражнений, путем принятия Креста против сарацин уже спаслись и ежедневно спасаются просто и быстро. Поэтому теперь поистине можно сказать Апостольские слова: «вот теперь не годы, не долгое время, но день спасения (2 Кор. 6: 2), поскольку люди теперь спасаются за считаные дни»[418].

Но вернемся к нашему повествованию. В скором времени французы и остальные крестоносцы высадились в Сардинии, где сделали передышку и дождались отставших. Здесь, как всегда, начались кровавые распри между пилигримами, не поделившими будущую добычу или рассчитывавшимися за прошлые обиды. Лишь с большим трудом Людовику IX удалось навести порядок, зато возникли проблемы с дальнейшим плаванием. Венецианцы наотрез отказались предоставлять свои корабли крестоносцам изза боязни потерять торговых партнеров в Египте, а генуэзцы оказались не слишком расторопными и прислали свои суда с большим опозданием[419].

Только 17 июля 1270 г. французы высадились в Тунисе. Туда же должен был прибыть Английский принц и будущий король Эдуард I и Карл Анжуйский. В самом начале удача шла рука об руку с пилигримами, чему в немалой степени они были обязаны внезапностью нападения. Почти сразу же крестоносцы овладели Карфагеном, который из некогда цветущего города превратился в маленькую крепость, а затем подошли к Тунису, став лагерем в 20 км от него. Они вполне удачно отразили первую яростную атаку сарацин на свои позиции и даже взяли много пленных. Но затем удача отвернулась от латинян.

С первых дней пребывания в лагере крестоносцев сказался недостаток в воде и пище. Дизентерия и злокачественные лихорадки начали производить опустошения в христианском лагере, и первыми жертвами стали графы Бушар V де Вандом (1249—1270) и Гюго XII де Лузиньян, де Монморанси, де Пьеннь, де Бриссак и другие. Наконец, стало умирать столько народа, что пришлось заваливать могилы трупами без разбора. Людовик IX Святой старался поддерживать дух крестоносцев своим примером, но сам вскоре заболел дизентерией. Король приказал поставить перед собою громадных размеров крест и ежедневно подолгу молился Христу.

Почувствовав приближение смерти, он обратился к своему сыну, наследнику престола Филиппу III Смелому (1270—1285), с советами, как управлять Францией. В первую очередь умирающий заповедал ему уважать святую веру и ее служителей и больше всего бояться оскорбить Бога. Затем король прибавил: «Дорогой сын мой, если ты взойдешь на престол, то покажи себя своим поведением достойным сподобиться святого помазания, которым посвящаются на царство французские короли… Когда ты сделаешься королем, то будь справедлив во всех отношениях, не уклоняйся ни ради чего от прямого пути и правды… Употреби все твои усилия, чтобы умиротворить раздоры, могущие возникнуть в государстве, так как Богу всего угоднее зрелище мира и согласия… Будь справедлив во взимании общественных налогов, мудр и умерен в распоряжении ими… Исправляй благоразумно и осторожно все недостатки в законах королевства… Поддерживай с честью установленные права и привилегии… Чем счастливее будут твои подданные, тем более ты будешь велик… Чем безукоризненнее будет твое управление, тем более оно внушит страх врагам, и они не посмеют нападать на твое государство».

Наставив сына, Людовик IX Святой не хотел более помышлять ни о чем, кроме Бога, и остался наедине со своим духовником. «Уста его не переставали, – утверждал летописец, – ни днем, ни ночью прославлять нашего Господа и молиться Ему за народ, который он сюда привел». В 9 часов утра в понедельник, 25 августа, у него отнялся язык, затем, казалось, он заснул и так более получаса оставался с закрытыми глазами. Но потом оживился, открыл глаза, посмотрел на небо и сказал: «Господи! Я войду в дом Твой и буду поклоняться Тебе в Святилище Твоем!» В этот же день Французский король Людовик IX Святой скончался[420].

Следует отметить, что по инициативе Филиппа III в 1297 г. папа Бонифаций VIII (1294—1303) своей буллой «Gloria laus» причислил Людовика IX к святым Римской церкви. Людовик стал вторым после Дагоберта II (676—679) королем франков, прославленным западными христианами.

Прибытие Карла Анжуйского 24 августа со своим войском спасло пилигримов, и под его руководством крестоносцы даже нанесли тунисцам два рядовых поражения. Поэтому эмир поспешил просить мира, который и был заключен 1 ноября 1270 г. По его условиям, христианам разрешалось беспрепятственно строить храмы на землях Тунисского эмира, организовывать свои кладбища, молиться и проповедовать Святую Троицу. Был произведен обмен пленными, а за освобождение ранее завоеванных земель эмир обязался в три этапа выплатить 210 тысяч унций золота в качестве компенсации военных издержек вождям Крестового похода. Кроме того, он обязался немедленно погасить всю задолженность перед Сицилийской короной, т.е. перед Карлом Анжуйским, что составляло более 170 тысяч золотых монет[421].

Эти условия были настолько выгодны лично для Сицилийского короля, что остальные французские аристократы посчитали, будто Карл Анжуйский ведет нечестную игру. Но это уже ничего не значило, и французы начали возвращение на родину, забравшее у них еще множество жизней и кораблей. Коекак они прошли Италию, где с подачи Филиппа III организовали выборы нового папы, которые и состоялись 1 сентября 1271 г.

Единственным, кому удалось принести хоть какуюто пользу гибнущей Латинской Палестине, стал Эдуард I Английский. Узнав о катастрофе французов, он сменил направление движения и 16 мая 1271 г. прибыл в Акру буквально накануне наступления на город Бейбарса. Когда султану донесли о прибытии англичан, он, не став рисковать, дал приказ отступить и заключил мирный договор с Боэмундом VI на 10 лет. Хотя незадолго до этого письменно уведомлял графа о том, что для него уже выкованы цепи, дабы привезти на базарную площадь и продать в рабство.

Но и Эдуард I имел лишь тактический успех. Имея под рукой довольно ограниченный контингент, принц отважился на несколько небольших боев с сарацинами, складывающихся поразному. Все же, когда возникли предпосылки союза англичан с татарами ильхана Абага, Бейбарс решил купить спокойствие и 21 апреля 1272 г. заключил 10летний мир с Иерусалимским королевством. В какойто момент мстительный мамелюк послал ассасина в лагерь пилигримов с целью убить Эдуарда I, но тому удалось спастись – кинжал оставил лишь небольшую рану на его бедре. И в конце сентября 1272 г. принц со своими солдатами отправился обратно в Англию[422].

Тем временем, посчитав свои клятвы перед покойным братом исполненными, король Сицилии вернулся к своей мечте – овладению Константинополем. Казалось, все способствовало ему на этот раз. Карлу выгодным было отсутствие папы на Апостольской кафедре – оно развязывало ему руки на Востоке, и едва ли он мог подозревать, что и сейчас будет остановлен своей же семьей. Филипп III Благочестивый, как и его покойный отец, категорически настаивал на своем решении, которое огласил дяде, – ждать появление нового Римского епископа, а уж потом решать вопрос о войне с Византией[423].

Наконец, понтифик был избран. Им стал архидиакон Льежа Тебальдо Висконти, принявший имя Григория X (1271—1276). В то время он пребывал вместе с принцем Эдуардом I Английским в Леванте, и только в январе 1272 г. прибыл в Южную Италию, где его встречал сам Карл Анжуйский. 27 марта 1272 г. его возвели на Апостольский престол. Как утверждают, «после пап, которые вели убийственные войны и поражали проклятиями народы и королей, снова взошел на ступени верховного алтаря священник, который мог поднять свою незапятнанную руку на благословение миру»[424].

К несчастью для Карла Анжуйского, эта кандидатура и обстоятельства, параллельно возникшие с выборами нового понтифика, едва ли свидетельствовали в пользу реализации его мечты об императорской короне. Дело заключается в том, что пока в Витербо кардиналы выбирали папу, в соседствующей с анклавом церкви СанБьяджо было совершено омерзительное и подлое убийство. Рыцари из свиты Карла – Симон де Монформладший и его брат Ги напали во время молитвы на Генриха Корнуэлльского и убили в отместку за то, что 4 августа 1265 г. тот участвовал на стороне Английского короля Генриха III Винчестера (1216—1272) в битве при Ившеме, в которой войско английских баронов, которыми предводительствовал Симон де Монфорстарший, 6й граф Лестер (1218—1265), было разгромлено. Сам граф погиб, и враги откровенно надругались над его телом, отослав отрубленные руки вдове Лестера, а голову насадили на копье и выставили на всеобщее обозрение.

Месть местью, но обстоятельства убийства были настолько шокирующими, что едва ли можно было ожидать, что новый папа, оскорбленный таким святотатством, а также новый Английский король Эдуард I пожелают зачислить себя в число сторонников Карла Анжуйского, который, разумеется, знал о готовящемся убийстве[425].

Интересно, что, в отличие от многих своих предшественников, новый апостолик давал несопоставимо более мягкую редакцию отношений папской власти и королевской. В одном из своих посланий он писал: «Священство и Империя различны по характеру, но их связывает тождество цели. Что их единство необходимо, видно из того бедствия, которое возникает при отсутствии того или другого. Если не занят святой престол, то Империи недостает руководителя ко спасению. Если пустует императорский трон, то беззащитная Церковь делается жертвой ее гонителей. На обязанности императоров и королей лежит защищать свободу и права Церкви и не отнимать у нее временных благ. Долг правителей Церкви – поддерживать королевскую власть во всей ее неприкосновенности»[426]. В общем, это действительно был один из великих Римских епископов, счастливо для Византии появившийся в годы самой страшной для нее угрозы.

Пока понтифик добирался до кафедры, Сицилийский король продолжал политику дипломатического удушения Византии. Ему очень повезло в том, что Михаилу VIII Палеологу так и не удалось примириться с Сербией. К тому же ослепленный Иоанн IV Ласкарис бежал из заключения и скрылся в окрестностях Фоджие, где нашел естественный приют у Карла Анжуйского[427].

Воспользовавшись смертью Эпирского деспота Михаила в начале 1271 г., сицилиец присоединил к себе Дуррацио, остров Корфу и ряд албанских территорий, активно влияя на балканскую политику. Карл Анжуйский подружился с Сербским королем Стефаном I, жена которого была горячей поклонницей Римской кафедры, и с Болгарским царем, чья супруга, как уже говорилось, приходилась родной сестрой ослепленному Византийскому императору Иоанну IV. Все было хорошо, кроме одного – Сицилийский монарх не знал, как поведет себя новый Римский папа.

А папа Григорий X, успевший по дороге продумать основные принципы своей политики, уже в апреле 1271 г. своей буллой созвал новый «Вселенский» Собор в Лионе на 1 мая 1274 г., определив его повесткой 3 вопроса: церковную реформу, отношения с Восточной церковью и новый Крестовый поход в Палестину. В глазах апостолика новая экспедиция пилигримов приобретала особое значение, и он решил отдать ей все свои силы. Как рассказывают, еще уезжая из Палестины, папа произнес проповедь, завершившуюся словами: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя; и прильпни язык мой гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалим во главе веселия моего!»[428]

Христианские колонии в Палестине в то время попрежнему подвергались большим опасностям. К несчастью, некоторые из них были обусловлены не экспансией мамелюков, а междоусобицей. В приморских поселениях проживали венецианцы, генуэзцы и пизанцы, принесшие с собою дух зависти и соперничества. Одна церковь в Птолемаиде, находившаяся в общем владении у генуэзцев и пизанцев, сделалась предметом настоящей войны, которая в продолжение нескольких лет порождала смуты во всех христианских городах Сирии и распространилась до самой Европы.

Возобновились раздоры между орденами «Храмовников» и «Иоаннитов», и в древней летописи говорится, что после одной битвы между ними не осталось ни одного «храмовника», чтобы возвестить о поражении рыцарей этого ордена. Вполне понятно, почему папа, только что вернувшийся из Утремера, желал объединения всех христиан – и западных, и восточных, для нового Крестового похода в поддержку единоверцам[429].

Конечно, Карл Анжуйский имел все основания быть недовольным этим: вопрос о Крестовом походе и необходимости заключения унии с Константинополем вновь «замораживал» на неопределенное время его войну с Византией. Но откровенно выступать против понтифика было невозможно – Карл рассчитывал на его поддержку в своем противостоянии с Генуей, втайне подогреваемой Михаилом VIII Палеологом, и, опять же, при содействии Рима получить сан Западного Римского императора, который на тот момент оставался вакантным[430].

Подозрения «французского сицилийца» вскоре подтвердились – как честная и цельная фигура, служившая одной идее, папа Григорий X был готов поддерживать Анжуйца только в тех пределах, которые выгодны Римской церкви и обеспечивали стабильность в христианском мире. Апостолик решительно отклонил его кандидатуру на пост Западного императора, выдвинув через подставных выборщиков Рудольфа I Габсбурга (1273—1291), ландграфа Эльзаса, который был избран на ландтаге и коронован в Ахене 24 октября 1273 г.

К тому времени вражда между Карлом Анжуйским, Генуей и Тосканой стала принимать открытые формы. Осенью 1273 г. Сицилийский король атаковал своих врагов, но не смог добиться серьезных, тем более решающих, успехов. Его поход на Константинополь так и «висел в воздухе», пока отсутствовало благословение понтифика. Между тем Михаил VIII Палеолог урегулировал свои отношения с Венгрией, женив в 1272 г. своего сына Андроника на Анне (1260—1281), дочери короля Венгрии Иштвана V (1270—1272). Свадьба состоялась в Храме Святой Софии, после чего молодые были венчаны на царство[431].

Отныне Андроник II Палеолог, как соправитель отца, получил право писать красными чернилами: «Андроник, Божьей милостью Римский царь», единственно не указывая месяца и числа, с которого царский акт вступает в силу – это оставалось прерогативой отца. Кроме того, Андроник поклялся никогда не замышлять ничего плохого против василевса. Таким образом, Анжуец потерял, а Византийский император приобрел ценного союзника[432].

Неожиданно стал очевидным тот факт, что, пока Анжуец готовился к войне, а Европа вместе с Римом путалась в проблемах Крестового похода, Византия существенно окрепла и приумножила свой международный авторитет. После смерти царя Эпира Михаила II Комнина Дуки престол отошел к его сыну Никифору I (1267—1297), женатому на племяннице Михаила VIII Палеолога Анне Кантакузине (?—1313), а потому вполне доброжелательному к Константинополю.

Болгарский царь Константин I Тих, овдовев в 1268 г., принял в жены другую племянницу Византийского царя, Марию Палеологиню (1269—1279), и примирился с родственником. В Фессалониках утвердился внебрачный сын императора Иоанн Палеолог. Правда, вскоре Иоанн вступил в борьбу с отцом, желая отстоять независимость своего государства. Зато в 1272 г. состоялся указ Михаила VIII об упразднении автокефалии Сербской и Болгарской церквей и переподчинении их Константинопольскому патриарху[433].

Правда, ситуация на Балканах все равно оставалась чрезвычайно запутанной. Иоанн I Дука Фессалоникийский (1268—1289), внебрачный сын Эпирского деспота Михаила II Комнина Дуки (1230—1268), враждовавший со своим братом Никифором I Эпирским, вступил в союз против Византии с Карлом Анжуйским и Сербией. Он же организовал в 1277 г. Собор и, прикрываясь борьбой с унией, инициировал анафематствование Михаила VIII Палеолога. Это беспрецедентное событие – анафематствование восточным епископатом императора – могло иметь место только потому, что данный Собор не признавал Михаила Палеолога в сущем сане, считая его узурпатором[434].

Сам же герой нашего повествования метался между Западом, Балканами и Востоком, надеясь найти универсальный рецепт против своих врагов. Тем временем неожиданно Болгарский царь Константин I предпринял против византийцев несколько походов. Вскоре выяснилось, что они были вызваны не только церковной политикой Византийского царя, как гласил официальный повод для войны, но главным образом тем, что Михаил VIII так и не передал Болгарии обещанные в качестве наследства племянницы города Анхиал и Месемврию. Как рассказывают, не кто иной, как новая жена болгарина, Византийская принцесса Мария, надоумила мужа напасть в 1274 г. на своего царственного дядю, опасаясь, что в противном случае ее статус при Болгарском дворе будет уничижен.

Увы, этот совет был нехорош: завладев вначале несколькими областями Фессалии и Македонии, болгарин потерпел поражение от византийцев, которым помогал хан Ногай, и утратил не только свои новые завоевания, но и последние владения в Македонии, а также города Филиппополь, Станимак, Скопье, Прилепу и Полог[435].

Наверное, Карл Анжуйский был бы совершенно деморализован, если бы знал, что папа Григорий X вообще не считает целесообразной войну с Византией. Много времени пробыв на Востоке, понтифик прекрасно понимал, что попытка реанимировать Латинскую империю – иллюзорна. Греков невозможно было завоевать, но если бы Византия добровольно присоединилась к Риму, то могла бы стать бесценным приобретением и мощным союзником. Не поставив в известность Сицилийского короля, еще по дороге в Рим он написал послание Палеологу, в котором продекларировал свое горячее желание организовать церковную унию и доказывал василевсу, что сейчас – самое подходящее для этого время.

Папа намекнул в своем письме Палеологу, что не может разрешить Венеции заключить договор с Константинополем без урона своему статусу, и вообще с трудом сдерживает Карла Анжуйского, готового вторгнуться на Восток. А после напрямую предложил византийцам явиться в Лион, но не для догматических споров, а единственно для того, чтобы публично засвидетельствовать перед всем христианским миром свое подчинение Римской церкви[436].

Убежденный в том, что его письмо не останется без ответа, папа даже хотел отправить своих нунциев в Константинополь, не дожидаясь обратного послания Михаила VIII, и лишь горячие уговоры кардиналов, предложивших ему выждать время, остановили Григория X[437].

Но и для Михаила VIII Палеолога это был прекрасный шанс нейтрализовать опасность, исходящую от Карла Анжуйского, и он использовал его. Василевс ответил папе в восторженных тонах, предлагая тому даже лично приехать в Константинополь, чтобы решить все вопросы организации церковной унии. Апостолик понял, что правильно выбрал время: окруженный со всех сторон врагами, очень опасаясь нападения Карла Анжуйского, Михаил VIII Палеолог не мог отвергнуть приглашения папы прибыть на Лионский собор, хотя будущая уния означала революционный переворот в системе церковного управления Византийской империи. Но василевса не пугали столь далекие перспективы – в течение 10 лет дипломатическим оружием ниспровергая планы врагов, он надеялся, что легкие уступки в настоящем времени менее опасны для Византийской империи, чем будущая война. И с чувством своей глубокой правоты дал поручение подготовить посольство на Лионский собор.

Глава 4. Лионская уния 1274 г. и попытки ее рецепции

Однако теперь Михаилу VIII пришлось решать не менее сложную задачу – убедить византийское общество и восточное духовенство в необходимости принять унию с Римом. Было ясно, что папа Григорий X не удовлетворится уклончивыми обещаниями, но потребует прямых и ясных ответов, или, вернее, выполнения своих требований. А это становилось возможным лишь при согласии священноначалия Восточной церкви с позицией василевса.

Император попытался личным примером убедить греческий епископат, но безуспешно. Была организована встреча архиереев с царем, и Михаил VIII настойчиво доказывал, что уния – ничтожнейший пустяк, который не следует воспринимать близко к сердцу; гораздо опаснее ужасы войны и грядущая перспектива утраты Константинополя. Он убеждал, что папа по праву должен называться «первым братом», приводя в пример Евангельского Лазаря, назвавшего Авраама «отцом». Право апелляции к Риму, полагал василевс, также не подлежит сомнению, как имеющее древнее происхождение и закрепленное в святых канонах. В целом, заканчивал император свою речь, разногласия между Восточной и Западной церквями ничтожны, а потому не следует бояться унии[438].

В целом он был, безусловно, прав. Правда, здесь возникали два чрезвычайно важных обстоятельства. С одной стороны, византийцы требовали проведение Вселенского Собора, поскольку, «несмотря на все величие Римской церкви, она не может сравниться со Вселенским Собором или Вселенской Церковью», – полагали они. С другой стороны, латиняне в принципе тоже были готовы пойти на это, но при условии, что Вселенский Собор лишь станет свидетелем унии Востока с Западом, акта признания византийцами власти папы и их подчинения Римскому престолу.

Ни о каком обсуждении спорных вопросов, по мнению западных иерархов, и речи быть не могло, поскольку это подрывало убеждение в абсолютной чистоте латинского вероучения. Впрочем, благодаря кипучей энергии императора и его дипломатическому искусству первоначально перечень самых основных вопросов, под которыми должны были подписаться греческие епископы, был невелик[439].

Рим пока что не ставил вопроса о латинских догматах и, главное, о Filioque – папа требовал лишь признания своего примата в Кафолической Церкви и поминания ранее остальных патриархов. Прими византийцы эти требования, и можно было считать, что вопрос с Римом улажен. По крайней мере, через некоторое время, когда Римская курия выставит более жесткие и тяжелые условия, греческие архиереи будут горько жалеть об упущенных возможностях и оценят правоту царя.

Однако в тот момент даже такие сверхмягкие условия не устраивали восточный епископат. Оставив все дела, император сосредоточился исключительно на церковном вопросе. Вновь и вновь он убеждал клир и представителей самых знатных семей, недовольных позицией василевса, что гораздо удобнее и важнее предотвратить угрозу, чем потом бороться с ней. Если латиняне вновь возьмут Константинополь, они сделаются господами не только веры и церквей – это греки уже видели по прежним примерам, – но и всего остального: жилищ, жен, имущества, детей, наконец, свободы. «Дойдет до того, что некому будет отстаивать отеческие обычаи и законоположения, равно как священные правила и догматы, но все легко извратится и уничтожится», – убеждал Михаил VIII[440]. Но все было бесполезно.

Хуже всего то, что Константинопольский патриарх Иосиф, до сих пор являвшийся верным союзником императора, на этот раз занял сторону оппозиции. Подталкивал ли его к этому греческий епископат, недовольный политикой царя, или Иосиф самостоятельно пришел к этому решению – не суть важно. По его тайному поручению хартофилакс Константинопольской церкви Иоанн Векк при встрече с царем заявил от лица всего епископата, что хотя латинян византийцы не называют еретиками, но, по сути, они – еретики.

Конечно, царь разгневался, и в 1273 г. хартофилакса отправили в тюрьму. Поняв, что встретил серьезную фронду, василевс поручил некоторым клирикам подготовить обширное исследование по спорным догматическим вопросам, дабы потом обсудить его с архиереями. В свою очередь патриарх Иосиф и другие епископы созвали всех, кого можно было подключить к исследованию трактата, но, конечно, преследовали иную цель – доказать василевсу невозможность унии с Римом. Каждый из епископов составил свою письменную позицию, а затем поручили клирику Иову Иаситу обобщить доводы. Епископов поддержала даже родная сестра царя Евлогия, деятельно помогавшая архиереям.

Получив трактат епископов, василевс понял, что никакой поддержки от них ему ждать не приходится. Естественно, он не собирался состязаться с архиереями и патриархом в догматических вопросах, а потому, поразмыслив, решил привлечь на свою сторону хартофилакса Иоанна Векка, все еще пребывавшего в темнице. Палеолог лично явился к нему и убедил самостоятельно изучить доводы в пользу унии, присланные латинянами, а также аргументы против этого, предложенные греческими епископами. Царь был уверен, что Векк, как человек честный и образованный, не будет кривить душой, но выскажет то мнение, за которое отдаст саму жизнь[441].

Попутно Михаил VIII без промедления открыл гонения на своих врагов. Начались преследования оппозиции и появились первые жертвы: наиболее ревностных организаторов церковного раскола по приказу императора ссылали, сажали в тюрьму, лишали имущества; им отсекали руки и даже казнили. Сторонники ортодоксии во множестве оседали в Пелопоннесе, Ахайе, Фессалонике, Колхиде – там, где власть царя была слаба или вовсе отсутствовала[442].

Обеспокоенный Константинопольский патриарх решил написать окружное послание и взял с архиереев клятву, что никто из них не уклонится в сторону латинян. Кроме нескольких человек, почти все епископы подписали послание, тем самым поставив императора в невероятно сложное положение.

Без сомнения, Михаил VIII имел все основания быть недовольным действиями патриарха Иосифа, при помощи которого надеялся ликвидировать угрозу со стороны Запада. Не будучи искушенным в богословских вопросах, император желал получить из рук своего патриарха ту формулу, которая, с одной стороны, удовлетворила бы Рим, с другой – позволяла сохранить в неприкосновенности традиции отцов и Православное вероучение. Но, как оказалось, человек, обязанный ему патриаршим престолом, его духовник, которому царь поведывал самые тайные мысли, играл против своего господина и благодетеля. У василевса не оставалось выбора, и он начал вести разъяснительные беседы с епископами помимо патриарха.

В 1274 г. судьба нежданно даровала ему надежного помощника – того самого хартофилакса Иоанна Векка, который ранее едва ли не возглавил партию антипапистов. Изучив латинские книги и пояснения, Векк пришел к выводу о том, что Римская курия с точки зрения догматики не так уж и грешна перед истиной. Латинянам можно вменить в вину прибавление Filioque к Символу Веры, но некоторые похожие изречения Векк нашел и у такого Светоча Православия, как св. Кирилл Александрийский. Он уведомил императора о признании своих предыдущих заблуждений и, получив прощение, принял активное участие в переговорах с архиереями[443].

Вероятно, папа знал о проблемах, с которыми столкнулся Византийский царь у себя в столице, а потому решил немного попугать греков, запретив венецианцам возобновлять договор с Константинополем. Палеолог перевел столицу на осадное положение и начал готовиться к войне. По его приказу все башни и амбары были набиты зерном, в каждый дом пригнали по 10 свиней, которых горожанам нужно было откармливать и забивать, спасаясь от голода в случае войны. Заготовлялось оружие, укреплялись стены Константинополя, острова по Мраморному морю. Стоянка византийского флота была перенесена во Влахерн, в просторную Старую гавань. Гавань Кандоскалино на Мраморном море укрепили камнями, заперли железными воротами, углубили, а на дно лили ртуть. Срочно возобновили договорные отношения с генуэзцами, которых массами принимали на царскую службу[444].

Как обычно, Михаил VIII предпочитал дипломатические игры полям сражения. Надо было смягчить папу, и в своем послании в Рим Михаил VIII Палеолог довольно убедительно объяснял, почему не в состоянии в настоящий момент реализовать свои обязательства, а попутно просил понтифика принять его делегацию в Лионе. В состав посольства вошли бывший патриарх Герман, Никейский митрополит Феофан, логофет Георгий Акрополит, оставивший нам свои мемуары, два царских сановника, несколько секретарей и духовных лиц.

Примечательно, насколько тактично император Михаил VIII пытался разрешить вопрос, нисколько не умаляя статуса и самостоятельности Константинопольского патриарха. Он предложил Иосифу на время работы Лионского собора удалиться в обитель как бы на покой, но с обязательным поминовением его имени на каждой Литургии, как патриарха. Если примирение с Римом не состоится, Иосиф может вернуться к исполнению своих обязанностей. Если же состоится уния, то, связанный клятвой перед остальными архиереями, он добровольно сложит с себя сан, и на его место выберут сторонника унии. Патриарх подумал и согласился[445].

Но в целом папа и император могли испытывать законное недовольство текущими результатами. Они оказались не одинокими в своем недовольстве: переговоры о церковной унии, длившиеся весь 1273 г., приводили Сицилийского короля в ярость. Он был вынужден в очередной раз приостановить приготовление своего похода на Константинополь и, опасаясь негативной реакции папы, не мог добить враждебную ему Геную. Срок его договора с Балдуином II истекал в 1274 г., после чего считался недействительным – в этом случае Сицилиец утрачивал права на византийские территории, которые ему готов был уступить Латинский император.

Пока Анжуец вынужденно бездействовал, Михаил VIII Палеолог развил бурную активность. В Западной Европе император Михаил VIII связался к концу 1273 г. через генуэзцев с могущественным королем Альфонсо X Кастильским (1252—1284), претендовавшим на сан императора Западной империи, и щедро финансировал гибеллинов в Италии, активно досаждавших Карлу Анжуйскому. Сицилийским монархом был недоволен и папа Григорий X, полагавший, что тот виновен в осложнении отношений с Генуей. Однако понтифик не хотел открытого разрыва отношений с Карлом, надеясь использовать того в будущем Крестовом походе. Отношения между папой и сицилийцем еще более охладились после смерти знаменитого богослова Фомы Аквинского (1225—1274), одного из главных идеологов готовящегося Лионского собора, которого, по слухам, отравили агенты Карла Анжуйского[446].

Долгожданный Собор был открыт папой 7 мая 1274 г., и на него он пригласил 13 королей, хотя почти все они под благовидными предлогами отклонили приглашение апостолика. Тем не менее Григорий X как ни в чем не бывало начал обсуждение вопросов повестки Собора. В первую очередь он попытался решить вопрос о новом Крестовом походе против мамелюков, и прибывшее по его приглашению татарское посольство должно было возбудить дух победы у христианских государей Запада. Папа даже сделал все для того, чтобы послытатары, пожелавшие этого, приняли Таинство Крещения в дни проведения Собора[447].

Но, увы, это ничего не дало. Для честолюбия западных государей Палестина и Сирия утратили всякое значение. В кулуарах Собора рассказывали анекдот, исходящий от Альфонсо X Кастильского. «Папа, – сказал он, – назначил меня государем Сирии и Египта. Я не хочу быть неблагодарным и, в свою очередь, провозглашаю святого отца халифом Багдадским». А посол Французского короля откровенно назвал это «пустой затеей»[448].

Итак, вопрос о Крестовом походе провалился. Зато были приняты некоторые новеллы по процедуре избрания Римского папы при вакантной или вдовствующей кафедре. Затем папа пролоббировал признание Рудольфа Габсбургского (1273—1291) императором Западной империи и издал несколько актов, запрещающих войну в Европе между христианскими государями – вот это действительно была безнадежная затея. Теперь оставался главный вопрос – об унии с Восточной церковью.

Поскольку у мыса Малея один из кораблей греческого посольства затонул, прибывшая делегация из Константинополя была представлена не так пышно, как того хотелось Византийскому императору. Однако папу ждало радостное событие: послы императора привезли послание, в котором от имени императора, 50 митрополитов и более 500 епископов Восточной церкви признавалось первенство Римского епископа, как преемника апостола Петра[449].

Понятно, что латинские участники Собора радостно приветствовали византийцев, провели объединительное богослужение, часть которого служилась на греческом языке, и пригласили спеть Символ Веры в редакции Filioque. Однако Никейский митрополит вдруг замолчал на этом месте, будто не запомнил слов. Зачитали послание от имени императора и его сына Андроника, в котором они признавали примат Римской церкви, называли папу «первосвященником и государем Кафолической церкви», «Вселенским папой» и «отцом всех христиан». В качестве обратного доброго шага цари просили разрешить использовать византийцами ту редакцию Символа Веры, которая для них ближе и традиционнее[450]. Несмотря на пышные выражения, по существу послание не затрагивало основных вопросов в той редакции, которая была удобна для Римской курии.

Папе были переданы и требования греков, на которых они согласны заключить унию: в первую очередь устроить мир между Византией и Карлом Анжуйским с той оговоркой, что это необходимо для участия византийцев в новом Крестовом походе. Иными словами, это была не столько просьба о помощи, сколько разумная оговорка не распылять силы в междоусобной борьбе, когда впереди войны с мусульманами. Кроме этого, понтифику поручили заботы о судьбе царских детей, чтобы те могли вступить в браки с представителями западных королевских семей. Далее понтифика обязали отказать в приеме мятежным вассалам Византийского императора и, наконец, от него потребовали признать права Михаила VIII Палеолога на царский трон[451].

Послание от епископов Восточной церкви содержало еще более туманные позиции. Нет, конечно, архиереи признавали заслуги Римской церкви, но дальше этого не шли. И их цветастые выражения никоим образом не приближали понтифика к желанной цели.

Чтобы снять гнетущую тишину после прочтения этих документов, Георгий Акрополит от имени Византийского царя поклялся принять латинский Символ Веры, отказаться от «схизмы» и признать латинские догматы единственно верными. Но когда папа Григорий X попросил предоставить письменную копию этой клятвы, Акрополит ответил, что та погибла во время шторма. Пришлось довольствоваться тем, что есть.

Все равно папа торжествовал и объявил, что «греки свободно и без всяких временных расчетов покорились Апостольской кафедре, а теперь явились засвидетельствовать ему свою покорность». Посчитав, будто одержал решительную победу, Григорий X отпустил посольство в Константинополь, письменно поддержав императора в его начинаниях и рекомендовав царю Андронику во всем следовать примеру отца. По форме, официально, уния состоялась, но только по форме, о чем папа еще не догадывался. А Филиппу III Французскому и Карлу Анжуйскому апостолик объявил, чтобы те продлили срок действия перемирия с Византией еще на 1 год, начиная с мая 1275 г. В завершение Собора, 6 июля 1274 г. Римский епископ провел торжественное совещание, посвященное объединению Церквей.

Выслушав отчет посольства, Михаил VIII Палеолог имел все основания считать свою политику успешной: он вновь получил важную отсрочку (почти 2летнюю!) от нападения Карла Анжуйского и, кроме того, добился признания Римом своего статуса. Теперь никто не мог сомневаться в его самодержавности и полномочиях как Византийского императора[452].

Вместе с тем, понимая, что продолжение униальной церковной политики и рецепирование Лионских решений могут привести к бунту в столице, василевс решил сыграть на временных проволочках и мелких уступках, не отдавая Риму главного – независимости Восточной церкви. Лионская уния стала величайшей дипломатической победой Михаила VIII Палеолога, хотя его позиция прочно основывалась на той линии отношений с Римской церковью, которую проводили еще блистательные Ласкариды[453].

Зато Лионские соглашения стали крахом надежд Сицилийского короля. Дела Анжуйца шли далеко не так успешно, как бы ему хотелось. В октябре 1274 г. его войска потерпели урон в войне с Генуей, а положение в Пьемонте становилось совершенно плачевным. Осенью 1275 г. сенешаль сицилийца Филипп Лагонесс был разбит итальянцами и вынужденно отступил – после этого из владений Карла Анжуйского в Пьемонте остались только три изолированных небольших города. Кроме всего прочего, Карлу пришлось молча взирать на то, как византийцы, пользуясь тем, что папа запретил сицилийцам воевать с ними, деятельно принялись отвоевывать Албанию и Балканы от сербов, болгар и венгров.

Византийский император прекрасно понимал, что без военных успехов его церковная политика обречена на поражение, а вместе с ней и он сам. Поэтому, едва его посланники вернулись из Лиона, Михаил VIII направил в Албанию свои войска, захватив город Берат и морской порт Бутринто. Весной 1275 г. византийская армия, состоявшая в основном из наемниковполовцев, потерпела сокрушительное поражение при Навпатрасе от латинян, когда собиралась сокрушить Эпирского деспота. Зато через несколько дней византийские корабли под командованием Алексея Филантропесса у берегов Деметрии разгромили в упорной битве объединенный венецианский и ломбардийский флот. Эта победа открывала для византийцев Эгейское море, и взволнованные венецианцы поспешили заключить мирный договор с Константинополем сроком на 2 года.

А в конце 1275 г. византийцы разбили в Пелопоннесе войска союзника Карла Анжуйского Гильома I де ла Рош (? – 1287) – младшего брата герцога Афинского Жана I де ла Рош (1263—1280), что позволило Константинополю укрепить свое влияние в Лаконии, на Юговостоке полуострова. В 1276 г. картина в точности повторилась: Михаил VIII Палеолог вновь направил армию в Центральную Грецию, где византийцы потерпели поражение, но летом того же года их флот опять разгромил итальянцев[454].

Все это время Византийский император тщетно пытался сделать вид, что Константинополь признал унию. В принципе в Лионе ничего сверхъестественного не случилось, и греческие архиереи могли со спокойной совестью соглашаться на те условия, которые оговаривал Римский папа. Палеолог откровенно объяснял, что вопрос стоит о жизни и смерти Византийской империи, ради чего стуит пожертвовать тремя пунктами в перечне разногласий с латинянами.

Что означает на практике признание папы главой Кафолической Церкви? Только пустое обещание: разве ктонибудь всерьез может предположить, что папа приедет в Константинополь, чтобы председательствовать на какомлибо Соборе? Несложно признать и его право апелляции – неужели возможно предположить, что, нарушая сложившуюся практику, ктонибудь поедет в Рим, дабы там искать правды? Очень маловероятно. Наконец, поминание папы в диптихах. Что в этом противозаконного или ложного? Да и в целом – неужели ранее Отцы Церкви не приспосабливались к обстоятельствам? «Если мы и теперь через благоразумное приспособление избегнем угрожающей опасности, то это не только не будет поставлено нам в грех, – убеждал василевс, – но еще послужит доказательством нашего умения достигать цели».

Наконец, устав от объяснений, не приносящих результата, император предложил каждому из архиереев высказать мысль о том, каким иным способом можно избежать опасности. Но и это не помогло: епископы всячески уклонялись от ответа и вообще высказывались в том духе, что дело Церкви – молиться, а если государству угрожает опасность – то это забота царя (!), который для того и поставлен Богом, а не архиереев[455].

Если такое поведение нельзя квалифицировать как преступление перед отечеством, то, во всяком случае, это был настоящий бойкот национальных интересов. Ни о какой «симфонии» в таких условиях говорить просто невозможно – в сознании архиереев Империя и Церковь теперь мыслились как две самостоятельные сферы бытия, не связанные друг с другом.

Поняв, что Римскому епископу докладывать пока не о чем, император решил пригласить лично его в Константинополь, надеясь, что приезд папы снимет основные вопросы. Папа согласился, и император направил в Рим посольство договариваться о месте и времени встречи понтифика, когда тот прибудет в Византию. Договорились, что встреча должна состояться на Пасху 1276 г., но, к сожалению, этому не суждено было свершиться по естественным причинам – в январе 1276 г. папа Григорий X скончался[456].

Его смерть стала тяжелым ударом для Михаила VIII Палеолога. Имея общение с несколькими Римскими епископами, он по достоинству оценил такт и скромный объем требований покойного Григория X. Было бы верхом самонадеянности полагать, будто новый папа, в выборах которого наверняка примет активное участие Карл Анжуйский, станет проводить столь компромиссную политику. Нужно было в очередной раз демонстрировать Римской курии «успехи» царя в деле рецепирования Лионской унии, а, следовательно, физически устранять те препятствия, которые стоят на пути василевса.

В очередной раз был задействован «административный ресурс» – у главных зачинщиков оппозиции император, пользуясь тем, что весь Константинополь считался царской собственностью, забрал дома. А самого патриарха Иосифа поспешил сместить с кафедры. Любопытно, что этому в большой степени способствовали сами греческие архиереи, напомнившие своему предстоятелю обещание добровольно оставить столичную кафедру, если с Римом будет достигнута договоренность об унии. Поскольку она формально заключена, Иосиф должен уйти; это и случилось. Имя патриарха перестали упоминать на Литургии, а Римского епископа внесли в диптихи как «Вселенского папу»[457].

Палеолог в очередной раз оказался прав в своих опасениях. 21 января 1276 г. стал самым многообещающим днем для Сицилийского короля за последние годы: под его бдительным присмотром коллегия кардиналов избрала папой лояльного Карлу Иннокентия V (1276). В угоду Сицилийцу тот сразу же «поставил на место» Германского императора Рудольфа Габсбурга, а также потребовал от Генуи заключить мир с Карлом Анжуйским. Те согласились – бесславный для Карла, но развязывавший ему руки для войны на Востоке мирный договор был заключен 22 июня 1276 г. Однако буквально через 4 дня Иннокентий V скончался.

Новый папа, преданный друг Карла Анжуйского, Адриан V (1276), избранный 11 июля 1276 г., также правил быстротечно и скончался уже 18 августа того же года в Витербо. Очередным Римским понтификом стал приятный Анжуйцу Иоанн XXI (1276—1277), но тот не мог или не захотел разрешать весь узел противоречий, в которых запутался Сицилийский король – возможно, ему не хотелось излишне укреплять опасного и честолюбивого француза в ущерб Апостольской кафедре[458].

Кроме того, невольно Иоанн XXI оказался связанным Лионской унией. Чтобы дать благословение Карлу Анжуйскому на войну с византийцами, ему необходимо было получить достоверные подтверждения тому, что Константинополь не выполняет своих обязательств. Однако это понимал и Византийский царь. Император Михаил VIII Палеолог многократно доказывал Риму, что в одночасье рецепировать Лионскую унию – задача более тяжелая, чем всем казалось изначально. Еще были живы византийцы, помнившие, что сделали крестоносцы в их древней столице, а современники были уже наслышаны об ужасах латинской оккупации острова Кипр.

Кроме того, доказывал василевс, восстановлению единства Церквей очень мешают военные угрозы. Если они будут устранены и византийцы убедятся в том, какой властью располагает преемник святого апостола Петра, сумевший объединить всех христиан и разгромить неверных, тогда, без сомнения, дело унии пойдет гораздо лучше. Нечего и говорить, что это была очередная уловка со стороны Палеолога, но хитрость умная, требующая достойного дипломатического ответа.

Чтобы показать Риму, с каким рвением он борется за Лионскую унию, Палеолог известил папу о смене Константинопольского патриарха и выборе по царскому приказу на пустующую кафедру Иоанна Векка (1275—1282), ставшего надежным помощником и товарищем василевса в этом вопросе. Надо сказать, Векк был один из самых образованных людей своего века, которого сравнивали со знаменитым св. Фотием, Константинопольским патриархом. Самостоятельный, но вместе с тем лояльный царской власти, убежденный сторонник унии, спокойный и решительный, он ни в чем не мирволил императору, если считал свои просьбы и ходатайства обоснованными. Рассказывают, однажды, получив отказ Михаила VIII Палеолога, он бросил к его ногам свой посох и произнес знаменитую фразу: «Архиерей не конюх, повинующийся слепо». А его униальные сочинения были написаны так убедительно и живо, что никто из современных ему оппозиционеров не мог им ничего противопоставить с богословской точки зрения[459].

Византийское посольство, прибывшее в Рим еще к Григорию X, просило понтифика срочно начать Крестовый поход против турок, угрожавших Византийской империи со стороны Иконийского султаната, и предать анафеме всех врагов василевса. Папа Иннокентий V, которому пришлось рассматривать прошение, соглашался с тем, что для реализации унии нужно много потрудиться, но уклонился от вопроса о Крестовом походе. Он отказал также в церковном отлучении врагов Палеолога – под эту категорию тогда неизбежно попал бы Карл Анжуйский, герцог Афинский, Венгерский и Сербский короли, с которыми византийцы находились в состоянии войны.

Теперь настала очередь хода понтифика. Под влиянием Сицилийского короля папа Иоанн XXI направил в Константинополь посольство, чтобы его легаты имели возможность своими глазами увидеть, что конкретно делает Палеолог для выполнения собственных обязательств. В ответ царь направил письменное подтверждение ранее данной клятвы, процитировал Символ в латинской редакции с Filioque и приложил послание патриарха Иоанна Векка и греческих епископов. Хотя слова византийских архипастырей были попрежнему туманны, Римский папа Иоанн XXI запретил Карлу Анжуйскому войну с Константинополем, надеясь получить власть над византийцами мирным путем[460].

У Анжуйца опять ничего не получилось. Как справедливо заметил один летописец, «Карл всю свою жизнь строил замыслы и завоевательные планы против римлян, но постоянно оставался без успеха, встречая себе отпор в мудрых распоряжениях и мерах царя»[461].

Хотя постоянные проволочки причиняли значительное беспокойство Карлу Анжуйскому, в глубине души он полагал, что рано или поздно попытки реализовать унию провалятся, и тогда папа разрешит ему поход на Константинополь. Он искренне надеялся, что в скором времени понтифик признает его самым ценным своим союзником, но 12 мая 1277 г. случилось непредвиденное событие. Накануне апостолик приказал сделать ремонт в своей спальной комнате, мастера поторопились, чтото упустили, и ночью потолок рухнул на голову сонного Иоанна XXI; через 8 дней понтифик скончался.

Избранный 25 ноября 1277 г. папа Николай III (1277—1280), старейший кардинал, происходящий из знатной римской семьи, едва ли мог быть причислен к друзьям Карла Анжуйского. Как говорят, он был горячим сторонником симонии и непотизма – раздачи высших церковных должностей своим родственникам. Но это было не главным качеством нового апостолика. Им давно овладела идея обеспечить полную или даже абсолютную свободу Римского епископа от светских властей. А потому 18 июля 1278 г. Николай III издал закон, согласно которому никакой император или король не мог пребывать Римским патрицием более чем 1 год под страхом отлучения со стороны папы.

С Карлом понтифик особенно не церемонился. В частности, первым делом апостолик написал Анжуйцу письмо, в котором мягко потребовал от Сицилийского короля оставить сан Римского патриция, который был дан ему в 1268 г. сроком на 10 лет, и не считать себя больше имперским наместником в Тоскане. Тот попытался возмутиться, но когда Николай III отлучил от Римской церкви нескольких друзей Карла, поспешил принести папе присягу верности[462].

Однако понтифик не собирался ни в чем уступать и византийцам, что стало ясно очень скоро. В 1277 г. к Николаю III прибыли послы Михаила VIII Палеолога, направленные еще к Иоанну XXI. Они уведомили апостолика, что император подтверждает все свои предыдущие обязательства, а от имени Константинопольского патриарха передали, что тот признает папу своим господином. Замечательно, что в царском послании на имя понтифика ни разу не была применена редакция Символа, позволяющая идентифицировать его в латинском виде – образчик византийской хитрости[463].

Но и папа был не так прост, как казалось грекам. Он специально дал аудиенцию послам Карла Анжуйского в присутствии византийских посланников, чтобы последние наглядно убедились, какие планы вынашивает Анжуец. Вместе с тем французам было открыто высказано, что понтифик не одобряет похода Карла Анжуйского на Константинополь, поскольку византийцы отныне – «сыны Римской церкви»[464].

Михаил VIII Палеолог прекрасно понимал, что эта отсрочка носит временный характер. Что «завтра», когда папа проверит результаты рецепирования униональных соглашений, милость сменится гневом. Нужно было срочно чтото предпринимать, иначе, нет сомнений, сицилийская армия вторгнется в пределы Византии. Проблема усугублялась тем, что родная сестра царя Евлогия и ее дочь Мария, вышедшая замуж за Болгарского царя Константина I, активно противодействовали унии, поддерживая ее противников.

Дошло до того, что Болгарская царица даже обратилась к египетским мамелюкам с предложением напасть на Константинополь – она была уверена в том, что неудачная война станет трагичной лично для Михаила VIII Палеолога. Более того, в 1277 г. Болгарская царица вообще захватила власть в стране в свои руки, пользуясь болезнью мужа, и опасность со стороны Болгарии резко увеличилась[465].

Помощь Иоанна Векка также выглядела пока что более умозрительной, нежели конкретной. Василевс, которого одолевали военные и гражданские дела, первоначально передал все церковные вопросы на усмотрение столичного архиерея, а для поднятия его авторитета предоставил Иоанну Векку право печалования. Архиерей активно пользовался этим правом – до того часто и настойчиво, что однажды, получив отказ в своей просьбе от Михаила VIII, даже отказал царю в принятии антидора на Литургии и едва окончательно не испортил отношения[466].

Бороться с оппозицией в Константинополе нужно было не только на богословском поприще, но и административно, что император и сделал. Первым пострадал бывший патриарх Иосиф, в келье которого постоянно пребывали монашествующие лица, открыто заявлявшие о своем уходе в раскол вследствие непринятия Лионской унии. Василевсу надоело получать известия о том, что Иосиф становится невольным центром сопротивления, и он удалил того в 1275 г. на остров Хиллу у берегов Евксинского моря.

А спустя 4 года с начала патриаршества Иоанна Векка резко ухудшились дела и у него. В 1279 г. вдруг открылось дело по обвинению столичного архипастыря в оскорблении царского величества. Главным обвинителем стал Исаак, митрополит Эфесский, духовный отец василевса. Михаил VIII Палеолог не хотел допускать расправы с патриархом, а потому затормаживал рассмотрение дела. Но вместе с тем, поняв, что и Иоанн Векк не в состоянии решить вопрос с церковным расколом, опасаясь все растущей независимости константинопольского клира, Палеолог издал новеллу, которой запретил отныне патриарху вмешиваться в дела обителей, находившихся в других митрополиях.

Это был прямой и тяжелый удар по прерогативам «Вселенского патриарха», фактически отзывавшие у него древние полномочия, дарованные предыдущими царями и Вселенскими Соборами. Наверняка такая мера носила вынужденный характер – василевс напрямую показал всем, что он, как и прежние императоры, является главой церковного управления и не намерен спокойно наблюдать за тем, как некоторые епископы, и даже сам Константинопольский патриарх, игнорируют его приказы[467].

В качестве следующей меры против раскола император запретил устраивать публичные диспуты по спорным догматическим вопросам, опасаясь, что слухи об этих дискуссиях дойдут до Рима, и тогда никто не сможет убедить папу, будто греки и в самом деле приняли Лионскую унию. Однако этот старый как мир способ умиротворения Церкви, активно использовавшийся многими Римскими императорами, на этот раз не сработал. Не кто иной, как патриарх Иоанн Векк, ослушался приказа василевса, стараясь доказать своим противникам, что Восточную и Римскую церкви разделяют надуманные противоречия.

Начались частые Соборы, на одном из которых были осуждены епископ Ефесский и епископ Афинский Мелетий. Их отправили в Рим в качестве свидетельства догматической «благонадежности» остальных греческих архиереев. К удивлению, папа не осудил прибывших восточных епископов, но, опасаясь, что их наказание может стать препятствием для воссоединения Церквей, отправил обратно к Михаилу VIII Палеологу с просьбой не наказывать заблудших. Но Мелетий не унимался и, когда на очередном Соборе не был услышан, собрал вещи и сам отправился в изгнание[468].

Получив выговор от царя, в 1279 г. Иоанн Векк добровольно оставил патриаршую кафедру, не дожидаясь решения суда, «замороженного» на неопределенное время. Это было очень некстати, поскольку как раз в этот момент прибыли папские нунции. Николай III, до которого доходили слухи от латинян, проживавших в Константинополе, о том, что никакое Filioque не читается на Литургии, направил Михаилу VIII Палеологу новое послание, состоящее из 10 дополнительных условий. Сюда вошли: требование о подтверждении клятв со стороны императора и его сына о подчинении Риму, а также письменное согласие патриарха и всех епископов придерживаться латинского Символа Веры.

Кроме того, все греческие обряды подлежали ревизии со стороны Рима, а до тех пор не могли применяться в восточных храмах на службах. Папа полагал также, что все (!) византийцы должны принести покаяние перед папскими легатами, направленными в Константинополь, а император обязывался вместе с патриархом отлучить от Церкви всех противников унии. Это были, по меньшей мере, оскорбительные для греков требования, торпедирующие к тому же позицию василевса в глазах византийцев. Получалось так, что император заодно с папой, желающим унизить Восточную церковь. Складывалось впечатление, будто папа специально делает все для того, чтобы примирение между Римом и Константинополем сорвалось.

Император срочно написал Иоанну Векку послание, в котором просил оставить место уединения и встретиться с латинянами – понятно, что в противном случае известие о добровольной отставке патриарха могло быть ими интерпретировано в самой негативной для царя редакции. Пока Векк думал, нунции пожелали на деле убедиться в реализации Лионской унии и как минимум лично услышать, что Символ Веры поется в латинской редакции во время Литургии.

Поняв, что такое предложение посланников папы, оглашенное публично, вызовет настоящий бунт, Михаил VIII срочно созвал архиереев на совет. Он просил их не вступать с послами в открытую дискуссию, обещая «держать божественный Символ Веры как знамя, и воевать за него не только с итальянцами, но и со всяким народом, который стал бы в нем сомневаться». Чтобы произвести на послов большее впечатление, император отправил их вместе с Исааком Эфесским в темницу, где томились царские родственники: протостратор Андроник Палеолог и его родной племянник Иоанн Палеолог, виночерпий Михаил Рауль и его брат Исаак. Наконец, с нунциями встретился Иоанн Векк, не обмолвившийся ни словом о своих разногласиях с царем и вновь вступивший на патриарший престол[469].

Опять на весах истории находилась Лионская уния или безопасность Византии: в случае отказа со стороны Палеолога вся воинская мощь Карла Анжуйского, поддержанного Европой, хлынет на Константинополь. И потому за неимением возможности показать латинянам реальные успехи василевс надеялся устрашающими мерами убедить их и папу в том, что он пытается воплотить в жизнь Лионскую унию, но сталкивается со множеством препятствий[470].

Повидимому, папа был доволен отчетом своего посольства и в очередной раз запретил Карлу Анжуйскому войну с Константинополем. Более того, он заключил секретный договор с императором Михаилом VIII Палеологом и королем Педро III Арагонским против Карла Анжуйского[471]. Но Сицилийскому королю недолго пришлось терпеть – 22 августа 1280 г. папа Николай III скончался.

Глава 5. Провал Лионской унии и «Сицилийская вечерня»

«В 1279 г., – писал средневековый хронист, – Карл, король Сицилии и Иерусалима, был самым могущественным властелином на суше и на море среди всех христианских государей», и это не было преувеличением[472].

Теперь у Карла Анжуйского забрезжила реальная надежда начать поход на Константинополь. Положение дел на Западе становилось все более тревожным для Византии. Мария Болгарская, почерпав из арсенала своих родственников и предков самые негативные способы достижения цели, совершенно оставила супруга и в 1278 г. вышла замуж за узурпатора и разбойника Ивайло по прозвищу Лаханоса («Кислая капуста»), которому удалось нанести несколько поражений татарским войскам и самому Болгарскому царю Константину Тиху, погибшему в сражении.

Навстречу ему Михаил VIII Палеолог направил наследника Болгарского престола Иоанна III Асеня (1279—1280) – одного из далеких потомков славной царственной династии. Лаханосу не удалось долго править Болгарией – он отправился воевать с татарами и погиб. Царица Мария Болгарская, забыв все прежние претензии и обиды, убежала в Константинополь искать спасения у царственного дяди. А во главе Болгарии вместо безвольного Иоанна III Асеня стал новый узурпатор, Георгий I Тертерий (1280—1292), коронованный в 1280 г. Болгарским царем этнический половец (!). Он не был другом Византии и согласился содействовать Карлу Анжуйскому в предстоящей войне с Михаилом VIII Палеологом[473].

Не все было благополучно и на Востоке. Чтобы навести там порядок, в 1280 г. император направил своего сына Андроника II Палеолога вместе с протовестиарием Михаилом Тарханиотом и хранителем великой печати Ностонгом в области реки Меандр восстановить город Траллы. Молодой соправитель отца активно взялся за дело, построил стены и переселил в город множество людей – говорят, на его зов откликнулось до 36 тысяч охотников, надеявшихся устроить свою жизнь на новом месте. К сожалению, никто не учел, что в городе нет хранилища для воды. И поэтому, когда вскоре на город напали турки, осажденные византийцы не выдержали мук жажды, и Тралл пал. Падение этого важного города привело к тому, что восточная граница запылала, и турки чувствовали себя совершенно безнаказанно[474].

Помимо военных проблем, Михаила VIII чрезвычайно беспокоили церковные дела. Не снискав любви подданных своей церковной политикой, атакуемый с Востока и с Запада, почти потерявший надежду на умиротворение с Римом, император Михаил VIII Палеолог находился в чрезвычайно тяжелом положении; но и сейчас не упал духом.

Церковный раскол и оппозиция царю со стороны самых близких и высокопоставленных лиц возрастала. Но нужно было знать Михаила VIII, чтобы понять: василевс никогда не потерпит открытого неповиновения своей державной воле. Практика наказания за отказ принять унию с Римом теперь перешла в открытый террор. Мануил и Исаак Раули лишились глаз за отказ выполнить волю царя. Иоанн, сын деспота Эпира Михаила II Ангела, верно служивший византийскому оружию, также был ослеплен, а его слуга, монах Котис Феодор, погиб под пытками. Грамматика Георгия Пахомия ослепили по нелепому обвинению, а стратигопул Михаил избежал этого наказания только по горячему заступничеству родственников царя. Галактион также был ослеплен, Мелетий – лишен языка и заключен в темницу, Лазарь Горианти также лишился глаз. Макарий, за простоту прозванный «Голубем», подвергся пыткам, а затем взошел на эшафот. По свидетельству современника, император дошел до такой степени гнева, что едва ему поступал донос на человека, как он тут же приказывал казнить оболганного, даже не разобравшись с тем, в чем того обвиняют[475].

Бессмысленно оценивать сложившуюся в Византийском государстве и Восточной церкви ситуацию однозначно. Конечно, расправы царя с оппозицией производили тяжелое впечатление на окружающих. Но сам авторитет Михаила VIII и высокий образ царя попрежнему доминировали в византийском обществе. Приведем характерное послание монахов Святой Афонской горы, направленное императору вскоре после заключения унии, в котором старцы объясняли ошибочность Filioque, опресноков, субботнего поста и других латинских новшеств. Прекрасно зная, сколь суровы приговоры царского суда в отношении лиц, не принявших Лионскую унию, отцы, далекие от лести, тем не менее пишут следующее.

«Державнейший, боговенчанный, боговозвеличенный святый наш Владыка, к твоему державному и святому царствованию наш Бог невидимый вложил во все наши сердца духовное и огненное стремление. О тебе благодарственные возглашения Богу всецело каждый из нас и все мы единодушно воссылаем. Ибо Бог, украсив тебя императорской властью, прежде всего увенчал тебя светлым, как день, богосплетенным венцом православной веры. Ибо знает Господь людей своих и “кого предузнал”, по слову великого апостола, того и счел справедливым избрать. И его Бог превознес на великую высоту славы и владычества и показал царем на земле, царствующего по высшей воле благоубедительно, то есть всеблагочестиво и боголюбезнейше… По милости твоей, кроткий, как Давид, и христоподражательный царь, окажи нам милость, даруй малое, преклони царственный и божественный слух к бедным монахам, которые поистине любят от всей души твое святое царствование»[476].

Тем временем Сицилийский король начал первые, пока еще осторожные операции на Балканах. В 1280 г. он захватил город Бутринто у Эпирского деспота и отправил войско во главе с Гуго де Сюлли по прозвищу «Рыжий» в глубь страны. В течение осени того же года его армия отбросила византийцев в Берат и осадила город. Михаил VIII Палеолог направил все свободные силы на помощь осажденному гарнизону под командованием своего племянника Михаила Тарханиота, но оно добралось до Албании только к февралю 1281 г.

В завязавшихся боевых стычках успех сопутствовал византийцам, которым дважды удалось разбить французов и даже пленить де Сюлли. Сицилийцы бежали, а Палеолог получил контроль над Северным Эпиром и частью Албании, хотя Карл Анжуйский сохранил земли от Дуррацио до Бутринто. Рыжеволосого гиганта провели в цепях по улицам Константинополя, и Византийский император даже повелел изобразить эту картину на фреске у себя во дворце.

Удача окончательно отвернулась от Анжуйца. Оскорбленные его высокомерием, франки Пелопоннеса потребовали смены наместников Карла Анжуйского. Сицилийский флот, который Карл вручил герцогу Наксоса Марко Сануде, занимался откровенным пиратством, мало озадачиваясь теми приказами, которые поступали от короля. А на Западе тем временем решалась судьба Апостольского престола. Выборы хотя и длились довольно долго, однако закончились оптимистично для Анжуйца: 23 марта 1281 г. на Апостольский престол был возведен француз и сторонник Карла Мартин IV (1281—1285)[477].

Для него интересы Французской короны и лично Карла Анжуйского были всегда на первом месте. Папа не любил германцев и совершенно искренне считал, что никакой унии с греками не нужно. Он вскоре прекратил все сношения с Византийским императором, ссылаясь на то, что Михаил VIII Палеолог не выполнил ни одного своего обязательства. Палеолог срочно направил посольство в Рим, но оно было встречено крайне холодно. 3 июля 1281 г. Карл Анжуйский, Французский король Филипп III, к которому перешли права на корону Латинского императора, встретились с представителями Венецианской республики и с благословения нового апостолика подписали соглашение с характерным названием: «О возрождении Римской империи, узурпированной Палеологами». Вскоре к ним присоединились пизанцы, латиняне Пелопоннеса; и лишь генуэзцы отказались воевать со своими союзникамивизантийцами.

Чтобы придать походу бульший размах и сакральные черты, Мартин IV 18 ноября 1281 г. отлучил Михаила VIII Палеолога от Римской церкви, обязав того до 1 мая 1282 г. передать Византийскую империю в руки Римского епископа. В противном случае Палеологу было объявлено, что его предадут вечной анафеме[478]. Единственно, что оставалось ждать в тревоге Византийскому императору, – летнего наступления 1282 г. армады Карла Анжуйского.

Этот резкий шаг, совершенно не вынужденный прежними отношениями между Римом и Константинополем, поверг в прах политику предыдущих десятилетий. Безусловно, теперь ни о какой унии не могло быть и речи: Михаил VIII Палеолог вполне обоснованно чувствовал себя преданным Римским епископом и оскорбленным. Как рассказывают, когда к нему явился из Рима его посол Никейский епископ Феофан с известием об анафематствовании василевса папой, Палеолог в сердцах вскричал: «Хороши плоды их любви! Изза них я вооружил против себя своих ближних, а они не только не оказали мне ни малейшей благодарности, но еще и отлучили меня!»[479]

Царь хотел тут же публично порвать договор с Римом, но одумался – ведь, в этом случае он своими руками расписывался в ошибочности политики предыдущих лет. Кроме того, в таком случае патриарх Иоанн Векк должен был оставить престол, а Иосиф вновь его занять. Понятно, что такие перипетии не могли пройти бесследно для царя. Поэтому император ограничился тем, что запретил поминать имя папы на Литургии[480]. Но для всех это означало одно – конец униальным спорам и… почти неизбежное падение Константинополя. Византия оставалась беззащитной перед армадой латинян, возглавляемых Карлом Анжуйским.

Однако здесь, наконец, сказались плоды стратегии Михаила VIII Палеолога, которую он проводил в течение почти двух десятилетий. Стало ясно, от какой страшной опасности отводил Византию Михаил VIII Палеолог, пожертвовав своим именем ради отчизны. Если бы не его умелые дипломатические комбинации с Римом на протяжении всего этого времени, французы, ставшие во главе объединенных сил Запада, уже давно могли бы стереть в порошок ненавистный им Константинополь и разметать в прах древнюю православную культуру.

Не зря говорится, что никакое доброе дело не проходит бесследно. Палеолог не напрасно столько лет выигрывал время, надеясь на то, что противоречия между западными государями рано или поздно скажутся. И оказался прав. Наконец, дали себя знать нюансы политики Анжуйца, проводимой им в последние десятилетия. Увлеченный идеей построения Средиземноморской империи, Карл совершенно забыл о своих врагах в Европе, недовольстве сицилийцев, страдающих под его правлением, массе знатных лиц, высланных им с острова, и тяжелых налогах, которыми замучил островитян.

Как выяснилось, многие изгнанники из Сицилии нашли приют в Испании у Арагонского короля Хайме I, сын которого Педро, как писалось выше, был женат на Констанции, дочери покойного короля Манфреда. Среди них выделялись кондотьерфлотоводец Рожео ди Лауриа и врач по профессии, молодой и состоятельный в прошлом землевладелец из Салерно Джованни да Прочида. Некогда он служил при дворе императора Фридриха II придворным лекарем, владел множеством языков и чрезвычайно преуспел в тайной дипломатии. В 1269 г. Карл Анжуйский обвинил его в поддержке несчастного Конрадина, чему действительно нашлось множество доказательств. Джованни бежал в Венецию, а оттуда в Барселону, что, однако, не избавило его семью от бед. Один из его сыновей был убит французскими рыцарями, а дочь – изнасилована. В это время он занимал высокий пост канцлера при Арагонском короле и, имея репутацию умелого заговорщика, начал плести сеть, направленную против ненавистных ему французов[481].

В 1280 г., после смерти отца, королем Арагона стал его наследник Педро III Великий. Он тут же завязал дипломатические отношения с Константинополем и начал подготовку грандиозного заговора на Сицилии, финансируемого самим Михаилом VIII Палеологом[482]. Когда в декабре того же года Педро отправился к Филиппу III Французскому, чтобы обсудить некоторые вопросы, холодность его обращения к сыну Карла Анжуйского, который находился в королевском дворце, поразила всех очевидцев. Стало ясно, что высадка арагонцев в Сицилии, о которой уже без стеснения говорил Педро III, вопрос времени. Противостояние арагонцев с французами смутило и Римского папу – тот откровенно не знал, как ему поступать в такой ситуации. Удивительное дело: понтифик одновременно благословил два Крестовых похода – один для Карла Анжуйского против Византии, а второй – для Педро Арагонского в Тунис, на самом деле откровенно направленный против короля Сицилии[483].

Весной 1282 г. всей Европе казалось, что час падения Византийской империи уже близок. Громадный флот Карла Анжуйского стоял на якоре в гаванях Мессины, готовый к отплытию. К нему были готовы присоединиться венецианцы и греческие католики Эпира и Фессалии. Сербия, Болгария и Венгрия собирались поддержать это предприятие, надеясь попутно решить собственные территориальные вопросы. Все свидетельствовало об успехе кампании. Но тут внезапно произошло событие, ознаменовавшее крах всей политики Карла Анжуйского и его мечты. На острове началась так называемая «Сицилийская вечерня», приведшая к тотальному уничтожению французов и свержению власти Карла Анжуйского на Сицилии.

Восстание началось 29 марта 1282 г., на Пасху, которая в тот год выдалась очень ранней. Поводом послужило несколько фривольное заигрывание французских чиновников в Палермо с одной молоденькой сицилианкой во время празднеств, закончившееся тем, что муж женщины заколол обидчика на глазах толпы. Французы бросились отомстить за товарища, но сицилийцы накрыли их своим количеством и все они погибли. К следующему утру 2 тысячи французов, мужчин и женщин, были убиты разгневанными сицилийцами[484]. Остров запылал…

Карл Анжуйский находился в Неаполе, когда узнал о беспорядках в Сицилии и о резне в Палермо. Не догадываясь о реальных масштабах бедствия, он пришел в ярость, наивно опасаясь только того, что изза мятежа его поход на Константинополь вновь может быть отложен. Но уже 8 апреля 1282 г. флот Анжуйца в Мессине был почти полностью уничтожен восставшими. Получив об этом известия, Карл в сердцах воскликнул: «Господи! Если Тебе угодно низвергнуть меня, то позволь мне хотя бы спускаться вниз мелкими шажками».

Отменив поход на византийцев, он при поддержке Римского епископа начал стягивать армию к Сицилии, собираясь возглавить ее для подавления мятежа. Папа Мартин IV отлучил вождей сицилийского восстания от Римской церкви, а заодно с ними и Византийского царя, которого в булле назвал «именующим себя Греческим императором». Но, сицилийские послы отправились в Арагон, и уже 30 августа 1282 г. испанская армия высадилась на острове, куда устремились французы Карла Анжуйского. Началась настоящая европейская война, отодвинувшая на неопределенный срок начало экспедиции на Константинополь[485].

На помощь Карлу спешили флорентийцы, верные союзническому договору, отряды рыцарей под командованием двух племянников Карла – Пьера, графа Алансонского (1251—1284), и Роберта II Д’Артуа (1250—1302), сына Роберта Старшего (1216—1250), некогда погибшего в Египте. Войско короля высадилось в Мессине 25 июля 1280 г., но все попытки взять город штурмом провалились. Уже 17 сентября к Карлу прибыли послы Педро III, уведомившие того, что их государь считает себя законным правителем острова и требует от французов удалиться прочь. Карл был разгневан, но обстоятельства складывались против него: в середине октября арагонский флот разгромил французов в морском сражении, причем погибла почти половина кораблей Анжуйца. Пришлось срочно снимать осаду Мессины, что немедленно вызвало волнения на материке: запылала Калабрия и начались мятежи в Риме[486].

Теперь Сицилийское королевство оказалось расколотым на две части. В Неаполе располагался Карл Анжуйский, а Педро Арагонский – в Сицилии. Всем стало ясно, что Средиземноморская империя – мираж, дым, и последние союзники оставляли Анжуйца один за другим. Наиболее ощутимым стал отказ рыцарейтамплиеров и венецианцев поддержать Карла. Французский король не бросил, конечно, в беде своего дядю. Он даже направил Педро III Арагонскому посланника с грозным ультиматумом оставить Сицилию в покое. Но арагонцы к тому времени были уже очень сильны.

Как рассказывают, не желая кровопролития, рыцари с обеих сторон договаривались устроить состязание лучших из них, чтобы выявить победителя и государя Сицилии, выбрав для этого по пять сотен дуэлянтов с каждой стороны. Однако, как нередко бывает, договорившись о главном, забыли упомянуть важные детали – в частности, время поединка. Появившись со своими рыцарями рано утром, король Арагона не нашел своего противника и, посчитав того трусом, приписал победу себе. Чуть позднее, когда пыль от копыт арагонских лошадей уже успела улечься на каменистую почву, явились французы. Не встретив противника, они поступили аналогичным образом[487].

Так это было на самом деле, или нет – достоверно неизвестно, но, главное, конечно, заключалось в том, что о нападении на Константинополь не могло быть и речи. А 7 января 1285 г. Карл Анжуйский скончался в Фоджие. В этом же году во время отступления от крепости Герона, дважды разбитый испанцами, скончался король Филипп III. Но и их смерть не остановила общеевропейского противостояния. Новый Французский король, Филипп IV Красивый (1285—1314), не мог простить утраты Сицилии и при помощи папы затеял новый Крестовый поход… против арагонцев. Однако вскоре Римская курия спохватилась, вспомнив, что Сицилия является владением Римского епископа по «божественному праву» и Карл Анжуйский лишь правил островом с папского разрешения. Поэтому нужно было решить вопрос о владельческой принадлежности острова еще до того, как Филипп захватит его.

Конечно, желание Французского короля носило совершенно определенный характер – забрать Сицилию без всяких оговорок. Но никак не соответствовало планам очередного понтифика Бонифация V (1294—1303). Поэтому понтифик без долгих слов отлучил короля Франции от Римской церкви. В ответ Филипп IV Красивый созвал Генеральные штаты, отлучил папу от Церкви (!) и весной 1303 г. направил в Рим войско, чтобы арестовать апостолика. И хотя через три дня возмущенные жители Рима отбили своего духовного вождя, заставив французов отступить, гордость понтифика была сломлена, и вскоре он скончался. Так заканчивался век могущества Римских епископов. Византия была спасена…[488]

«Ужасная катастрофа постигла уверенного в своей победе Анжуйца, а дипломатическое искусство Палеолога отпраздновало свой величайший триумф»[489]. К сожалению, по достоинству оценил последствия этого события в тот момент лишь сам василевс и его ближнее окружение – многие византийцы проклинали царя, «предавшего» Восточную церковь. Истина откроется им лишь впоследствии.

Помимо этой великой победы, целиком и полностью подготовленной дипломатией Михаила VIII Палеолога, был достигнут еще один крупный успех. В 1282 г. Трапезундский император Иоанн II (1280—1297), женившись на дочери императора Евдокии (1265—1302), добровольно отказался от титула «Римский император», получив взамен от Михаила VIII Палеолога титул «царь Востока, Грузии и заморских стран». Это упрочило отношения между двумя византийскими государствами и объединило их силы в борьбе с генуэзцами, турками и туркоманами[490].

Хотя угроза вторжения латинских армий теперь была отсрочена на неопределенный срок, успокаиваться было рано. Буквально в эти же дни в Константинополь пришли известия о том, что севастократор Иоанн Дука, правитель Фессалоники, опять взбунтовался. Император срочно направил послов к хану Ногаю, попросил у него 4 тысячи конных татар и, присоединив их к своему войску, двинулся в поход[491].

Во время переправы через море во Фракию корабли внезапно попали в шторм, и здоровье царя, уже изношенное многими государственными делами, окончательно пошатнулось. По счастью, кораблям удалось справиться с волнами, и царь вместе с войском достиг Редесты, откуда в ноябре 1282 г. направился к городу Аллага, ставшему последним местом его жизни. Там василевсу стало еще хуже, и, почувствовав скорое приближение смерти, он простился с товарищами и родными.

Пришел иерей, и началась последняя Литургия – император пребывал в полной памяти и все понимал. Михаил VIII Палеолог принял Святое Причастие, помолился, произнес: «Господи, избави меня от часа сего!», упал на подушку и испустил дух; ему было всего 58 лет. Это случилось 11 декабря 1282 г.[492]

Ночью слуги вместе с сыном царя Андроником II Палеологом, новым Византийским императором, перенесли тело покойного василевса в только что построенную церковь. Однако, опасаясь гнева ортодоксов, не простивших Михаилу VIII Лионской унии, и родственников лиц, пострадавших в годы царствования отца, Андроник II приказал вынести тело из храма подальше от лагеря и зарыть в землю без обычного отпевания и погребения. Затем прах Михаила VIII Палеолога был перенесен по приказу Андроника II в Силимврию из опасения, чтобы над ним не глумились латиняне. Но в Константинополь перенести гроб сын не решился – не лучшая характеристика для царственного юноши[493].

Дальше – больше. Состоявшийся в 1283 г. Константинопольский собор принял решение об отлучении от Церкви патриарха Иоанна Векка и лишил вечного поминовения императора Михаила VIII Палеолога. А сын Андроник II и супруга покойного василевса Феодора Дукина Ватаца (1240—1303) приняли и утвердили данное определение. «Так как святая Церковь изволила не удостоить узаконенного поминовения моего скончавшегося властителя, царя и супруга, изза названных событий и произошедшего смятения, то мое царствование, избирающее страх Божий и благопослушливость святой Его Церкви, почитает и принимает то, что изволила Церковь, и никогда не будет принуждать творить поминовения над моим властителем и супругом, и чтолибо другое, противоречащее ее распоряжениям»[494].

Нет сомнений в том, что ни императрица Феодора, ни Андроник II Палеолог не являлись инициаторами такого решения. Но, опасаясь конфронтации с сильной партией епископата, пожелавшего в лице Иоанна Векка и Михаила VIII Палеолога найти «истинных» виновников своего вчерашнего конформизма, не осмелились выступить против определений этого судилища. Впрочем, к слову сказать, отказ в вечном поминовении не является отлучением от Церкви и не препятствует личному поминовению покойного царя. Иными словами, даже враги не осмелились назвать царя врагом Церкви или ересиархом, видя на протяжении многих лет, какую титаническую борьбу с Западом ему пришлось выдержать.

Едва ли, впрочем, Михаил VIII Палеолог заслуживал такой памяти. Как бы ни оценивали его современники и потомки, он стал настоящим спасителем, героем Византийской империи. Конечно, далеко не все действия и поступки императора могут быть оправданы, особенно по вопросу об унии. Но послушаем, что сказал о нем один исследователь.

«Если мы припомним, что в течение всего своего царствования он отовсюду был окружен политическими врагами, и что он, как умный и энергичный человек, не будучи в состоянии пассивно относиться к такому положению дел, с необыкновенным политическим тактом умел пользоваться единственным средством, бывшим у него в руках – обезоружить большую часть врагов мыслью об унии, то не можем отказать ему в умственных достоинствах и не можем не чувствовать к нему уважения. В течение 20 лет, при восьми папах, он умел сдерживать Запад. Таким образом, как государственный человек, Михаил с честью трудился на своем поприще. Для правильного суждения о нем нужно отличать в нем государственного деятеля от религиозного и в известной степени недостатки его нравственного характера извинять обстоятельствами времени. Легко было его сыну и преемнику Андронику быть более нравственным после того, что сделал для безопасности Империи со стороны Запада его отец»[495].

Практически все соглашаются с тем, что Михаил VIII Палеолог являлся крупной, сильной и даровитой личностью. Среди тяжелых испытаний он безропотно исполнял обязанности императора, очень часто оставаясь непонятым даже близкими людьми – по сути, сын и жена предали царя и его память. Его несравненная выдержка и великолепное дипломатическое умение многократно спасали государство. Умея смотреть опасности в глаза, он никогда не отступал, неизменно сохраняя верность той идее, которая казалась ему правильной. Так, несмотря на все противостояния, он навязал унию всему обществу и до конца дней сумел настоять на своем[496].

Нелепо полагать, будто царя вовсе не тревожила Лионская уния – «совесть постоянно нарушала его покой и тревожила его душу за нововведения в вере, на которые он решился, чтобы только передать своим детям престол, – тем детям, которые отказали ему даже в почестях царского погребения». Если бы не преступление с Иоанном IV Ласкарисом, нетерпеливость царя и его гневливость, он, по словам современника, далеко оставил бы за собой всех ранее царствовавших Римских императоров[497].

Ему вторил другой историк: «Восстановить Византийскую империю в ее целости и в былом великолепии можно было только чудом. Михаил VIII попытался осуществить это чудо; и хотя ему не удалось полностью воплотить в жизнь свои грандиозные планы, тем не менее поставленная им перед собой цель, его практические дарования и гибкий ум делают его последним значительным императором Византии»[498].

Или так: «Несмотря на свои темные стороны, царствование Михаила VIII Палеолога еще раз восстановило ореол византинизма»[499].

Под конец жизни Михаил VIII Палеолог написал устав обители св. Дмитрию в Константинополе, в тексте которого частично коснулся своей биографии. В частности, там присутствуют следующие строки: «Я не искал трона, но был вынужден принять его как достойнейший». Это – слова души…

Приложение. «Апостольская кафедра в XII—XV вв. “Авиньонское пленение” пап и “Великий раскол” Римской церкви»

Еще в конце XII – начале XIII века Римская курия имела все основания считать, что власть Апостольского престола является всемогущей, если не сказать абсолютной. Со времен папы Григория VII Гильдебранда титулатура Римского епископа добавила в себя термин «викарий Христа», применявшийся ранее исключительно по отношению к императору. А Гильдебранд продолжал настаивать на том, что наместник апостола Петра в буквальном смысле слова является его живым воплощением[500].

И если Западный император носил под короной митру, надевал понтификальные туфли и при коронации получал кольцо, как епископ, то и Римский папа украсил свою триару золотой короной, надел императорский пурпур, а во время торжественных шествий перед ним несли императорские знамена[501].

Территория, находившаяся под духовным окормлением понтифика, включала в себя всю Западную Европу, Англию и многие периферийные земли, в том числе области Леванта, занятые пилигримами. Какие бы мысли ни витали в головах европейских королей, как бы им ни хотелось смягчить наступление папской администрации на свои полномочия, но каждый из них намертво с рождения знал, что Рим является центром Кафолической Церкви, и только Римский епископ может осуществлять религиозные церемонии возле гробницы «Рыбака» – святого апостола Петра. Без апостолика нет Церкви, а без нее нет и самих христианских королей. Эта связь признавалась всеми безусловной.

Духовная власть папы многократно усиливалась мощнейшим административным аппаратом Римской курии и постепенным уменьшением объема полномочий местных епископов и рядовых священников. В 1198 г. папа Иннокентий III установил новый налог на клир, возложив на местных епископов ответственность за его сбор. Однако вскоре выяснилось, что взыскание этого налога таким способом не очень эффективно – едва ли ктото был всерьез заинтересован в том, чтобы отдавать свои потенциальные доходы в Рим. Тогда понтифики установили институт специальных агентов – коллекторов (collectores), действовавших во всех странах Европы без исключения.

Помимо этого, существенный доход папской казне приносили фиксированные платежи, которые были обязаны уплачивать некоторые государи, чьи владения признавались собственностью святого Петра. Так, постоянными налогоплательщиками папы считались сицилийские норманны, начиная с Роберта Гвискара, король Хорватии и Далмации, графы де Мельгёй и Барселоны, Польский король, короли Арагона и Наварры, Дании, Чехии и Венгрии. Суммы этих отчислений были очень внушительными: Сицилия уплачивала 2 тысячи мароведи (золотых монет), Хорватия – 200 бизантинов, 500 мароведи уплачивал Арагон, Английский король Иоанн Безземельный уплачивал 700 фунтов стерлингов за Англию и еще 300 за Ирландию, и т.д.[502]

Папа издавна считался на Западе верховным судьей Церкви, способным принимать к своему производству любое дело и на любой стадии. Но еще больший удар по традиционным правам местных епископов нанес институт «судейделегатов», направляемых понтификом в ту или иную местность, чтобы на месте рассмотреть дело истца или ответчика. Как представитель понтифика, судьяделегат обладал высшей властью над местным епископским судом, на чем настаивал, в частности, Римский епископ Александр III (1159—1181).

В одном из своих посланий папа писал: «Судья, делегированный нами, действует вместо нас. Он поэтому главнейший в этом деле и получает первенство над теми, чье дело ему досталось для разрешения. Соответственно, если епископ или любой другой человек, даже если не находятся под его юрисдикцией, упорствуют и не подчиняются в деле, которое мы делегировали своему судье, он может в соответствии с характером и сутью действий, быть принужден приговором отлучения или отрешения от должности по решению судьиделегата. Таким образом, судья, действуя в соответствии с характером дела, может запретить епископу входить в церковь или заниматься духовной деятельностью либо даже наложить отлучение от Церкви на земли, принадлежащие его юрисдикции»[503].

Иными словами, судьяделегат получил право интердикта, т.е. временного отлучения от Церкви целых городов и областей – чрезвычайные полномочия, полностью ставящие местных архиереев и правителей в подчиненное, абсолютно зависимое положение по отношению к папе.

Папа Григорий VII Гильдебранд имел многих последователей на политикофилософской почве, желавших поновому осмыслить идею папства и раскрыть существо власти Римского епископа. Одним из них являлся признанный духовный лидер Западной церкви св. Бернард Клервоский (XII в.), один из идеологов 2го Крестового похода. В своем труде «О размышлении» («De consideration»), посвященном папе Евгению III (1145—1154), он попытался дать границы папской власти, хотя на самом деле расширил их до чрезвычайности.

«Кто же Вы? – вопрошает св. Бернард понтифика. – Первосвященник, верховный Понтифик. Первый из епископов, наследник Апостолов. Вы подобны Авелю первенством; Ною – управлением; Аврааму – патриаршеством; Мелхиседеку – чином; Аарону – достоинством; Моисею – авторитетом; Самуилу – правосудию; Петру – властью и Иисусу Христу – помазанием. Вам вручены ключи и Вам вверены овцы».

«Разве Вам не дано право, – продолжает св. Бернард, – затворить Небо для какоголибо епископа, сместить его с престола и даже предать сатане? Итак, Вы обладаете бесспорной властью и над ключами от Неба, которые Вам вручены, и над овцами, которые Вам вверены. Если епископы должны управлять каждый своей лодкой, то и Вы тоже, вот только Ваша лодка огромна и составлена из прочих. Это Вселенская Церковь, распространенная по всему миру»[504].

Границы власти папы св. Бернард видел исключительно в нравственном самоограничении: «Апостолы установлены князьями над всей землей, а ты их наследник. Но в какой мере? Думаю, что не вполне. Мне кажется, тебе дано право распределения, а не собственность. Собственность принадлежит Христу – и по праву творения, и по заслуге, и вследствие дара Отца. Тебе же дано попечение, вот твоя часть. Как, скажешь ты: ты не отрицаешь, что я управляю, и запрещаешь мне властвовать. Именно так. Ты управляешь как верный слуга, которого хозяин поставил над своей семьей. Для чего? Чтобы давать ей пищу во времени, т.е. чтобы распределять, а не повелевать»[505]. Скажем откровенно: если такие нюансы, как различение между правом повелевать и правом распределять имеет значение в теоретических построениях, то в практической политике оно едва ли заметно.

Следует сказать, что из папского титула «викарий Христа» латинские канонисты сделали далеко идущие выводы. Поскольку папа является «викарием» и может сделать то, что мог бы сделать и Сам Спаситель, ему, следовательно, по природе принадлежит дар менять сущность вещей и претворять несправедливость в справедливость. В этой связи, любые поступки, которые заслуживают осуждения в другом человеке, утрачивают предосудительный характер для папы. При папском дворе невозможна симония – вернее, продажа должностей может иметь место, но квалифицировать ее таким образом нельзя, поскольку воля понтифика является единственным легальным оправданием его поступков. Даже законы Церкви не обязательны для апостолика, он стоит выше них[506].

Новые веяния о природе папской власти обобщил один из наиболее категоричных сторонников папизма канонист Агостино Трионфо (1243—1328) в своем трактате «О высшей церковной власти». Им были поставлены следующие вопросы: может ли человек апеллировать на решения папы к Богу? Не является ли апелляция на решение папы к Богу апелляцией против Бога? Можно ли апеллировать к коллегии кардиналов или к Вселенскому Собору? И тут же отрицательно отвечал на них, ссылаясь на то, что Господь, сотворивший мир, сказал о Своем творении: «Очень хорошо» (Быт.1: 31). А главой этого порядка вещей в мире является Римский епископ.

И далее: «Подобно тому, как этот порядок был бы перевернут апелляцией к Вселенскому Собору, так и это благо будет сведено на нет, потому что нет блага для армии, если это не благо для военачальника, и нет блага для Церкви, если это не благо для папы. Благо военачальника выше блага всей армии, и благо папы превыше блага всей Церкви». Итак, значение имеет не сама Церковь и не тело Церкви («corpus Ecclesiae»), но лишь caput Ecclesiae («глава Церкви»)[507].

Особой прерогативой Римского епископа являлась также канонизация святых. Давно уже отошли в прошлое времена, когда местная Церковь могла проявить в данном деле инициативу. Как разъяснил в своем письме Датскому королю Вальдемару I Великому (1157—1182) папа Александр III, «даже если многие знаки и чудеса были представлены через него, вам не разрешается чтить его публично без утверждения Римской церкви»[508].

Уже во времена «Клюнийской реформы» изначальное богословское понимание «Церкви» претерпело в умах латинян существенное изменение. Под Ecclesia начали понимать исключительно клир, и получилось, что Церковь отождествилась со священноначалием; мирян уже никто в расчет не принимал. Западная церковь все более становилась корпорацией с единой иерархической и управляющей структурой. Она переставала быть Телом Христовым и становилась юридическим лицом, организацией. Безусловно, это значительно усилило практическую власть Римского епископа[509].

Наконец, нельзя забывать, что к XIII веку на Западе стало общепринятым культивируемое папами убеждение, что апостолик стоит выше Вселенских Соборов. В частности, на «Вселенском» соборе в Латеране в 1179 г. (III Латеранский собор) папа Александр III заявил, что собрал его по собственной инициативе, поскольку является единственным пастырем всей Вселенной. А остальные епископы, делегаты Собора, обязаны помогать ему своим присутствием и советом. Их количество в общемто ничего не меняет, поскольку есть Римский епископ. Единственно придает внешний вес принятым папой решениям[510].

На этом же Соборе было утверждено каноническое решение о том, что исключительно папа является высшим законотворцем Кафолической Церкви, утверждает новые каноны и отменяет старые. Поэтому даже сомнения в истинности решений Римского епископа не могут возникать в сердцах настоящих христиан. Правда, узурпируя традиционные права местных епископов, папы – надо отдать им должное – деятельно защищали своих подчиненных перед третьими лицами. Вопрос об инвеституре к тому времени уже не стоял, и даже дерзостные Германские императоры за редким исключением уже не посягали на то, чтобы управлять своей национальной Церковью[511].

Да что там местные епископы, если под папской туфлей оказалась вся Западная империя, государи которой иногда беспомощно взирали за тем, как рушится их власть. Показательно письмо, написанное папе Иннокентию III одним из высокородных корреспондентов: «Достаточно известно, что после смерти нашего возлюбленного государя и брата, высокого Римского императора Генриха VI (1191—1197), Империя пришла в такой беспорядок и многими бурями столь жалким образом была взволнована и растерзана, во всех своих частях и в пограничных областях так потрясена, что рассудительные люди не без основания считали восстановление Империи в наши дни невозможным, так как всякий жил и действовал без суда и закона, как ему хочется, по внушению и благоустроению своей воли»[512].

Но вслед за этим невиданным взлетом папству пришлось пережить тяжелый период падения. Раздавив Германскую империю в лице Гогенштауфенов, папство подписало себе приговор. И дело даже заключалось не в тех многочисленных искажениях истины, выступивших прямым следствием софистического обоснования всемогущества Римского епископа, а в том, что устранение и казнь Германского короля стали наглядным примером для остальных властителей Запада – что с ними может статься, если папа сохранит свою власть в новом виде[513].

Нельзя не согласиться с одной весьма основательной точкой зрения на данный предмет. «Вина Средневекового папства в отношении к государству состояла не в том (даже. – А.В.), что они утверждали превосходство духовной власти перед светской, а в том, что они, вопреки этому превосходству, вопреки своему утверждению, что область государственная или политическая есть низшая, переносили цель своей деятельности в эту низшую область, усваивали себе ее характер, действовали ее средствами. Вина папизма не в том, что он превознес, а в том, что он унизил папство. Воистину, мирская политика должна быть подчинена церковной, – но никак не через уподобление Церкви государству, а напротив – через постепенное уподобление государства Церкви. Мирская действительность должна пересоздаваться по образу Церкви, а не этот образ – в уровень мирской действительности»[514].

Да и то сказать, в своем стремлении расширить власть Рима до бесконечности папы многократно перешли невидимую границу, за которой начиналась открытая война. Ну кому, например, мог понравиться тезис о том, что если против неверного папе короля нет никаких средств, кроме молитвы, то он перестает быть правителем и подданные вправе убить его?[515]

Следует заметить, что доводы сторонников «папской теории» не страдали безупречностью, и многие клирики, составлявшие оппозицию Риму, без труда приводили многие аргументы в пользу Западного императора. К числу их нужно отнести знаменитого Вальтрама, епископа Наумбургского, творившего в те годы, когда Григорий VII Гильдебранд и Генрих IV сошлись в смертельной схватке. В своем произведении «О сохранении единства Церкви» («De unitate Ecclesiae conservanda») он традиционно признает Римскую церковь матерью всех Церквей. Но затем делает неожиданный и неприятный для Апостольского престола пассаж – когда Византийские императоры впали в ересь (?), писал Вальтрам, Рим отверг их от себя и избрал благородных галлов и германцев, короли которых стали императорами. Но перенесение верховной власти состоялось по решению германских и франкских князей, и папа лишь благословил их выбор. Присвоив себе право (!) отрешать императоров от власти и решать вопросы престолонаследия, понтифик вверг народы в смуту и междоусобицу, вследствие чего возникла реальная угроза единству Церкви. Возбуждая епископа на епископа, народ на народ, князей на императора, Гильдебранд и его сторонники сами стали отщепенцами от Церкви, отвергли себя от Христа. Это был более чем опасный вывод для Рима[516].

И когда папа Пасхалий II (1099—1118) направил окружное послание, призывая всех христиан поднять меч против императора Генриха V (1105—1125), духовенство Люттиха ответило ему развернутым письмом: «Римская церковь взывает к светскому мечу против своей дочери, желая ее уничтожить. Но кто дал ей власть меча? Иисус Христос не знает другого меча, кроме духовного. Следовательно, Пасхалий, проповедуя Крестовый поход против христиан, действует не как преемник апостолов. Да будет нам позволено сказать при всем уважении к Апостольскому чину: папа и его советники не знают, что делают? Что видим мы? Опустение церквей, угнетение бедных, дикие грабежи и запустение, убийства без разбора добрых и злых. Вот что готовят нам. Разве это Апостольские дела? Неслыханная вещь: папа обещает прощение грехов тем, кто совершит злодеяния! В чем упрекают нас? В том, что мы остались верны императору? Но папа забывает, что Христос и Апостолы предписывают уважать власти и повиноваться им. Никогда отлучение князя от Церкви не может разрешить подданных от клятвы верности, ни дать Церкви права воевать против царей. Будь император еретик, мы все же обязаны повиноваться ему, мы должны молиться за него, но мы не смеем поднять против него оружие»[517].

Вторя им, в 1187 или 1191 г. Угуччо Пизанский (1140—1210) писал: «Где ныне те, кто говорит, что только папа является викарием Христа? Это справедливо в отношении полноты власти, но в других отношениях каждый священник – викарий Христа и св. Петра»[518].

Но еще интереснее документ «De consecratione pontificum et regnum» («О посвящении епископов и королей»), принадлежавший перу некоего нормандского клирика, жившего в XI или XII веке. Поскольку имя автора затерялось в истории, исследователи окрестили его «Нормандский аноним». Характерной чертой этого древнего политического исследования является убежденность в том, что король по своей природе является «persona mixtra», «двойной личностью».

«Мы должны признать, – писал Аноним, – в короле удвоение лиц: одно из них происходит из природы, второе – из Благодати. Одно – это то, в котором он по условиям природы подобен прочим людям, другое – то, в котором он высотой своего богоуподобления и силой Таинства помазания превосходит всех прочих. И поэтому в одном он является, по природе, индивидом и человеком, в другом же, по Благодати, – Христом, т.е. Богочеловеком. При помазании на него исходит Дух Святой и обожествляющая сила, посредством которой он становится подобием и образом Христа, и которая преобразует его в другого человека, так что он становится другим в лице своем и другим в духе»[519].

По Анониму, сущность и содержание власти Бога и короля являются равными независимо от того, принадлежит эта власть при природе (как у Христа) или по Благодати (как у короля). «Власть царя есть власть Бога. Ведь она – Бога – по природе, а царям – по Благодати. Следовательно, и царь тоже есть Бог и Христос, но по Благодати; и что бы он ни делал, он делает это не только как человек, но как тот, кто стал Богом и Христом по Благодати».

Безусловно, считать короля мирянином невозможно, поскольку его статус ничем не отличается от епископского, считал древний автор. «И царь может по праву именоваться священником, и священник – царем», поскольку на них действует одна и та же Божественная Благодать. Но вполне в духе идей императора св. Юстиниана Великого и прежних канонистов Аноним видит различие в Благодати обеих персон, но в пользу… короля. «Каждый из двух, король и епископ, является в духе Христом и Богом и в своей должности выступает как подобие и образ Христа и Бога: священник – как проявление и образ Священника, царь же – Царя. Священник являет собой отражение низшего служения и природы, т.е. Его человечества; Царь же – высшего служения и природы, т.е. Его Божественности».

Более того, истинным викарием Христа являются даже не епископы, а именно императоры и короли. Ведь, по мысли Анонима, архиереи лишь подражают апостолам, в то время как король соцарствует Христу: «Священнослужителей помазует Господь как Своих апостолов духовным помазанием, короля же – более соучастников Своих как Своего Первородного Сына, рожденного прежде всех век»[520].

И хотя точка зрения Анонима не вылилась в конкретную политическую доктрину, его антииерократические мысли получили распространение гораздо дальше того места, где рукопись была написана. Повсеместно считалось само собой разумеющимся, что помазание ставило императора или короля вне всего остального мира. После окончания обряда помазания тело короля считалось священным, неприкосновенным и самим символом власти – ведь Таинство совершалось непосредственно над телом, а не гдето вообще[521].

А в XIII веке была сделана попытка уподобить церковный статус короля статусу церковнослужителя, например диакона. На Литургии папа христосовался с Французским королем, как с одним из кардиналов, а в конце богослужения тот подносил понтифику чашу для причащения и воду, как это обычно делают иподиаконы. Вскоре, желая окончательно покончить с сомнениями относительно сакрального статуса христианского монарха, этой традиции придали определенную форму. И уже с конца XIV века западные короли начали понастоящему исполнять обязанности диаконов и иподиаконов. И хотя, в частности, Французские монархи формально никогда не были диаконами, но само одеяние, в которое они облачались после коронации, напоминало стихарь, который клирики надевают к мессе[522]. Великие события всегда рождаются от рядовых причин. И очередное политическое падение Апостольского престола началось со старого спора о том, кому принадлежит Сицилия. Папа категорично не хотел забывать, что некогда завоеванный норманнами остров был объявлен ими собственностью Римской кафедры. Однако Французский король Филипп IV Красивый (1285—1314) не желал уступать права своей короны на эту территорию. Присоединилось еще одно обстоятельство – война Франции с Англией за континентальное наследство. Нуждаясь в средствах, Французский король в 1294 г. ввел специальный налог, который был распространен и на духовные владения. Без испрашивания согласия папы, разумеется.

В ответ папа Бонифаций VIII (1294—1303) в булле «Clericis laicos» от 1296 г. запретил французскому духовенству платить налоги без разрешения Римской курии и пригрозил церковными наказаниями тем, кто посягает на церковное имущество. Иными словами, самому Филиппу Красивому. Это было по меньшей мере недальновидно. Но Бонифаций, в котором было мало от клирика и много от светского правителя, человек необузданных желаний и амбиций, просто не знал слов «компромисс» или «примирение». Для него не существовало никаких сомнений в том, что Святейший престол обязан господствовать над всеми государствами мира. Тогда король запретил вывоз налогов, собранных на его землях с духовных владений, в Италию, чем лишил понтифика существеннейшего источника дохода. Одумавшись, апостолик благоразумно смягчил санкции, установленные в своей булле, и на время ссора затихла[523].

Но затем папе донесли, что Французский король попрежнему распоряжается имуществом и самим духовенством Франции так, словно Римского епископа вообще не существует. Бонифаций VIII разразился резким письмом, но Филипп напрямую ответил, что, подрывая незыблемую королевскую власть, понтифик пытается превратить Францию в свой лен. Тогда 18 ноября 1302 г. понтифик издал еще одну буллу, «Unam Sanctam», в которой заявил, что у Кафолической Церкви есть только один глава – Римский епископ. И короли обязаны служить ему[524].

Деятельный Филипп Красивый быстро предпринял ответные меры. Он созвал Собор в храме Notre Dame, в Париже, где папская булла была торжественно сожжена в присутствии представителей всех сословий и галликанского епископата. Папского легата с позором изгнали прочь, а все сословия Франции подтвердили, что папа не является источником власти для их короля. А, стало быть, не обладает и теми полномочиями, которые сам себе усвоил. Впервые в истории Западной церкви епископат массово встал на сторону светского владыки, бросив понтифика[525].

Это событие папа воспринял как объявление войны. Но его надежды на то, что Германский император Альбрехт Австрийский (1298—1308) станет союзником, не оправдались. Зато Филипп Красивый направил отряд солдат в Ананьи, где располагался папский двор, с приказом арестовать Бонифация VIII. Понтифик от неожиданности и горя сошел с ума и 11 октября 1303 г. скончался.

Год на Апостольском престоле восседал безвольный Бенедикт XI (1303—1304), но когда его активность начала утомлять Французского короля, то был отравлен безвестным молодым человеком, предложившим папе «свежих» лесных ягод. Новый папа Климент V (1305—1314) являлся настоящим ставленником Французского двора, и все 28 кардиналов также были назначены по прямому указанию короля. После этого, в 1309 г., решением Филиппа IV папе и кардиналам была предоставлена резиденция в Авиньоне, на южной границе Франции, т.к. существовали далеко не безосновательные опасения, что Рим не примет «такого» понтифика. Началось знаменитое «Авиньонское пленение» Римских пап, длившееся 70 лет, в течение которого ни у кого не возникало сомнений относительно того, что апостолик является орудием Французской короны. Конечно, Римский епископ более не вызывал доверия и не считался беспристрастным, как ранее[526].

В довершение всех бед столкновение с королем Франции сопровождалось банальным (зато всеобъемлющим) грабежом папской казны. 8 сентября 1303 г., когда город Ананьи оказался захваченным отрядом рыцаря Шарра Колонны, понтифик был в буквальном смысле этого слова ограбленным. По словам современников, папа в эту минуту очень походил на несчастного библейского Иова. Не осталась в сохранности и та часть казны, которая пребывала в Риме. Когда папа начал свое движение в Авиньон, его поверенный, кардинал Джентиле да Монтефьере, получил распоряжение отвезти туда же остатки средств. Однако по пути он скончался, перепоручив свою миссию одному из клириков. Но в 1314 г. и это имущество захватили разбойники[527].

Моральный облик предстоятеля Апостольской кафедры более не вызывал умиления среди верующих. Как рассказывали, папа Бенедикт XI был «отягощен вином и годами». Расходы на содержание двора папы Климента V превышали в 10 раз аналогичные средства на содержание королевского двора в Париже. А на его инаугурации был организован пир, на котором съели 1023 барана, 118 голов крупного рогатого скота, 101 теленка, 914 козлят, 60 свиней, 10 471 курицу, 1440 гусей, 300 щук, 46 856 порций сыра, 50 000 пирогов и выпили 200 бочек вина. Ходили также упорные слухи, что некая прелестная графиня Турская Сесиль удостоилась излишнего пастырского внимания к себе. А ее сын, будущий понтифик Григорий XI (1370—1378) был рожден от папы Климента V. Поэт Петрарка с негодованием писал, что «постели пап кишат проститутками», а их алчность не знает границ[528].

Новый понтифик, обладавший столькими разными «талантами», сразу же обеспечил преимущество партии Филиппа Красивого, и теперь новым апостоликом гарантированно мог стать только француз. Климент V отменил также все решения покойного Бонифация VIII, задевавшие интересы Филиппа Красивого, и благословил процесс против тамплиеров. Нечего удивляться, что столь открыто демонстрируемая зависимость новой Римской курии от Французского двора резко ухудшила отношения между папами и Германским императором.

У Филиппа были широкие планы относительно Латинской империи и Константинополя, которые он пожелал сделать вассалами Франции. В 1301 г. Рим благословил брак Екатерины Куртенэ, дальней наследницы Латинского императора Балдуина II, с братом Филиппа Красивого Карлом Валуа (1286—1325), которого курия официально признала законным претендентом на Константинополь и активно пыталась избрать императором Западной империи. При французском дворе стало модным изучать греческий язык, который, как считалось, вскоре непременно понадобится для управления новыми территориями. Разумеется, эти настроения понравились далеко не всем современникам из числа европейских государей.

Ситуация еще более осложнилась после того, как Филипп Красивый всерьез задумался над тем, чтобы возложить императорскую корону Священной Римской империи на главу даже не Карла Валуа, а свою собственную. Причем попытался сделать это в обход папе Клименту V, должному стать лишь слепым и послушным орудием его воли. Сохранилось несколько интересных документов, написанных доверенным лицом короля Франции его легатом Пьером Дюбуа, включая письма князьямвыборщикам и служебную записку самому Филиппу Красивому.

Предполагалось, что на собрании выборщиков понтифик по научению короля напрямую свяжет кандидатуру будущего императора с очередным Крестовым походом в Палестину. А затем, пригрозив приостановлением их права избирать императора по той причине, будто князья не раз злоупотребляли им, предложит им избрать пожизненного наследственного императора, который этот поход и организует. Таким образом, Священная Римская империя должна стать собственностью Французского короля и передаваться по наследству. Для этого папа должен был обещать выборщикам по 2 графства и по 200 тысяч монет каждому от короля Франции.

В свою очередь Филипп собирался описать свой план перестроения христианского мира, носящий поистине глобальный характер. Став императором, он собирался заполучить от Римского епископа все имущество Церкви, за исключением дворцов и монастырских обителей. Взамен этого папа получал бы денежную ренту, равную сумме его годового дохода от этих земель. Став всесильным, императоркороль сможет положить конец раздорам и междоусобицам, обеспечив каждому защиту его прав. Вслед за этим, мечтал Филипп Красивый, он сможет направить массы вооруженных солдат и рыцарей в Палестину, обеспечив их всем необходимым в пути следования. Германия, страдающая перенаселением, должна будет направить часть народа в Грецию и Левант для их колонизации. И, как результат этой великой стратегии, наступит вечный мир среди христианских народов, а Святая земля будет освобождена изпод власти неверных[529].

Весьма показательный план, наглядно демонстрирующий могущество светских правителей и разницу в весе, который имели некоторые из них в сравнении с папами. Однако «в пику» Французскому двору германские князьявыборщики (очевидно, не без тайного сговора с папой, которому такие перспективы были малоинтересны) избрали 27 ноября 1308 г. во Франкфурте своим императором Генриха Люксембургского (1308—1313). Тот в 1310 г. явился в Рим, и жители города открыто провозгласили независимость императорской власти от Римского епископа. Но Генрих, состоявший в дружбе с Филиппом Красивым, не пожелал открытого разрыва, и в тот момент скандал удалось замять[530].

Но в 1314 г. произошел очередной конфликт интересов. После смерти Генриха Люксембургского в 1313 г. противоборствующими партиями были избраны одновременно два германских императора – Людовик IV Баварский (1314—1348) и «антикороль» герцог Австрии Фридрих III Красивый (1308—1330). Папа выступил в поддержку австрийца, но тот потерпел поражение от соперника в битве под Мюльдорфом в 1322 г. и даже попал в плен, а победитель презрительно отверг все претензии Римской курии. Людовик решил вообще лишить власти папу, пребывающего в Авиньоне, путем созыва Собора в Риме. Интересно, что многие итальянцы откровенно приветствовали такое решение, видя в новом императоре посланца Божественного провидения. В ответ папа Иоанн XXII (1316—1344) отлучил Людовика Баварского от Церкви.

Но Людовик и не думал унывать. 13 марта 1325 г. он подписал мирный договор с Фридрихом III, которому даровал свободу в обмен на отказ от королевского титула и военных действий. Но обстоятельства сложились так, что брат Фридриха Леопольд I Австрийский (1308—1326) не внял его просьбам и продолжил борьбу за Германию. Тогда Фридрих III, посчитав свое слово нарушенным, добровольно вернулся к Людовику Баварскому и предал себя в его руки. Этот поистине рыцарский поступок произвел неизгладимое впечатление на всю Европу, и вчерашние враги, простив друг друга под общее ликование, договорились править Германией совместно. Чуть позже они все же разделили короны: Людовик IV признавался императором Священной Римской империи, а Фридрих III – королем Германии.

Тут Римский епископ понял, что просчитался, но было уже поздно. В 1327 г. Людовик прибыл в Италию, где в Милане венчался короной Итальянского короля, а в Риме – императорской короной. Там же он сверг с престола папу Иоанна XXII и поставил своего выдвиженца папу (антипапу) Николая V (1328—1330). Впрочем, новый папа недолго находился у власти. Его «сеньор» Германский император не обладал достаточной силой, чтобы тягаться с Францией, а потому Николай V уже вскоре прибыл к Иоанну XXII и покаялся[531].

Тем не менее 15 и 16 июля 1338 г. немецкие князья на двух собраниях – в Ланштайне и Ренсе единогласно провозгласили, что выбранный король Германии должен считаться таковым, а также императором Священной Римской империи, и без согласия и утверждения Римского папы. В этом же году Людовик облек эту волю в форму законов – «Fidem catolicam» и «Licet juris». В целом всевластие Римской курии вызвало ответную реакцию со стороны светских властителей. Им совершенно не хотелось признавать папу источником своей власти. Кроме того, специалистам была известна древняя практика, когда окончательную точку в спорах ставил не понтифик, а Вселенский Собор и император, утверждавший его определения.

И вскоре французские юристы с присущим им темпераментом доказывали, что папа не является главой Церкви, которая соборно должна решать все важные вопросы. Признавалось также, что папа может быть предан анафеме, как и любой другой смертный. Такой прецедент вскоре был создан: Французский король Филипп Красивый созвал Собор, анафематствовавший уже почившего в Бозе к тому времени папу Бонифация VIII.

Дальше – больше. В своем «Dialogus» Уильям Оккам (1285—1347), францисканский монах, бежавший от папского суда в Мюнхен к Людовику IV Баварскому, не только отверг светскую власть папского престола, но и подверг сомнению действительность основания папского примата Христом. Марсилий Падуанский (1280—1343) и Иоанн де Жандон (1285—1328) категорично отрицали божественное происхождение папского примата и весьма сомневались в том, что понтифик является преемником апостола Петра, поскольку его пребывание в Риме недоказуемо на основании Священного Писания. Более того, в своих исследованиях они совершенно подчиняли Церковь светской власти, лишая священноначалие всякой самостоятельности[532].

Свою лепту в развенчание всемогущества Рима внес известный Данте Алигьери (1265—1321), написавший в 1313 г. сочинение «Монархия». Без особого почтения к особе понтификов он без большого труда опроверг «Константинов дар» простыми, но оттого не менее убедительными рассуждениями. Даже не оспаривая факт передачи папе Сильвестру (314—335) в собственность Рима и Италии со стороны императора св. Константина Равноапостольного, Данте утверждает: «Константин не мог отчуждать права и владения Империи, а Церковь принимать их. Никому не дозволено, основываясь на вверенной ему должности, делать то, что этой должности противоречит. А рассекать Римскую империю противно должности, вверенной императору, ибо долг его – подчинять человеческий род единому хотению. Следовательно, рассекать Римскую империю императору не дозволено».

Не был обойден вниманием Данте и тот факт, что некогда папа Адриан (772—795) призвал Карла Великого защитить Рим от лангобардов и вручил ему императорскую корону. На это великий писатель не без сарказма напомнил, что в свое время император Оттон Великий (962—973) восстановил папу Льва VIII (963—965) на кафедре, а папу Бенедикта V (964) низложил[533].

И совершенно убийственный вывод: «Если бы Церковь имела полномочия санкционировать власть Римского императора, она имела бы их либо от Бога, либо от себя, либо от какогонибудь монарха, либо по всеобщему согласию. Но ни один из перечисленных источников Церкви подобных прав не давал; следовательно, она вышеупомянутых полномочий не имеет»[534].

В это же время другой английский автор выразил в своем произведении общую для многих точку зрения: «Римская церковь навлекала на себя гнев Божий, потому что ее правители заботятся не о духовном благе народов, а только о накоплении своего собственного кошелька». В борьбе папы с королем Фридрихом II Гогенштауфеном даже многие германские епископы говорили: «Пусть папа стрижет сколь угодно своих овец в Италии, а мы защитим своих от волка, скрытого под одеждой пастыря»[535].

А канцлер знаменитого Парижского университета Жерсон, поддерживаемый епископом Салисберийским, написал трактат «О духе и средствах объединения и реформирования Церкви на Вселенском Соборе». В нем присутствуют следующие строки: «Если изза блага какогонибудь государства или провинции смещается король, вековой повелитель, вступивший по законному наследованию, тем более нужно смещать папу или прелата, который утверждается избранием кардиналов, отец или дед которого, может быть, не имели достаточно бобов, чтобы наполнить свой желудок. Страшно ведь сказать, что сын какогото венецианского рыбака занимает папский престол ко вреду всей Церкви. Папа, как папа, есть человек, оставаясь папой, и как папа может грешить, и как человек может заблуждаться. Разве Собор, на котором не председательствует папа, выше папы? Конечно. Выше его по значению, выше по должности, выше по достоинству. Такому Собору сам папа обязан во всем повиноваться, такой Собор может ограничивать власть папы, потому что Собору, представляющему собой всю Церковь, уступается власть вязать и решать. Собор может уничтожить папские права, а на Собор никто не может апеллировать. Собор может избирать и смещать папу, устанавливать новые законы, отменять старые. Учреждения, уставы и правила Собора нельзя никому изменять или приостанавливать»[536].

Возникло новое мощное движение конциляризма, «соборности» в Церкви, как антитеза папской единоличной власти. Во главе его стояли значимые фигуры, поддержанные Германским императором. Когда началась Столетняя война между Англией и Францией (1337—1453), папы, конечно, выступили на стороне Французского короля, но Германский император поддержал Англию. 13 апреля 1346 г. понтифик Климент VI (1342—1352) в раздражении анафематствовал Людовика Баварского, Германского императора, но всем было очевидно, что он фактически потерял власть над Италией и Римом. Там уже начался процесс консолидации под знаменем свободных городов и коммун. В силу самосохранения Апостольский престол должен был пойти на уступки, что и произошло при папе Иннокентии VI (1352—1362). По его инициативе были приняты так называемые «избирательные обязательства» (capitulationes), согласно которым будущий папа брал на себя перед избранием строго определенные обязательства, а кардиналы «в обмен» отдавали за него свои голоса.

Папы стали осознавать, что вдалеке от Рима и Италии, своего естественного пристанища, находясь под слишком теплой и пристальной опекой Французских королей, они рано или поздно потеряют власть. И при горячем содействии Иннокентия VI были созданы осторожные предпосылки для возвращения апостолика в Рим, а также для улучшения отношений с Германским королем. Пришлось пойти на взаимные уступки – и Германский император Карл IV (1346—1378) 25 ноября 1355 г. издал «Золотую буллу», в которой были строго определены права императора и порядок его выборов. Были установлены 7 князейвыборщиков, ставших по факту настоящими соправителями Германского императора, как минимум единожды в год обсуждавших с ним дела Империи. Так император становился номинальным главой Западной империи, обязанный главным образом заботиться о ее целостности и придании актам князей формы законности. Самостоятельные источники дохода у него практически исчезли, а потому он при всем желании не мог создать органы управления[537].

Но, главное, власть папы и императора была разделена на самостоятельные области, и в «Золотой булле» ни словом не упоминается, что понтифик утверждает избрание правителя Священной Германской империи. За ним сохранилось лишь право короновать императора, и то по факту, без возможности кассации результатов выборов[538].

Осенью 1367 г. папа Урбан V (1362—1370) покинул город заточения своих предшественников и 16 октября 1367 г. вступил на улицы Рима. За десятилетия междоусобиц город был окончательно разрушен. Население уменьшилось до 25 тысяч человек, по улицам бегали лисы и волки. Латеранский дворец лежал в руинах. Поэтому папа перевез курию в Ватикан. Однако этот выезд в Вечный город закончился довольно быстро. Напомнив фактом своего появления римлянам о существовании папства и приняв императора Иоанна V Палеолога, бывшего в те дни в Вечном городе, Урбан V вернулся в Авиньон, который к тому времени превратился в богатый, цветущий город.

Лишь папа Григорий XI (1370—1378), о котором писалось выше, в миру Пьер Роже де Бофор, стал последним «Авиньонским епископом». Понимая, что раздор в Италии не прекратится, пока папа находится во Франции, он решил переехать в Рим, о чем и сообщил 9 мая 1372 г. своим кардиналам. Переезд потребовал многих усилий, апостолику даже пришлось занять 60 тысяч золотых флоринов у герцога Анжуйского и 3 тысячи у короля Наварры, чтобы обеспечить себя на первое время и решить самые актуальные проблемы.

Однако Италия не спешила возвращаться под власть Святого престола. Болонья и Милан объявили о своей независимости, и интердикт, наложенный на Милан, не дал никакого результата. Тогда кардинал Роберт, направленный папой на север Италии, просто вырезал 4 тысячи мужчин, женщин и детей в Чезене, надеясь устрашить жителей Болоньи. Но эта мера также ни к чему не привела, и папе пришлось удовольствоваться договорами о перемирии с обоими городами[539].

13 января 1377 г. папство вернулось в Рим и, прекрасно понимая, что старыми методами Западную церковь более нельзя удержать в спокойствии, Григорий XI пошел на невиданные ранее меры. Укрепляя корпус кардиналов, жертвуя своими полномочиями, он буллой «Periculis et detrimentis» предоставил им широкие права при выборах нового папы.

Казалось бы, все страшное осталось позади. Но в 1378 г. грянул «Великий раскол» Западной церкви, продлившийся многие десятилетия. Едва понтифик закрыл глаза, в его дворец явилась толпа горожан, потребовавшая от кардиналов избрать новым Римским епископом итальянца или жителя Рима, но только не француза. Естественно, кардиналыфранцузы выступили против, и, понимая, к чему клонится дело, бежали из Рима, заранее объявив новые выборы недействительными. Но итальянцев это не остановило, и оставшиеся кардиналы избрали папой Урбана VI (1378—1389), архиепископа Бари.

Первоначально каноничность его избрания никем не ставилась под сомнение, но затем отношение к папе резко изменилось. Понтифик оказался вспыльчивым и сумасбродным субъектом, чрезвычайно нетактичным по отношению к кардиналам, которые вскоре всерьез решили, будто у папы помутился рассудок. Уже к августу они заявили, что избрание Урбана VI являлось незаконным, и поставили на кафедру Климента VII (1378—1394), антипапу. Как и следовало ожидать, оба понтифика торжественно анафематствовали друг друга[540].

Западный мир раскололся на две части. Германская империя, Венгрия, Польша, Скандинавия и Англия сплотились против Франции, Шотландии, Неаполя, Сицилии, Арагона. Каждый из понтификов создал свой аппарат, посвящал своих епископов и назначал штат кардиналов, а в Италии на полях сражений обильно проливалась кровь христиан – европейские державы воевали друг с другом за «своего» апостолика. Помимо них, страну терзали банды кондотьеров, нанимаемых конкурирующими папами для обеспечения собственной безопасности.

Казалось, наступило время, когда ничто уже не свято. Едва Урбану VI стало известно, что несколько кардиналов вынашивают планы сместить его, как он тут же приказал пятерых из них зашить в мешки и утопить в море (!), что и произошло. Рим видел многое, но папыубийцы!.. В целом повсеместная гражданская война в Италии довела ее и Папскую область до степени крайней нищеты[541].

Смерть Урбана VI и начало понтификата Бонифация IX (1389—1404) не принесли облегчения. Наконец, история приготовила приятный сюрприз в виде двух противоборствующих пап, которые тем не менее, как казалось, сумели встать над личными интересами и заявили о необходимости преодоления «Великого раскола» – Григория XII (1406—1415), преемника Бонифация IX, и Бенедикта XIII (1394—1423), антипапу. Оба лица принесли торжественную клятву, что для преодоления схизмы готовы оставить свои престолы. Однако спустя короткое время и они в конце концов разругались, не найдя компромиссного решения.

Помимо всего прочего, этот период характеризовался таким расцветом симонии и непотизма (раздачи должностей близким родственникам), что современники были просто поражены. Симония сделалась постоянным финансовым источником папства, и само оно превратилось в специфическую биржу, на которой продавались безграничные права преемника апостола Петра. Широко распространилась практика продажи индульгенций, причем для этого вовсе не обязательно было отправляться в Рим, а можно было купить ее на месте, сэкономив на путешествии. Кроме того, все епископы были обложены аннатами, т.е. обязывались при вступлении в должность уплачивать папе свой годичный доход[542].

В качестве смягчающего обстоятельства нужно сказать, что подобная финансовая политика была в значительной степени обусловлена внешними обстоятельствами. Не добившись от папы Бонифация IX отказа от понтификата, Французский король Карл VI (1380—1422) с не очень лестным прозвищем «Безумный» инициировал Собор галльских епископов, принявших решение не подчиняться «Римскому» понтифику. Примеру Франции последовала Наварра и Кастилия, вследствие чего Римская курия лишилась громадных доходов, ранее поступавших ей из этих стран. Пришлось идти на «непопулярные» меры. И тогда авторитетный Парижский университет по своей инициативе разработал план преодоления Раскола, предусматривавший обязательный созыв Вселенского Собора, на котором и решится судьба Апостольского престола[543].

Это был далеко не рядовой прецедент – достаточно сказать, что по каноническим уложениям Римской церкви раз избранный папа не мог быть освобожден от занимаемой должности ни при каких обстоятельствах. Однако и сохранять Раскол было уже невозможно. Противоречивое с канонической точки зрения решение – назначить Собор без папы для того, чтобы низложить действующих понтификов и избрать нового – являлось малопопулярным, но неизбежным.

Эту мысль хорошо выражают слова Конрада Гельнгаузена (1325—1390), настоятеля храма в Вормсе: «Невозможно, чтобы всеобщий Собор созывался или проходил помимо власти папы. Однако в данном случае для созыва подобного Собора власти папы недостаточно, поскольку отсутствует общепризнанный папа, и нет такого человека, которому бы все подчинялись как папе. И если соберется Собор под началом того или другого сомнительного человека, тот уже в силу этого будет признан папой; отсюда следует, что оба они не могут санкционировать созыв Собора, поскольку верховный понтифик может быть лишь один»[544].

Хотя оба папы выступили категорически против этого предложения, 25 марта 1409 г. в главном храме города Пиза открылся Собор, на котором присутствовали кардиналы от обеих партий. Он был очень представительным: 25 кардиналов, более 100 епископов, несколько сотен аббатов и клириков. Совместными усилиями Собор низложил обоих пап (!) и избрал Александра V (1409—1410) – компромиссную фигуру, устраивавшую всех.

Это был великий прецедент: Собор не только осмелился низложить понтифика, но сместил сразу обоих пап, на деле показав всему западному миру, кому принадлежит высшая власть в Римской церкви. Но через несколько месяцев новый апостолик умер, а его преемником стал Иоанн XXIII (1410—1415), авантюрист и проходимец. Общеизвестно, что этот человек в юности занимался прибыльным делом морского пиратства, затем уехал в Болонью, где предался страшному разврату. Что, впрочем, не помешало ему стать архидиаконом. Затем он был переведен папой Бонифацием IX в Рим, где невиданно обогатился за счет продажи индульгенций и стал кардиналом – вернее, купил себе эту должность. Вслед за тем новый архипрелат вернулся в Болонью в качестве папского легата, где не останавливался перед убийствами, кражами и клятвопреступлением, чтобы получить полноту власти на Романией. И теперь именно он стал главой Апостольского престола[545].

Естественно, ни Григорий XII, ни Бенедикт XIII не признали себя низверженными и продолжали «совместнопараллельно» править как ни в чем не бывало, при полном одобрении большинства паствы. Все бы ничего, но теперь на звание преемника святого апостола Петра претендовали уже не два (к этому уже, собственно говоря, привыкли), а трое пап![546]

Раскол принял настолько смертельные черты для всего Запада, что Германский император Сигизмунд предпринял самые решительные меры по его преодолению. Его активно поддержали во Франции, Кастилии и Наварре, требуя прекратить практику «многопапства» и восстановить нормальное управление Церковью[547]. Опять, как и много столетий тому назад, Римскую церковь и сам институт папства спасала императорская власть – папы оказались неспособны справиться с проблемами, которые сами же и породили.

По инициативе Германского монарха в 1414 г. в Констанце был созван новый Собор. Это представительное собрание, получившее впоследствии в Западной церкви статус «Вселенского», действительно собрало почти всю европейскую Церковь. На нем присутствовал папа Иоанн XXIII, представители остальных понтификов, трех восточных патриархов, а также 23 кардинала, 27 архиепископов, 106 епископов, 33 титулованных епископа, не имевших собственных епархий, 103 аббата, 18 аудиторов папского двора, 18 папских кубикулариев (камергеров), 27 папских духовников, 24 писаря индульгенций, 142 писаря булл, 73 прокуратора пап и кардиналов, 24 портулана (сборщиков церковных налогов), 28 духовных надзирателей конкистории. Помимо них, прибыл Германский император, представители королей Франции, Англии, Шотландии, Польши, Швеции, Дании, Норвегии, Неаполя, Сицилии. На Собор съехалось также 18 тысяч прелатов, более 2 тысяч знатнейших рыцарей и около 80 тысяч знатных обывателей, а также… 718 проституток, не считая воров и зевак[548].

Особенность Собора заключалась в том, что, вопервых, из голосования были исключены кардиналы, а, вовторых, все голоса были распределены по нациям, каждая из которых имела равные права. Почувствовав, что Собор не готов поддержать его, папа Иоанн XXIII бежал при поддержке графа Тироля Фридриха IV Габсбурга (1406—1439), после чего Германский король Сигизмунд предпринял меры, чтобы никто более не смог оставить Констанцу.

Но бегство Иоанна XXIII сослужило папе плохую службу: сторонники конциляризма обоснованно могли считать, что победа досталась им. Они предали беглеца суду, 20 мая 1415 г. низвергли его из сана, признали еретиком, а затем приняли декрет «Haec sancta Synodis», согласно которому Вселенский Собор, получивший свою власть непосредственно от Христа, стоит выше Римского епископа.

После этого папа Григорий XII добровольно сложил с себя сан, но Бенедикт XIII упорствовал, и лишь 26 июля 1417 г. судебным определением был низложен и он. Однако Бенедикт XIII желал умереть папой. Испанец по национальности, он бежал в замок Пенисколу, располагавшийся на берегу моря, где укрылся со своими сторонниками. Там, тайно покровительствуемый королем Арагона, Сицилии, Валенсии и Майорки Альфонсом V Великодушным (1416—1458), он пребывал до 1423 г. и умер 90летним старцем[549].

Впрочем, его «сидение» ничего не меняло, и 29 мая 1414 г. Собор вынес приговор, согласно которому ни один из трех бывших пап никогда не мог более занять Апостольскую кафедру. Любопытно, что при перечислении грехов папы Иоанна XXIII были упомянуты такие неблаговидные деяния и мысли, как: сожительство с женой брата, растление девиц и даже их изнасилование (!), а также публично высказываемое убеждение апостолика, будто душа умирает вместе с телом. Очевидно, для современников этот «догмат» был пострашнее фактов изнасилования девиц[550].

Только теперь можно было сказать, что Апостольская кафедра вакантна, а потому следует избрать нового папу. Правда, здесь опять столкнулись две точки зрения: одни полагали, что еще до выборов понтифика следует утвердить реформенные документы; другие настаивали, что вначале нужно избрать папу, а потом с его участием реформировать Западную церковь. Но победила первая точка зрения, что, в общемто, было вполне разумным. Долгие месяцы епископы и светские владыки готовили документы по реформе Западной церкви, ограничивающие папский централизм, и, наконец, представили их на всеобщее обозрение и утверждение. А затем, 11 ноября 1417 г., приступили к выборам нового понтифика[551].

Им стал Мартин V (1417—1431), принадлежащий к богатому и знатному римскому роду. Едва ли те полномочия, какие оставил Собор понтифику, могли вызвать восторг у нового главы Церкви. В частности, он лишился права низложения и перемещения прелатов без согласия кардиналов или указания мотивов перемещения. Папу также лишили доходов с вакантных церковных должностей, запретили устанавливать налоги и, главное, потребовали, чтобы при вступлении в должность каждый новый понтифик приносил письменное исповедание веры (!) кардинальской коллегии и Германскому императору. Это был тяжелый удар по «папской непогрешимости» и его верховенству над светской властью![552]

И Мартин V решил бороться, правда, очень мягко и осторожно – он не был намерен уменьшать объем своих прерогатив. Правда, новый понтифик не без оснований опасался, что Собор, низложивший трех пап (беспрецедентный случай!), пославший на костер двух великих еретиков – Яна Гуса и Иеронима Пражского (приехавших под личные гарантии безопасности Германского короля, на которые никто даже не посмотрел), стал слишком грозной силой, а потому его следует скоренько завершить. Под благовидным предлогом – якобы для обстоятельного обсуждения всех реформенных документов, понтифик заявил, что необходимо перенести Собор на 5 лет и собраться потом в Павии. 22 апреля 1418 г. папа действительно закрыл Собор, не утвердив соборных актов[553]. Вольно или невольно новому папе очень помогло то обстоятельство, что многочисленные чешские дворяне и вельможи открыто выступили против Собора, грубо поправшего королевскую грамоту и отправившего на казнь их соотечественников – двух благочестивых богословов[554].

В результате, хотя Собор и положил конец «Великому расколу», но породил еще более грозную и кровавую Реформацию, век спустя раздробившую Западную церковь на части[555].

VI. Императоры Андроник II Палеолог Старший (1282—1328) и Михаил IX Палеолог (1295—1320)

Глава 1. Патриархи Константинополя и зилоты. Соимператорство Михаила IX Палеолога

Царствование Андроника II открыло новую страницу истории великой Византийской империи. Вернее, картину ее постепенной, но неуклонной стагнации. «Громадная разница, – писал один исследователь, – лежит между гордой Империей Михаила VIII и жалким государством его преемников. При наследниках Михаила VIII Византия превращается во второразрядное государство и в конце концов – в объект политики своих соседей».

Объяснения этому процессу лежат не только и не столько в личных качествах последующих царей, сколько в объективной картине политического мира. Государственный организм Византии был подорван еще в годы латинской оккупации, и теперь, по мере нарастающей экспансии народов, населяющих Восток и Балканы, уже не справлялся с новыми сложными задачами. Как и раньше, на Византию обрушился двойной удар, но теперь он оказался смертельным[556].

Тем не менее следует сказать, что 22летний Андроник II Палеолог, получивший впоследствии прозвище «Старший», являл собой далеко не ординарную личность. По одной, быть может, несколько категоричной оценке, «природа предназначала ему быть профессором богословия, а случай сделал Византийским императором». Во всяком случае, трудно не согласиться с тем, что богословские проблемы и чистота вероучения всегда являлись предметом первейшей заботы этого царя[557].

Да, новый император действительно не был крупным государственным деятелем, но и никогда не страдал слабоволием. Он нередко допускал ошибки, порой крупные, однако предпринял целый ряд разумных и важных мер, направленных на укрепление государства и Церкви. Прекрасно образованный человек, он сумел сделать Константинополь культурным центром своего времени и дать жизнь многим талантам, которых родила Византийская цивилизация[558].

Взойдя на престол после смерти отца, он должен был решить некоторые первоочередные задачи. Вопервых, нужно было чтото делать с татарами, нанятыми его отцом для войны во Фракии. А, вовторых, поставить точку в затянувшемся вопросе о церковной унии. Монголы тревожились, что новый император не оплатит их услуг на неоконченной войне, и Андроник II действительно не горел желанием тратить «впустую» государственную казну. Впрочем, вскоре он нашел выход из создавшейся ситуации, передав татар под командование великого коноставала Михаила Главы и поручив напасть на триваллов. Степняки с радостью согласились, провели победоносную кампанию, а затем с богатой добычей, переправившись через Истр, вернулись в родные становища.

Сам же государь отправился в Константинополь, чтобы объявить траур по покойному отцу и принять власть. В столице Андроник II, до сих пор старательно скрывавший от Михаила VIII Палеолога свое истинное отношение к унии, начал мероприятия по искоренению ее последствий. Хотя ранее молодой царь неоднократно уверял Апостольскую кафедру в почтительном отношении к ней и его подпись стояла под униональными письмами, теперь он резко прекратил общение с Римской церковью.

26 декабря 1282 г. император направил патриарху Иоанну Векку письмо, в котором уважительно, но твердо повелел оставить Константинопольский престол, обосновывая это обстоятельствами времени. Векк не стал упорствовать и удалился в монастырь Парахранта. А на патриаршую кафедру 1 января 1283 г. вернулся Иосиф, старый и больной. На следующий день была совершена церемония освящения Святой Софии, как бы оскверненной латинянами, совершавшими здесь совместную с греками службу и певшими Символ Веры с добавлением Filioque.

Галисийский монах Галактион, организатор мероприятия, лишенный зрения по приказу покойного царя, водимый под руки, кропил святой водой внутренние помещения храма. Рядовые византийцы валом валили к монахам, налагавшим на них различные епитимии. Наконец, был зачитан указ о запрещении на 3 месяца епископов и священников, принявших ранее унию. А двух архидиаконов – Константина Мелитиниота и Георгия Метохита низложили за то, что они некогда сослужили с папой в Риме[559]. Весной 1283 г. василевс разослал по всей Империи грамоты об устранении беспорядков, которые последние годы сотрясали Восточную церковь. Все лица, ранее сосланные как противники унии, были возвращены, наказанные – помилованы.

Однако кроме немногочисленных униатов императора ожидал куда более опасный противник, высокий авторитет которого в народной среде предрешал затяжной характер борьбы – «арсениты». Хотя сам бывший патриарх Арсений почил в Бозе еще в 1273 г., многие его приверженцы категорично отказывались вступать в общение с Иосифом, полагая, что тот преступным путем стал Константинопольским архиереем.

Было очевидно, что в таких условиях никакое единство Восточной церкви невозможно и она продолжала пребывать разделенной на три лагеря. Ортодоксальная часть разделилась на «иосифлян» и «арсенитов», им противостояли униаты, в данном случае выполнявшие, скорее, роль лиц, пассивно ожидавших приговора суда. Война против общего противника всегда служит объединению, а потому молодой василевс назначил Собор в городе Аттрамитии, что располагался на восточной стороне Геллеспонта.

Пока шли приготовления к собранию, патриарх Иосиф скончался и председательствовал на Соборе Александрийский патриарх Афанасий III Синаит (1276—1308). Многие бывшие сторонники унии теперь спешили перебраться в ортодоксальный лагерь. Никаких неожиданностей не произошло – униаты были совершенно подавлены категоричной позицией царя и мечтали лишь о смягчении наказаний. Первым делом были осуждены сочинения Иоанна Векка, которые тут же сожгли. Затем звоном колоколов собрали на Собор народ и потребовали от Векка явиться на заседание.

Тот прибыл, занял место на последней скамье и приготовился защищаться. Когда дело дошло до него, бывший патриарх горячо доказывал свою приверженность унии обстоятельствами времени и пользой государства, но его объяснения не приняли. Векка заставили отречься от собственных униальных трудов и письменно отказаться от патриаршества. После чего он был сослан в Вифинию вместе с Метохитом и Мелитиниотом[560].

Настало время выбрать нового предстоятеля Константинопольской церкви. Решением царя, который уже давно приметил этого человека, новым «Вселенским патриархом» был избран св. Георгий (Григорий) Кипрский (1283—1289), протоапостоларий (лицо, разъясняющее в храме мирянам Апостольские послания), человек ученый и образованный, но не принадлежавший к духовным лицам, мирянин. Дабы не создавать новый повод для соблазнов, император распорядился, чтобы на Соборе, где происходило избрание патриарха, присутствовали и голосовали только те епископы, которые не приняли церковной унии. Впрочем, это было сделать очень непросто, поскольку, за исключением сосланных Михаилом VIII Палеологом архиереев, почти все остальные в той или иной степени поддерживали идею восстановления общения с Апостольской кафедрой, хотя и с разными оговорками.

Пришлось воспользоваться услугами епископов Македонии и Эпира, прибывших на Собор и не имевших никакого отношения к недавним переговорам с Римом. Ираклийский митрополит в сослужении с епископами Козильским и Деврским посвятил Георгия в инока, диакона, иерея. А 11 апреля 1283 г. прошла процедура его интронизации, и царь по обычаю вручил Георгию Кипрскому патриарший жезл[561].

Этот выбор императора характерен для личности Андроника II Палеолога, всегда и во всем стремящегося к компромиссам и не склонного к конфликтам. Он, не испытывающий к церковной унии никаких симпатий и официально отрекшийся от нее, тем не менее поставил на патриарший престол человека, который при случае мог стать посредником между ним и Римом. Как ни желал Андроник II Палеолог дистанцироваться от церковной политики своего отца, но, как император, не мог оставить в забвении вечную идею христианского всеединства. Реализация последней была совершенно невозможна без Римского епископа, а потому нельзя было «сжигать мосты» даже в ситуации, когда уния повсюду проклиналась. Кроме того, император втайне желал несколько смягчить удар по униатам.

Однако фигура нового патриарха вызвала взрыв негодования у зилотов. Эта партия «ревнителей веры», состоявшая главным образом из монахов и мирян, среди которых было много «арсенитов», возмутилась тем, что патриархом Византии стал вчерашний униат. Следует сказать, что эта группа, просуществовавшая до последних дней Византийской империи, еще доставит императорской власти и Церкви множество проблем. Будучи неизменно верны догматам веры, они нередко основывали свою позицию на ложных началах, впадая в настоящий гиперпапизм и анархизм, третируя патриарха и верховную власть. Зилоты неохотно слушались царских указаний, но сами активно претендовали на вмешательство в государственное и церковное управление[562].

Один из исследователей следующим образом характеризовал «арсенитов» и «зилотов». «Это была странная, непризнанная и темная сила. Не было ей имени, да и сама она сознавала себя силой только в исключительные минуты народной жизни. Это была сила сложная, запутанная, с двусмысленным происхождением и характером. Она состояла из самых разнородных элементов. Грунт ее составляли оборвыши, сумконосцы, странники, юродивые, загадочные бродяги, кликуши и прочий темный люд, – люди без роду и без племени. К ним под разными углами примыкали опальные сановники, низложенные епископы, запрещенные священники, выгнанные из монастырей монахи и, нередко, разные члены императорского семейства. Происхождением и составом этой силы определялся ее основной характер. Эта сила, образовавшаяся под влиянием ненормальных общественных порядков, держала глухую, большей частью пассивную, но действительную оппозицию этим порядкам. И, особенно, силе, царившей над ними – именно императорской власти»[563].

Эксплуатируя память о ссылках и страданиях за ревность по вере, зилоты желали самостоятельно, без оглядки на епископов и даже «Вселенского патриарха» управлять Церковью. В крайнем случае зилоты соглашались жить под патриархом, но исключительно под «своим», которого царь назначит из их среды. Понятно, что такая ультракатегоричная позиция не способствовала, мягко говоря, спокойствию и миру в Церкви и Империи, неся в себе семена раскола.

Вот и теперь, вследствие неприятия зилотами нового патриарха, процесс устранения последствий унии резко осложнился. Нельзя забывать также, что киприоты не могли похвастать особой популярностью в столице, и враги св. Георгия воспользовались этим, чтобы окончательно дискредитировать архиерея. Зилоты повсеместно распространили слухи о том, что якобы св. Георгий Кипрский еще в 20летнем возрасте отправлялся с Кипра в Рим, где набрался «латинской премудрости». Но, как говорит современник тех событий, на самом деле для зилотов нападки на нового патриарха были лишь способом установить свою систему церковного управления. Причем не только из идеалистических соображений. В случае победы над св. Георгием Кипрским и избрания лояльного им патриарха они очень рассчитывали поделить между собой епархии, монастыри и распределить церковные чины.

Желая умиротворить Церковь и смягчить зилотов, император легко согласился с просьбой «арсенитов» перенести прах их кумира в столицу. Хотя, как говорят, зилоты хотели не только воздать должное памяти бывшего столичного архиерея, но и унизить сторонников покойного патриарха Иосифа. Тем не менее, когда прах Арсения был доставлен в Константинополь, у ворот Евгения его встретил сам патриарх св. Георгий с епископатом и перенес останки в Храм Святой Софии[564].

Вроде бы внешнюю видимость единства ортодоксальной партии удалось сохранить. Но реакция на униатов было жесткой – по требованию зилотов, к которым присоединились городские бездельники, весь клир (!) Святой Софии отлучили от участия в богослужениях, и только на Страстную Пятницу патриарх разрешил им войти в храм, хотя все равно никто из них не был допущен к Причастию. И это было лишь началом клерикального террора в отношении сторонников воссоединения Церквей.

Сразу после этого состоялся еще один Собор во Влахернском храме, заранее авторизованный императором – тот своим декретом утвердил все определения еще не начавшегося собрания. Номинальным председателем Собора считался Константинопольский патриарх св. Георгий Кипрский, но фактически сразу же его ведение взял в свои руки императорский духовник, Сардский епископ Андроник, строгий аскет и горячий противник унии. Поскольку почти весь епископат и остальное священство состояло ранее в унии, на Соборе численно преобладали рядовые монахи и обычные миряне, во множестве прибывшие на его заседания.

Это был настоящий «суд победителей» – члены Собора судили всех униатов. Приглашалось конкретное лицо, кратко высказывалось обвинение, с подсудимых срывалось епископское облачение, других анафематствовали, а затем всех выгоняли вон. Отдельных архиереев, не желавших участвовать в этом судилище, насильно приводили на заседания Собора. Подсудимых били, оскорбляли, нисколько не принимая в расчет их возраст и сан, «и это праведные судьи, люди, посвященные в тайны Евангелия!» – восклицал летописец. Впрочем, никто из судейзилотов не кончит жизнь своей смертью: рано или поздно все они позорно умрут[565].

Всеобщая истерия и недоверие дошли до того, что даже от Александрийского патриарха Афанасия III Синаита и Антиохийского патриарха Феодосия V (1276—1285), имевших самое косвенное отношение к политике Михаила VIII Палеолога, зилоты затребовали письменное отречение от унии. С тем же требованием обратились к вдовствующей императрице Феодоре, угрожая, что в противном случае ее имя не будет поминаться на Литургии вместе с именем царственного сына Андроника II Палеолога[566].

«Дело унии» на этом не закончилось. Через 2 года, в 1285 г., опять решили созвать Собор во Влахерне, на котором повторно рассмотрели сочинения Векка об исхождении Святого Духа. Причина заключалась в том, что патриарх св. Георгий Кипрский очень неуютно чувствовал себя в ситуации, когда с одной стороны давили зилоты, а с другой довлел авторитет крупного богослова современности Иоанна Векка. Чтобы встать над этим, столичный архипастырь решил опровергнуть сочинения Векка. Патриарх надеялся, что зилоты поддержат его за желание ниспровергнуть богословские основания унии, и он получит мощную поддержку самой неподатливой, но довольно многочисленной партии.

На удивление, их желания с Векком совпали – бывший патриарх, сосланный в город Прусу и доведенный пренебрежительным отношением к себе до отчаяния, также требовал публичного разбора своих трактатов. Естественно, он хотел доказать, что его богословская точка зрения не противоречит учению Отцов Церкви. Кроме того, попутно Векк поставил под сомнение свое отречение от патриаршества, обосновывая его физическим принуждением[567].

Доложили царю – и тот дал поручение организовать Собор, пригласив на него архиереев, клириков, сенаторов и богословов. При обсуждении страсти закипели, и, отчаявшись, Иоанн Векк сам отказался от собственных сочинений, заявив, что хотя считает свое мнение верным, но ради церковного мира готов признать его ошибочным. Кроме того, добавил бывший патриарх, он всецело вверяет себя водительству Церкви – лучше быть со всеми осужденным, чем в одиночку искать спасения. Но отказ от собственных сочинений еще не означало просщение Векком св. Георгия Кипрского, который очень донимал Иоанна; и бывший патриарх решил нанести врагу смертельный удар. Векк обратился непосредственно к царю и заявил, что мир и тишина никогда не водворятся в Церкви, пока Георгий занимает патриарший престол. Воцарилась тягостная тишина, но Андроник II поддержал своего выдвиженца, а Векка с единомышленниками сослал в крепость св. Георгия в Вифинию[568].

Влахернский собор представляет собой уникальное явление в истории Восточной церкви. На нем впервые соборно была изучена латинская формула Символа Веры с Filioque – в пику Лионскому собору 1274 г., на котором, как раз также впервые, Filioque было введено в разряд догматов. «Damnamus et reprobamus omnes qui negare praesumpseritant aeternaliter Spiritum Sanctum ex Patre et Filio procedure» («Проклинаем и осуждаем всех, кто осмелится отрицать, что Дух Святой исходит от Отца и Сына»)[569].

«Томос», написанный лично св. Георгием Кипрским, по праву занимает почетное место в церковном Предании. Позднее многие богословы вполне обоснованно считали «Томос» равноценным по авторитету и значимости оросам Вселенских Соборов. Великое достижение св. Георгия Кипрского не только в тонком богословском разрешении сложнейшего вопроса, но и в том, что в его учении латинское понимание Троицы может быть передано в терминах, приемлемых для восточной святоотеческой традиции. Константинопольскому патриарху удалось доказать, что в определенном смысле Восток и Запад могли бы найти приемлемую для обеих сторон согласительную формулу об исхождении Святого Духа от Сына («ex Folio»). Именно св. Георгий открыл великолепную, увы, так до сих пор не использованную возможность для примирения и воссоединения двух Вселенских кафедр[570].

Хотя патриарх не мог знать, что его великий богословский труд в практическом отношении пропадет даром и в ту минуту обоснованно гордился собственным творением, он не чувствовал своей победы и не ощущал торжества – в минуту окончания соборных заседаний ему так и не удалось продемонстрировать превосходства над Векком как богословом. Добровольный отказ от сочинений – еще не признание поражения. И поэтому св. Георгий решил добить врага его же оружием, составив дополнительно новый трактат против сочинений Иоанна Векка. Его подписал, разумеется, он сам, император (по его просьбе) и многие епископы.

В качестве опровержения в 1287 или 1288 гг. Векк написал новое произведение, в котором доказывал еретичество св. Георгия Кипрского. Оценки Векка резки и категоричны.

«Нужно раскрыть, – писал он, – что глава новоявленной ереси не принадлежит к числу кровных чад Церкви, а, напротив, есть незаконный и чуждый ее заботам плод». Желая сыграть на национальной струне византийцев, Векк продолжал: «Это зло пришло к нам изза моря, это заморский зверь, прожорливый кит, восставший от Кипра. Киприанин этот ехидный, ни перед чем не останавливающийся человек, потому ли, что привык болтать своим языком, или только для того, чтобы выместить всю злобу, изблевал много хульного, равно как немало повредил истину. Кто и кого отсекает от Церкви? Кровных ее детей, греков, отсекает незаконнорожденный островитянин, навязывающийся ей в родство. Пастырей отлучает от стада Христова волк, исключает священников из сонма священников человек, не имеющий священства. Он желает возможно большее число людей убедить в том, что ему нет никакого дела до благочестия»[571].

Святой Георгий, справедливо обидевшийся на инсинуации Векка, написал послание царю, в котором просил его защиты, созыва нового Собора для осуждения своего оппонента, а также чистосердечно признавался в том, что не в состоянии руководить Церковью. «Церковь полна всяких смут и беспорядков, всем хотелось в ней начальствовать и предписывать законы, а быть подначальным и подчиняться божественным законам никто не хочет. Среди такой путаницы в делах, будучи поставлен в самый центр ее, я попал в сферу власти, как бы на какую напасть, и имею душу, постоянно удрученную всем этим. Многие ошеломлены грамотой, направленной Векком в огромном количестве. Константинополь разделился на два лагеря». В конце послания патриарх просил царя немедленно пресечь этот раскол и восстановить порядок[572].

Собор созвали, но неожиданно еретическим объявили трактат не Векка, а патриарха (!) – наверняка с подачи зилотов, чей интеллектуальный и богословский уровень никак не дотягивал до св. Георгия. Посчитали также, что патриаршее толкование на Символ Веры если и не допускает напрямую Filioque, то, по крайней мере, сочувственно латинской редакции. Закончилось все печально: от патриарха отвернулся даже царь и самые близкие архиереи. А потому св. Георгий в 1289 г., добровольно сложив сан, отправился в обитель Пресвятой Богородицы «Одигитрие». Обиднее всего то, что в скором времени Церковь признает его сочинение православным[573].

Как обычно, Господь посвоему наказывает предателей: митрополиты Хил Ефесский и Даниил Кизикский, бывшие соратники опального св. Георгия Кипрского, первыми пополнившие ряды его врагов, очень скоро стали отверженными в глазах всего восточного епископата и императора. Их лишили митрополий и всех доходов с них и разрешили жить в столице, где они влекли нищенское существование[574].

Объективно отставка патриарха стала большой потерей для Восточной церкви и лично императора, ведь св. Георгий Кипрский являл собой образец честной и деятельной натуры, рачителя общего блага. Блестящий богослов, хотя, наверное, уступающий талантом и эрудицией Иоанну Векку, он активно заступался за обиженных и информировал василевса о случаях нарушения закона. В частности, в январе 1285 г. патриарх поставил в известность Андроника II о фактах спекуляции хлебом со стороны придворных вельмож. В другой раз архиерей потребовал от императора принять меры к одному молодому аристократу, буквально терроризировавшему столицу со своей пьяной компанией. В общем, как Константинопольский патриарх, св. Георгий Кипрский отвечал всем предъявляемым требованиям, и не случайно Андроник II Палеолог долгое время активно поддерживал своего выдвиженца[575].

Новым Константинопольским патриархом решением Андроника II Палеолога был избран Афанасий (1289—1293, 1304—1311) – монах и аскет, с детства подвизавшийся в горах Гана, но совершенно необразованный человек. Он издавна спал на голой земле, не умывался и, наверное, был бы признан «блаженным», не будь вызван на столичную кафедру, где пришлось заняться совсем иными делами. Безусловно, нравственное состояние восточного клира оставляло желать в те годы много лучшего, и обращение внимания нового архиерея на строгость соблюдения канонов вполне обоснованно.

Например, желая прекратить постоянные интриги в епископате, он тут же выслал из Константинополя всех провинциальных архиереев в их митрополии, дабы те занимались делом, а не словесами. Кроме того, строгий подвижник, он без какоголибо послабления решил проревизовать жизнь и поведение столичных иноков. В результате в скором времени площади и улицы Константинополя очистились от праздно шатающихся иноков.

Однако, как человек, лишенный образования и даже тяги к нему, патриарх Афанасий с такой же легкостью прекратил подготовку богословов и пастырей, которые могли бы учить народ Божьему Слову. Привыкнув во всем доверять только себе, он не одобрял коллегиальных обсуждений церковных дел. В итоге при Афанасии совершенно прекратилась практика созыва Патриаршего Синода, на который, по обыкновению, приезжали многие епископы с мест, чтобы обсудить те или иные вопросы. Пожалуй, при всех ошибках и недостатках этот строгий аскет многое мог бы сделать для укрепления христианского благочестия, но вскоре его положение стало опасным[576].

Суровость столичного архипастыря настолько угнетала клир, что многие епископы, священники и монахи засыпали царя жалобами на него. Вместо того чтобы попытаться разумно решить конфликт, Афанасий потребовал от василевса отряд солдат для защиты собственной персоны и наказания виновных. Конечно, он его не получил: император не собирался устраивать гражданскую войну. Патриарх разгорячился и решил оставить престол, но перед этим совершил беспрецедентный поступок. На листе бумаги Афанасий написал епитимию на всю царскую семью, архиереев, священников, высшее сословие и вообще на весь народ за то, что те не помогли ему удержаться у власти. Потом, не сказав никому ни слова, «записку будущему поколению» он вложил в морскую раковину, а ее саму спрятал в расщелине Храма Святой Софии. Иными словами, получалось, что патриарх проклял (!) всех христиан Византийской империи, причем тайно.

Страшная находка обнаружилась довольно скоро и совершенно случайно – один мальчик во время игры заметил необычную раковину и передал ее клирикам храма, а те – василевсу. Пораженный царь немедленно вызвал к себе патриарха Афанасия и потребовал объяснений, но тот только каялся, а заодно прощал своих обидчиков. Так закончилось его первое патриаршество. Но напрасно ктото считал, что Афанасий больше никогда не появится на страницах истории – мы с ним еще встретимся.

В это время в столице находился некий монах, ранее живший мирской жизнью, имевший жену и детей, а потом оставивший мир после смерти супруги и принявший постриг. Звали монаха Иоанн Созопольский (1294—1304), он и стал новым Константинопольским патриархом[577]. При предыдущем императоре Иоанн, тогда еще рядовой инок, категорически не принял Лионской унии, за что был сослан на Принцевы острова. Это событие сделало ему имя в среде «непримиримых», они активно поддерживали Иоанна, а сановник Тарханиот Глава рекомендовал его Андронику II Палеологу. Император вызвал монаха из ссылки и, пораженный его благочестием, поставил игуменом одного из столичных монастырей. Позднее василевс сделал Иоанна своим духовником, а теперь – Константинопольским патриархом. Патриарх Иоанн и венчал в 1295 г. 18летнего сына Андроника II Михаила IX Палеолога царским венцом как соправителя императораотца.

Как мы увидим ниже, внешние обстоятельства сами собой подвигали императора объявить сына преемником царской власти. Впрочем, сын стал надежным товарищем для царя – тихий и скромный, Михаил IX Палеолог совершенно не мыслил своей жизни и императорства без отца и помимо него. К несчастью для себя и других фатально невезучий на войне, Михаил IX не вызывал страха у врагов и чувства восхищения в солдатах. Однако всегда слыл честным и добропорядочным, мужественным и храбрым. Многократно рискуя жизнью на поле боя, он, кажется, не выиграл ни одной битвы, но при этом никто не мог упрекнуть его в трусости или безрассудстве. Пусть и не всегда удачно, но сын много помогал Андронику II Палеологу во многих государственных делах, искренне желая быть полезным отечеству. Следуут добавить также, что Михаил IX был женат на Киликийской (Армянской) принцессе Марии (в девичестве – Рите) Константинопольской (1278—1333), и их брак был плодовит. Супруги нажили двух сыновей – Мануила, Андроника и двух дочерей – Феодору и Анну[578].

Но если император имел все основания быть довольным выбором соправителя, этого нельзя было сказать о его отношениях со столичным патриархом. Словно какойто рок витал над Константинопольским престолом – едва патриарх Иоанн занял кафедру, как начались трения с царем и епископами. Василевс напрасно надеялся, что с патриаршеством Иоанна Созопольского в Церкви наступит мир – поклонник монашества, «Вселенский архиерей» первым делом ввел новые льготы для зилотов, а полномочия епископата резко ограничил. Не ожидавшие такого хода, греческие архиереи вынуждены были выйти с представлением к царю, в котором указали главные претензии в адрес патриарха.

По их словам, и это подтверждается многими фактами, при любой обиде некогда кроткий монах, а теперь деспотичный патриарх бросал все дела (!) и уединялся в монастырь «Всеблаженной». Он совершенно отставил епископов от церковного управления, решая все вопросы в одиночку или при помощи советчиков из числа зилотов. Как попутно выяснилось, Иоанн не был чужд и некоторых человеческих слабостей. В частности, патриарх поставил своего сына Ефрема, человека сребролюбивого и жадного, на должность великого эконома Церкви – одну из главнейших в церковном управлении.

Император пытался сгладить конфликт, но вскоре сам стал объектом атаки со стороны своего же бывшего духовника. Когда Андроник II Палеолог, опасавшийся попыток узурпации царской власти, попросил Константинопольского патриарха издать синодальное определение об анафематствовании всякого заговорщика против него и Михаила IX, то получил отказ. Иоанн ответил, что данная просьба не сообразна с церковными канонами (!)[579]. На самом деле патриарху положено было знать о том, что в просьбе василевса нет ничего нового и необычного – такая практика постоянно существовала в Восточной церкви.

Более того, патриарх начал вторгаться в вопросы, которые его не должны были касаться. В то время Сербия являлась очень опасным врагом Византии: в течение 7 лет непрекращающейся войны греки теряли на Севере одну область за другой и терпели поражение за поражением[580]. С этим нужно было кончать какой угодно ценой. Поэтому в 1299 г. император Андроник II Старший дал согласие на брак Сербского короля Стефана II Милутина (1282—1321) со своей 5летней дочерью Симонидой (1294—1336). При том непременном условии, что до совершеннолетия невеста будет проживать при матери и отце. Однако Константинопольский патриарх категорически отказался признать этот брак каноничным – как будто в других условиях архиереи не разрешали родственные браки или семейные союзы, члены которых заметно отличались по возрасту[581].

Самое интересное, что император узнал об отказе патриарха, как говорится, «по факту». Свадебное торжество было в полном разгаре, когда Андронику II Палеологу сообщили о том, что патриарх Иоанн оставил свои палаты и удалился в монастырь, отказавшись более возглавлять церковное управление. Поскольку Сербская церковь целиком и полностью зависела от Константинопольской кафедры, отказ столичного патриарха признать брак каноничным фактически означал разрыв мирного договора с Сербией, поскольку этот брак являлся основой будущих добрососедских отношений. А это грозило Империи продолжением войны без какихлибо шансов на успех.

1 февраля 1300 г. василевс спешно отправился в обитель к патриарху, который встретил императора в окружении епископов и монахов. Состоялась беседа, в ходе которой архиерей высказал царю две претензии: по поводу замужества его малолетней дочери и высоких налогов на соль и железо, недавно введенных василевсом. Император обстоятельно и терпеливо объяснял, что замужество дочери обусловлено политическими мотивами и не противоречит православным канонам и обычаям. Доводы Андроника II показались убедительными всем присутствующим, и Иоанн нехотя принял их.

Нашлось разумное объяснение и высоким налогам – в казне не было денег, объяснял василевс, и ему пришлось даже отказать чиновникам в выплате ежегодной пенсии, чтобы покрыть самые значимые статьи расходов. Император привел в качестве примера св. Иоанна III Дуку Ватаца, поступавшего аналогичным образом, и опять со стороны клириков не нашлось слов возражений. Более того, предвосхищая возможные упреки, василевс напомнил столичному архиерею, что удовлетворял практически все его просьбы и жалобы, хотя многие из них касались государственных дел, нисколько в свою очередь не пытаясь претендовать на полномочия патриарха. И напомнил, что между сферами государственного и церковного управления существует существенное различие. Намек был слишком прозрачен, чтобы не понять его: патриарх беззастенчиво вторгся в область политики, за которую перед Богом и ромейским народом отвечает царь. Поняв, что дальнейшая беседа невыгодна ему, патриарх согласился забыть свои обиды и в тот же день вернулся на кафедру[582].

Однако этот прецедент запомнился царю, и, подумав, Андроник II Палеолог решил сменить Иоанна, пока «зилотская практика» не разрушила Церковь и не ввела государственное управление в состояние анархии. Он дал ход жалобам, валом сыпавшимся на патриарха, и предложил тому альтернативу: добровольное оставление сана или церковный суд. Иоанн выбрал отставку и, сильно разгневанный, даже не простившись с царем, уехал на свою родину в Созополь, где до конца жизни будет жаловаться на несправедливость императора и злобу врагов.

Константинопольский престол вновь стал вакантным, и перед василевсом возникла нелегкая задача найти Восточной церкви достойного предстоятеля. К удивлению многих, Андроник II Палеолог вернул на патриаршество опального Афанасия. Впрочем, бывший столичный архиерей и сам очень хотел вернуться на Константинопольский престол. Както он направил василевсу послание, в котором приписывал своему благочестию прозорливость и упреждал о грядущем гневе Божьем на ромеев. Не детализируя, впрочем, в какой форме этот гнев будет выражаться.

Буквально на следующий день после получения послания произошло сильное землетрясение, которое коекто отождествил с «пророчеством» Афанасия. Благочестивый царь был ошеломлен, а тот продолжал настойчиво убеждать, что с его возвращением на патриаршую кафедру мир в Церкви наступит, «как радостная весна». Палеолог поверил и вместе с епископами пешком направился в обитель, где уединился Афанасий. При встрече василевс предложил тому вновь принять патриаршество, и буквально через 7 дней Афанасий (1304—1311) повторно стал Константинопольским патриархом[583].

Судя по всему, его второе патриаршество отличалось лояльностью по отношению к царю и реальными попытками примирить зилотов с остальной Церковью. Кроме того, к чести «Вселенского архиерея», он стал самоотверженным печальником за бедных и обиженных перед василевсом. Помимо личных встреч, между патриархом и императором организовалась широкая переписка, и из анализа писем Афанасия видно, что множество его посланий посвящено просьбам о снисхождении к пленным, милости к подданным царя, благоразумии и хранении правды. В это время в Константинополе вследствие неурожайного года цены на хлеб и продовольствие резко выросли. Чтобы спасти голодных, патриарх Афанасий закупил хлеб и организовывал бесплатное питание граждан. Он же жестко обличал спекулянтов из числа столичной аристократии, желавших сделать деньги на чужом горе, перед Андроником II Палеологом; и не безуспешно. Под угрозой анафематствования спекулянты были вынуждены сбавить цены на хлеб[584].

Как и следовало полагать, действия патриарха вскоре вызвали ответную реакцию со стороны аристократов и стали причиной охлаждения отношений с василевсом. Как говорят, все началось с того, что тайные недоброжелатели архиерея в его отсутствие вырезали на патриаршем седалище картину, на которой патриарх набросил узду на Андроника II Палеолога и осаживает его, как кучер лошадь. Палеолог, не стремящийся к конфликту со столичным архипастырем, велел разыскать и достойно наказать злоумышленников – тех бросили в темницу. Но Афанасий почемуто решил, что наказание для них излишне мягко (!), и без промедления отказался от патриаршества. В 1311 г. патриарх Афанасий вновь удалился на покой в столичную обитель Ксиролофе.

На его место велением императора был поставлен митрополит Кизика Нифонт (1311—1315). Человек без особого образования, он был необычайно хозяйственен – искусно разводил деревья, возводил постройки, однако был не лишен некоторых, мягко выражаясь, недостатков. Как шептались в столице, патриарх не был чужд общества молоденьких женщин и любил устраивать в монастырях пирушки. Патриаршество Нифонта было недолгим – в 1315 г. император освободил его от кафедры за святотатство и корыстолюбие[585].

Целый год василевс выбирал кандидатуру нового патриарха, наконец, на престол был возведен Иоанн Гликос (1316—1320), светский чиновник, логофет дрома (главный начальник почтового ведомства), имевший жену, сыновей и дочь. Как говорили, это был образованнейший человек, снискавший повсеместное уважение своими познаниями. Естественно, после хиротонии Иоанна Гликоса его супруга тотчас приняла монашеский постриг, но сам патриарх аскетом не стал. Как рассказывают, у него имела место какаято тяжелая болезнь, требовавшая ежедневного вкушения мяса. Поскольку же Гликос считал это несовместимым с патриаршим чином, то попытался отказаться от предложения царя. Однако император настоял на своем решении. Так Иоанн Гликос стал патриархом[586].

Но здоровье «Вселенского архиерея» и в самом деле было очень слабым. Прошло всего 4 года, и Иоанн решил оставить патриаршество, чтобы уединиться в обители и найти успокоение от болезней, донимавших его. Вместо Гликоса Константинопольским патриархом стал иеромонах Манганского монастыря Герасим (1320—1321). В народе злословили, что Герасим представляет идеальный образец патриарха в глазах царя – старый, необразованный и совершенно апатичный к событиям жизни, он был послушным орудием в руках императора, беспрекословно подчиняясь всем его указаниям[587].

Но Герасим вскоре скончался, и тогда, желая замириться с зилотами, император возвел на патриаршую кафедру монаха с Афона, которого ему ктото рекомендовал. Увы, выбор и на этот раз едва ли можно назвать удачным. Исаия (1323—1333), так звали нового архиерея, не обладал никаким образованием, да и нравственные качества его не являлись безусловными добродетелями в глазах клириков, открыто обвинявших Исаию во многих дурных поступках. Царю вскоре придется разочароваться и в своем избраннике, поскольку, совершенно не заботясь о состоянии митрополий и епархий, патриарх уже в 1324 г. провел через синод постановление об обложении их денежным взносом на нужды Константинопольской церкви. Жесткий и непримиримый, он был беспощаден к врагам и донельзя злопамятен[588].

Помимо этого, Исаия не раз пытался активно вмешиваться в управление Византийским государством, чему пытался противодействовать Андроник II Палеолог. В конце концов в противостоянии «патриарх – царь» на этот раз победит столичный архиерей.

Глава 2. Отношения царской власти с Константинопольской церковью. «Вселенский суд»

Для более содержательного уяснения событий тех далеких лет необходимо учитывать характер отношений между царской властью и Константинопольским патриархом, а также полномочия столичного архиерея в условиях существования «Новой Византии». Заметим, что, как и раньше, краеугольным камнем церковногосударственных отношений являлась идея Ойкумены, универсальной христианской цивилизации, Священной Римской империи. Но реальные полномочия императора и Константинопольского патриарха существенно изменились.

Резко уменьшившаяся территория Византии, невыносимая по тяжести борьба с Западом и турками привели к естественному уменьшению влияния василевса. Например, все христиане Палестины, Сирии и Египта выпали изпод его юрисдикции, но оставались паствой Константинопольского патриарха. Получалось, что в этих условиях «Вселенский патриарх» нес бульшую ответственность, чем в прежние века, за сохранение принципов и идеалов Римской государственности. А это в свою очередь предполагало все более активное участие «Вселенского архипастыря» в делах политики и государственного управления. Вопросы войны и мира, условия мирных соглашений с турками и мамелюками – все это теперь живо интересовало патриарха, в ведение которого отошли благосостояние и сама жизнь христиан Востока. Более того, в Восточной Европе, где христианское население не желало признавать примат Римского папы, но отвергало и власть Византийского императора, Константинопольские патриархи вели самостоятельную политику, все более независимую от царского двора и правительства.

На фоне «схизматичного» Рима и оккупированных восточных патриархатов Константинопольский архиерей оставался предстоятелем единственной в христианской цивилизации Церкви, где сохранились истинное вероучение, традиции и обычаи. И это многократно усилило его позиции и авторитет в глазах всех христиан, включая, разумеется, и Римского императора. С глубоким пониманием своего высочайшего, беспрецедентного положения в Церкви и государстве, Константинопольские патриархи требовали соответствующего уважения к себе.

Патриарх Антоний (1389—1390) писал Московскому князю Василию: «Я – защитник божественных законов и канонов, это мой долг перед всеми христианами. Я – кафолический учитель всех христиан. Патриарх занимает место Христа и восседает на Его владычнем престоле: ты презрел не человека, но Самого Христа, так же как почитающий патриарха Самого Христа почитает».

В «Алфавитной синтагме» канониста Матфея Властаря (XIV век) содержатся слова: «Патриарх есть живой и одушевленный образ Христа, делами и словами, в себе самом живописующий истину… Престол Константинополя, украшенный царскою властию, провозглашен первыми соборными определениями; им последуя, божественные законы повелевают возникающие в других престолах сомнения представлять на его расследование и суд. Забота и попечение о всех митрополиях и епископиях, монастырях и церквах, а также и суд и предание суду и освобождение от суда принадлежит местному патриарху; а Константинопольскому предстоятелю позволительно не только посылать ставропигии в епархиях и других престолов, но и наблюдать и исправлять бывающие и в других престолах сомнения и полагать конец судам; равным образом, сам он и один только поставлен посредником и судьею покаяния и обращения от грехов и ересей»[589].

Патриарх Иоанн Гликос утверждал права и привилегии одного монастыря в далекой Месопотамии (территория Антиохийского патриархата), нисколько не смущаясь нарушением права территориальной юрисдикции, и указывал: «Все дела Церквей или, что то же самое, христиан по необходимости постоянно простираются и обращаются к сей первой и величайшей Божьей Церкви».

А патриарх Исаия следующим образом обращался к Армянскому католикосу: «От нас священные благочестия догматы распространяются по всей Вселенной, от нас учения божественных Отцов и святых Соборов, богодухновенные законы от нас, словно из некоего источника, истекли в полноту церковную»[590].

И в части административных полномочий Константинопольские патриархи фактически выпали изпод общего канонического регулирования, закрепляя за собой особые полномочия. Так, еще во времена императора св. Юстиниана Великого составилось правило (XVI новелла), согласно которому переход монаха из одного монастыря в другой, равно как и клирика из одного прихода в иной признавался недопустимым. Исключение первоначально было сделано лишь для Константинопольского патриарха и Карфагенского примаса (66е правило Карфагенского собора), которым дозволялось принимать клириков из других Церквей даже против воли их епископов и причислять к своим диозецам. Однако в скором времени в силу естественных причин это правило стало применяться единственно для Константинопольского патриарха, который мог даже хиротонисать чужих клириков в архиереи[591].

Иными словами, зачастую уже не василевс, а именно столичный архипастырь признавался реальным центром политической власти. Неудивительно, что патриарх Афанасий, проявлявший традиционное почтение к «божественному величию» императора Андроника II Старшего и не отрицавший его верховной власти в церковном управлении, в то же время требовал от царя прямого исполнения повелений священноначалия, с которым начала отождествляться Церковь. Так, в сентябре 1303 г. он обязал царя подписать обещание «не только охранять совершенную независимость и свободу Церкви, но и рабски повиноваться ей, подчиняться каждому ее справедливому и богоугодному требованию»[592].

Это еще не было проявлением всемогущества восточного папизма – василевс обязывался повиноваться лишь справедливым и богоугодным требованиям патриарха. Если он не признавал их таковыми, то имел все основания игнорировать требования архиерея. Но, с другой стороны, обычная неопределенность понятий «справедливость» и «богоугодное дело» позволяла некоторым сильным характерам открыто нападать на царские прерогативы, то и демонстрировал патриарх Исаия. Как говорят, получив однажды отказ со стороны императора, он раздраженно писал ему: «Ты приказываешь мне заниматься только делами Церкви, а себе предоставляешь по своей воле править государством. Но это то же самое, как если бы тело говорило душе: “Я не нуждаюсь в твоем содействии при отправлении функций; я свое дело делаю, как хочу, а ты делай свое, как умеешь”»[593].

Впрочем, это были пока еще отдельные попытки, не сумевшие нарушить древнюю христианскую «симфоническую» традицию. Как и ранее, именно царь являлся в глазах византийцев хранителем веры и главным защитником Церкви, к которому апеллируют иерархи, чтобы уврачевать зло и ереси.

Кроме того, в отличие от Римского епископа, с первых веков существования Апостольской кафедры полагавшего себя единственным главой всей Кафолической Церкви, верховенство Константинопольского патриарха в течение многих веков выражалось главным образом в нравственном начале, а не правовом. Вместо римского «plenitude potentates ecclesiasticae», он обладал высшей церковной властью, которая приличествует старейшему и главному правителю, а не неограниченному и «непогрешимому» судье в делах веры и церковного управления[594].

Как известно, нередко Константинопольский патриарх оставался бессильной фигурой, вынужденной обращаться к императору в минуты кризиса церковной жизни. Большой интерес в этой связи вызывает одно из писем патриарха Афанасия к императору. «Снова, как и многократно, – пишет архиерей, – я призываю: услышь мой голос ради самого Христа, всеобщего Бога, сделавшего тебя императором. Пробудись к воздаванию справедливости заблуждающимся, к воспитанию совершающих проступки. Очисти Церковь от скверны. Если бы ты обличал порочность раскольников не только словами: ведь они не узнали, “что благость Божия ведет к покаянию” их. Поэтому, вследствие такой именно твердости их и несклонности сердца к раскаянию, пусть они изведают праведный суд императорского негодования. Запомни дни прошлого года и нынешнего. Если бы мы не пожелали вследствие пристрастия или нерадивости, угодничества или родства “затворить” благочестивые “сердца”, начавшие открываться в силу безмерности доброты! Ибо дело христиан губится двояко: извне врагами, внутри же избытком несправедливости и порочности. Если бы поэтому твоя от Бога царственность поднялась и вместе с Христом и с помощью Христа навела надлежащий порядок, это было бы великое благо. Если же мы устрашились бы вследствие своих грехов, горе мне и ничего больше».

И впоследствии Афанасий неизменно обращался к василевсу с просьбой решить ту или иную проблему церковной организации жизни. Именно по его инициативе царь издал новеллу в 1306 г., в которой содержится целый ряд новых канонических запретов. В частности, в ней говорится: «Праздничные дни, и в особенности воскресные, надлежит верующим проводить не работая, посещать в эти дни храмы Божьи, избегать пиршеств и пьянства. Харчевни и бани должны быть закрыты, начиная от 9 часа (вечером в субботу) до 9 же часа (вечером) в воскресенье. В течение ночей харчевни должны быть закрыты с захода солнца, ибо виноторговцам достаточно дня для упражнения в их зле». Далее в новелле все православные христиане призываются помнить страх Божий, а также перечисляются наиболее тяжкие грехи, оскорбляющие Христа, за которые нужно судить по закону без всякого снисхождения. В новелле упомянуты и монахи: «Монахини и монахи не должны жить в городе беспорядочно, но сообразно с законами и канонами. Если же ктонибудь из них впадет в беззаконие и прегрешение и не думает о покаянии, таких против воли надлежит сажать в затвор на воду и хлеб»[595].

Впрочем, нередко император по собственной инициативе касался вопросов канонической дисциплины. В частности, Андроник II запретил (в очередной раз!) епископам брать плату за хиротонию и предписал праздновать Успение Пресвятой Богородицы не один только день, но весь месяц[596]. Более того, император озвучил свое желание пересмотреть вопрос о времени празднования Пасхи (к сожалению, хронограф не указал мотивы и причин этих изысканий) и наверняка принял бы необходимые исправления, в которых его убеждали ученые. Но его остановила возможная крайне негативная реакция подданных: византийцы были чрезвычайно консервативны в вопросах веры, а потому могли не принять нововведения[597].

Без всякого сомнения, Андроник II отличался высоким благочестием и желанием обеспечить эффективность закона. Ему принадлежит идея института «Вселенских судей», никогда ранее не существовавшего в Византийском государстве. Как рассказывают, событием, которое предопределило ход мыслей царя, стало страшное землетрясение, разрушившее Константинополь 1 июня 1296 г. Были стерты с лица земли многие прекрасные здания и храмы, включая храм «Всех Святых», построенный еще при императоре Льве VI Мудром. Император в эти дни находился далеко от столицы, и его отсутствие только усиливало скорбь и уныние константинопольцев. И царь, узнав о несчастье, поспешил вернуться в Константинополь.

Собрав народ и встав перед иконой Богородицы «Одигитрие», василевс обратился с пространной речью к византийцам, указывая, что Господь покарал их за грехи, беззаботность и небрежное исполнение Божьего закона, и вообще отсутствие справедливости в обществе. Причину этому император видел в первую очередь в ослаблении судебных учреждений, где стали в чести взятки и произвол. В заключение своей речи, выслушанной в изумленном и благочестивом молчании, император пообещал издать хрисовул о специальном суде, составленном из 12 судей – 6 священников и 6 сенаторов, которым отныне будут подсудны все гражданские дела, включая и дела лиц царской семьи. Буквально через несколько дней был созван сенат, на котором император показал подготовленный им проект хрисовула о «Вселенском суде». И сенат одобрил решение царя.

В хрисовуле говорится, что хотя сам василевс стоит выше закона и всякого принуждения, и ему позволительно все делать, подобно тому, как цари предшествующих времен лишь свою волю считали единственным и самым сильным законом, но сам Андроник II презрел такое властительство. На первое место василевс ставит справедливость, которую и узаконивает по следующим основаниям. Вопервых, для того, чтобы самому получить большую пользу и обрести любовь Божью, согласно наставлениям Псалмопевца, воспевающего правду (Пс. 10: 7; 36: 25). А, вовторых, для народа, который, взирая на царя, как образец справедливости, станет избегать неправды и содействовать законному порядку в государстве[598].

Василевс принародно заявил, что и помысла не имел служить неправде, но по примеру других царей, своих предшественников, возлюбивших правду, всегда стремился к торжеству справедливости. «Как в огне нет влажности, а в свете нет тьмы, так и у нас не было даже мысли о неправде, и лишь по случайности мы могли нарушать справедливость. Но поскольку первейшей задачей императора является привлечение народа к правде и обеспечение ему поучений, то мы, желая возбудить в римлянах ревность о справедливости, постановили Вселенский суд и назначили судей, покровителей правды».

Новизна закона заключалась в том, что теперь все напрямую могли обращаться к Вселенским судьям, от мала до велика. Решения этого суда должны постановляться без всякого лицемерия, о чем сам Андроник II Палеолог позаботится. Напрасно полагать, будто бы василевс отказывается от своей самодержавной власти и права лично творить закон и справедливость. Нет, в точном следовании византийским понятиям о царской власти император Андроник II Палеолог заявил, что и сам желал бы вершить спорные дела и защищать правду. Но поскольку у него бесчисленное множество других неотложных дел, то он полагает, что Вселенский суд будет исполнять царскую волю и императорские обязанности, делегированные им василевсом, в своих решениях. Обращаясь к самим Вселенским судьям, император просил: «Итак, будьте для меня сотрудниками Божьими, служителями Божьими, союзниками для меня, выступающего во имя справедливости и под покровительством Божьим»[599].

Глава 3. Узлы европейской политики

А помощь была императору крайне необходима. После победоносного царствования Михаила VIII Палеолога владения Византии включали в себя: на Балканах всю Фракию и Южную Македонию с Фессалониками, а в Малой Азии – области бывшей Никейской империи. Кроме того, на Пелопоннесе византийцы отвоевали Лаконию на юговостоке полуострова и центральную провинцию Аркадию. В остальных областях Пелопоннеса и в Центральной Греции попрежнему господствовали французы. Другие государства Балканского полуострова, лежавшие на Западе от византийских владений – Эпирский деспотат, Фессалия и Албания, признавали власть императора отчасти, и эта политическая зависимость варьировалась от внешних обстоятельств.

Круг наиболее сильных и опасных врагов Византийской империи к тому времени включал в себя Францию и Сербию на Западе и турок Иконии – на Востоке. Следует заметить, что французы, сербы и турки ставили перед собой в качестве задачи не отдельные территориальные приобретения, а полное сокрушение Византийской империи и создание на ее месте нового государства. Римские папы, заинтересованные в подчинении себе Восточной церкви, перемежали мирные средства с военными в зависимости от шансов на успех и конкретных ситуаций.

К несчастью, те принципы национальной политики, которые исповедовал и твердой рукой решительно проводил в жизнь Михаил VIII Палеолог, оказались его сыну не по плечу. Находясь под сильнейшим влиянием своего двора, он стал тратить на внешнюю политику самый минимум средств, чем быстро привел ее в состояние полного расстройства. Так, уже в 1284 г. Андроник II Палеолог принял роковое для Византийской империи решение, подготовленное не самыми мудрыми его советниками. Он полностью прекратил финансирование флота – той реальной силы, которой пока еще боялась Венеция и Франция и которая принесла Византии множество побед. Корабли были поставлены в доки и там догнивали, экипажи – распущены. Неудивительно, что в скором времени все приморские земли Империи стали объектом самых жестоких пиратских набегов. А латиняне, не встречавшие никакого сопротивления на море, стали полностью господствовать на водных просторах[600].

Секвестру были преданы и военные расходы на содержание национальной армии. Еще при Михаиле VIII Палеологе вооруженные силы Империи насчитывали несколько десятков тысяч человек. В 1263 г. в одном только Пелопоннесе для несения гарнизонной службы было определено 6 тысяч всадников, а в походе против Болгарии приняло участие почти 10 тысяч солдат. Конечно, по сравнению с армией императоров династии Комнинов это была весьма скромная численность. Но теперь не стало и такого войска. Вооруженные силы Андроника II насчитывали всего 3 тысячи воинов, две из которых квартировали в Европе, а 1 тысяча – в Азии. Было еще 20 триер – жалкое подобие флота[601].

Нет никаких сомнений в том, что это решение, убийственное для Византийской империи, было навязано царю аристократией, чрезвычайно недовольной большими налогами на содержание армии и флота. Кроме того, наличие национальной армии заметно подчеркивало независимость царя от высших кругов общества и усиливало его политические позиции – не самый благоприятный для аристократической партии итог. Но, как известно, если мир не хотят завоевать, его приходится покупать, причем более высокой ценой. По образному сравнению современника, «император поступил точно так, как если бы кто, желая подружиться с волками, перерезал себе во многих местах жилы и дозволил волкам пить его кровь и насыщаться». В отсутствие войска и все нарастающей агрессивности врагов денег на мир пришлось тратить столько, что проще было бы содержать нормальную армию. В скором времени налоги только выросли, и авторитет императора, основанный на песке, рухнул[602].

Впрочем, первоначально недостатки вооруженных сил Византии не сказались заметным образом в делах на Западе. После успехов Михаила VII Палеолога и блестяще организованной им «Сицилийской вечери» император Андроник II не опасался подвергнуться опасности, сравнимой по степени с той, с какой пришлось столкнуться со стороны Запада его царственному отцу. Да, Франция очень хотела вернуть Константинополь, грезя новой Латинской империей. И, профилактируя ситуацию, Андроник II Палеолог по примеру Михаила VIII Палеолога в течение 8 лет пытался добиться примирения и союза с Анжуйским домом. Но даже доброжелательная позиция Римского папы Николая IV (1288—1292) не смогла убедить Французского короля Филиппа Красивого оставить мысли о будущей войне с ромеями.

По счастью, создаваемые на Западе коалиции почти неизбежно впадали в разлад, вызванный, с одной стороны, опасениями других европейских государей и Римских пап в чрезмерном усилении Французского короля, а с другой – обусловленный внутриевропейскими проблемами и многочисленными претендентами на Италию. К этому следует прибавить полный хаос (для современного взгляда) династических союзов и прав на отдельные территории латинян в Греции, куда волей или неволей оказались втянутыми сами Византийские цари, часто и охотно вступавшие в браки с представителями западных королевских семей[603].

Папа Бонифаций VIII (1294—1303), известный грекофоб, ревностный сторонник восстановления Латинской империи, попытался прервать неблагоприятную тенденцию, но из его проектов также ничего не получилось. Они только еще более запутали и осложнили европейскую политику, напоминавшую один сплошной узел противоречий[604].

Тогда при поддержке Римской курии был разработан новый грандиозный план подчинить Франции Италию и Сицилию. Однако подготовка к новому походу осуществлялась крайне медленно и неорганизованно. Поскольку у Франции хватало своих проблем, Карл Валуа оказался предоставленным сам себе со всеми вытекающими последствиями. А тут еще неожиданно дала себя знать Анжуйская династия, правящая в Неаполитанском королевстве. Именно ее глава оживил идею нового военного преприятия против Византии и взялся его обосновать и организовать.

В качестве претендента на титул императора Константинополя их представителями был объявлен Филипп I Тарентский (1278—1331), сын Карла II Анжуйского (1248—1309) и Марии Венгерской, внук Карла I Анжуйского. Именно его брат король Карл Неаполитанский (1271—1295) уступил ему «права» на Эпир и Ахейское княжество и Латинскую Романию. И, реализуя замысел брата, уже в 1305 г. Филипп Тарентский женился на Тамаре Ангелине Комниной, дочери Эпирского деспота Никифора I, надеясь сделать его своим плацдармом[605].

Делать нечего, Франции пришлось поддержать нового претендента, выказывающего силу. И когда первая супруга Филиппа скончалась, Карл Валуа отдал ему в жены свою дочь Екатерину Валуа де Куртене (1303—1346), передав в качестве приданого «права» на Константинополь. А Французский король Филипп Красивый в 1314 г. особой грамотой обязал своего вассала императора Людовика IV Бургундского, ставшего по праву наследования князем Ахайи, оказывать содействие Тарентцу в походе на византийцев. Вслед за тем Римская курия официально передала Филиппу Тарентскому церковную десятину с Неаполя, Сардинии, Корсики и Латинской Греции, а его солдатам даровала отпущение грехов.

В 1318 и 1323 гг. небольшие французские эскадры попытались сделать нападения на Константинополь, чем чрезвычайно встревожили Византийского императора. И, презрев все упреки в адрес политики отца, Андроник II Старший отправил в Авиньон, где находился двор папы, миссию с предложением восстановить переговоры о церковной унии (!). Правда, весьма сомнительно, что он всерьез считался с такой возможностью, но факт остается фактом. Однако французская надменность и начавшиеся трения с внуком не позволили Андронику II Палеологу начать переговоры[606].

Но только в 1325 г. войска Филиппа Тарентского вторглись в Эпир и захватили часть территории этого деспотата. Впрочем, дело дальше не пошло, поскольку в Леванте назревали грозные события, вскоре захватившие умы современников тех лет, – возможность полной ликвидации Утремера.

Глава 4. Последние крестоносцы Утремера, египтяне и монголы

Проблема заключалась не только во внешних врагах. Несмотря на тяжелое положение, Иерусалимское королевство болело теми же болезнями, которые и ранее раздирали тело Латинской Палестины. Бейрут, Тир и несколько других городов заявили о своей независимости, а граф Триполи Боэмунд VII (1275—1287) находился в жесточайшем конфликте с тамплиерами, словно рядом не было иных врагов.

Между тем уходили со сцены истории прежние герои, появлялись новые. После того как в 1277 г. султан Бейбарс внезапно умер – официально от переедания кумыса, на самом деле, как знали все, от отравления, власть в Египте слегка пошатнулась. Новым правителем мамелюков стал его сын Саид Беркехан (1277—1280), однако слабый юноша не смог противостоять эмиру Сирии Калауну, который во главе своих войск пошел походом на Каир. Беркехан срочно отрекся от престола в пользу своего 17летнего брата Бадрудднина Саламыша (1280), но 4 месяца спустя правитель Сирии сместил юношу и принял титул султана Калаун альМансура (1280—1290).

Это была вполне харизматичная и умелая личность. Еще будучи командиром мамелюков среднего звена, он разгромил в 1272 г. татар, подтвердив тем самым свой высокий класс настоящего полководца. К несчастью, пилигримы Утремера не сумели воспользоваться выдавшейся передышкой и попрежнему больше воевали друг с другом, чем с мамелюками. Лишь монголы попытались взять реванш у египтян и в сентябре 1280 г. перешли Евфрат и оккупировали Халеб, где разорили все мечети. В испуге местные мусульмане бросились бежать под защиту мамелюков, которых Калаун уже вел к Дамаску. Поняв, что сил слишком мало, чтобы удержать Халеб, монголы повернули назад. Обидно, но все их призывы к пилигримам о совместной борьбе с египтянами ничего не дали.

Осенью следующего года сразу две монгольских армии вновь пересекли границу. Однако только госпитальеры откликнулись на их призыв и согласились выступить на войну. Остальные крестоносцы заявили, что связаны условиями мирного договора, заключенного с султаном Египта. 30 октября армии монголов и мамелюков встретились у Хомса. Битва случилась чрезвычайно ожесточенная и не дала перевеса ни одной из сторон. Военачальник монголов МенгуТимур был ранен во время атаки мамелюков и в панике приказал своей армии отступать, хотя в это же время армянские отряды и христиане других соединений имели серьезные успехи, разгромив фланги мамелюков. В результате они оказались в изоляции, и лишь тяжелые потери среди египтян не позволили Калауну уничтожить их. Монголы обратно перешли Евфрат, ставший естественной границей двух могущественных империй. Примечательно, что султан не посмел наказать армян за помощь татарам[607].

И в дальнейшем египтяне удачно и умело воспользовались раздорами в стане христиан, с облегчением вздохнув, когда пришла весть о поражении Карла Анжуйского. В 1283 г. Калаун пролонгировал заключенный в Кесарии мирный договор, но уже в 1285 г. явился в Сирию, на которую этот договор не распространялся, во главе громадной армии и осадил крупный замок госпитальеров Маркабе. Больше месяца египтяне не могли взять этот хорошо укрепленный замок, но все же 25 мая гарнизон под честное слово султана оставил город, хотя вынужден был отказаться от оружия и лошадей. Вероятно, султан смог бы развить успех, но в это время до него дошли слухи о том, что монгольский ильхан в Тебризе посчитал, что пришло время для активных действий.

Правда, ничего конкретного из этого не случилось. Ильхан Текудер (1282—1284), брат покойного хана Абага, в детстве был крещен и даже наречен именем Николай, однако впоследствии открыто принял Ислам и стал зваться Ахмедом. Осмыслив свое положение, новый мусульманин отправил посольство к Калауну, как единоверцу, для заключения мирного договора. Разумеется, эта инициатива не встретила сочувствие среди старой монгольской аристократии, в массе своей принадлежавшей либо к несторианам, либо к буддистам. Они немедленно объединились вокруг сына Абаги Аргуна и, хотя первоначальные военные действия принесли успех Текудеру, в конце концов разбили его армию 4 мая 1284 г. при АкХодже, близ Казвина. 10 августа оставленный всеми хан был убит, а на трон взошел Аргун (1284—1291).

Хотя новый хан отдавал предпочтение буддизму, он был чрезвычайно лояльным и по отношению к христинам. Тем паче что его жена, Урукхатум, этническая кереитка и несторианка по вероисповеданию, являвшаяся к тому же племянницей покойной Докузхатум, в августе 1289 г. окрестила одного из их сыновей, будущего хана Олджейту, под именем Николай в честь Римского папы Николая IV (1288—1292). Естественно, Аргун в самые сжатые сроки прекратил исламизацию Персидского ханства, хотя его политика в отношении приверженцев Ислама отличалась большой толерантностью. В частности, первый министр хана этнический еврей (врач по профессии) СададДаулэ требовал судить мусульман по законам Корана, а не монгольским правовым обычаям, и всячески субсидировал литературу и искусство. Что, впрочем, не спасло его от ненависти со стороны обеих партий[608].

Понимая, насколько сильны мамелюки, Аргун в самом начале 1285 г. отправил посольство к Римскому папе Гонорию IV с предложением действовать совместно, но ответа не получил. Через 2 года хан повторно направил посольство во главе с его другом Раббаном Саумом в Неаполь и Рим. Однако миссия не имела успеха – папа Гонорий IV толькотолько умер перед его приездом, кафедра вдовствовала, а кардиналам идея совместного похода против египтян казалась слишком дальней.

Не теряя тем не менее надежды, посол отправился во Францию, где получил аудиенцию у короля Филиппа IV, который уверил монгола в том, что в скором времени, коль на то будет Божья воля, сам поведет новых крестоносцев в поход. Сходные обещания были сделаны и королем Эдурдом Английским, с которым посол также имел возможность повстречаться. Наконец, получив известие о выборе нового папы – Николая IV, Раббан Саум отправился в Рим. Там, встретившись с понтификом, он услышал слова заверения, что новый поход будет немедленно организован. Правда, никаких конкретных сроков выступления пилигримов апостолик так и не назвал. А в скором времени выяснится, что крестоносный дух совершенно выветрился в рыцарстве Запада, о чем и поведал посол своему хану по возвращении домой.

Аргун никак не мог поверить в то, что государи Европы и сам Римский епископ столь равнодушны к судьбам Святой земли. Он направил нового посла в Рим, с которым передал королю Франции письмо, в котором объявлял о своем скором походе на Иерусалим и Дамаск. Хан обещал от имени Великого хана Хубилая, что в случае успеха Иерусалим будет отдан Франции, гарантировал полное продовольственное обеспечение прибывающих крестоносцев, а также участие грузинских и армянских воинов в новом походе. От себя хан обещал поставить 20 тысяч конных монголов. Нет сомнений, что если бы эта коалиция состоялась, крестоносные государства Палестины выжили. Увы, к несчастью, все, включая короля Англии, были заняты своими делами. Изза равнодушия Запада были обречены не только страны Утремера, но и христиане Востока. Более того, в скором времени монголы Персии массово начнут переходить в Ислам, что кардинально изменит ситуацию на Востоке[609].

Было бы странным, если бы мамелюки не поспешили воспользоваться беззаботностью Запада и апломбом рыцарей Леванта. В апреле 1287 г. Калаун захватил Латакию, заявив, что на «Антиохийский порт» не распространяется действие его договора с Триполи. В этом же году венецианцы, находившиеся в состоянии войны с Генуей, обратились к султану с просьбой о помощи. Это был прекрасный предлог изменить характер дипломатических отношений с обреченными городами пилигримов. Безуспешно Великий магистр тамплиеров Гийом де Боже (1273—1291), имевший своих информаторов в стане мамелюков, предупреждал власти города; те оставались глухи и слепы в своей ненависти друг к другу. 25 марта 1289 г. началась осада Триполи, длившаяся чуть больше месяца. 27 апреля город был взят, и началось его разграбление. Груды трупов лежали на улицах города или качались на морских волнах. Десятки тысяч жителей были уведены в рабство, а сам Триполи приказом Калауна стерт с лица земли[610].

Затем настал черед Акры. Жители города прекрасно понимали, что их ждет в случае падения укреплений, а потому срочно направили посольство к татарам с предложением союза. Этот акт был воспринят мамелюком как предлог для новой войны и расторжения прежних мирных соглашений. Напрасно Римский папа Николай IV взывал к христианским государям, предлагая срочно организовать новый Крестовый поход; все было тщетно. Король Хайме II Арагонский (1291—1327) обещал послать войска в Левант, но до этого дело так и не дошло – напротив, в скором времени он заключил мирный договор с мамелюками. Объяснение чрезвычайно просто: арагонец, равно как и Французский король, был втянут в военные действия на Сицилии.

Правда, Английский король Эдуард I (1272—1307) направил в Акру небольшой контингент войск под командованием Отто де Грансона, но это была капля в море. Главное свое войско англичанин использовал для завоевания Шотландии. В 1290 г., на Пасху, в город прибыл также небольшой отряд итальянских крестоносцев. Но это были в основном наемники и рядовые обыватели, не готовые к настоящей борьбе. Зато генуэзцы выбыли из рядов защитников Латинской Палестины, пролонгировав мирное соглашение с султаном Египта.

4 ноября 1290 г. Калаун выступил во главе своей армии, предварительно в письме королю Киликийской Армении пообещав, что не оставит в Акре ни одного живого христианина. Однако спустя всего 6 дней он скончался в МарджататТине, обязав своего сына и преемника альАшраф Халиля (1290—1293) довести кампанию до победного конца. К счастью для Акры, планы нового султана Египта спутал заговор эмира Турунтая, который Халиль обезвредил очень быстро. Однако время было упущено, и поход отложили до следующей весны[611].

В конце 1291 г. Халиль приказал собрать возле Акры сотни метательных машин, а также отряды из Сирии и Египта, при помощи которых надеялся взять город. Как утверждают, общая численность войск достигала 120 тысяч солдат, из них половина – конница. 6 апреля 1291 г. его армия окружила город, которому уже никто не мог помочь, тем более что в городе насчитывалось не более 800 рыцарей и 14 тысяч пехотинцев из числа главным образом местных обывателей. Правда, через месяц после начала осады, 4 мая, в Акру сумел пробиться сквозь кольцо блокады последний король Иерусалима Генрих II (1285—1291) с 200 рыцарями и 500 пехотинцами с Кипра. Но это была капля в море.

8 мая 1291 г. начался первый штурм города. Первая линия обороны рухнула 15 мая, а на рассвете 18 мая 1291 г. был дан сигнал к решающей атаке. Тучи стрел летали в воздухе, в скором времени погиб в бою Великий магистр тамплиеров Гильом де Боже (1273—1291). Сохранились и обстоятельства его гибели. Как рассказывают, будучи пронзенный стрелой, этот рыцарь сел на лошадь и тронулся шагом вперед. Стоявшие рядом солдаты почемуто подумали, будто он собирается покинуть город, и в отчаянии просили магистра остаться с ними. Тот ответил: «Сеньоры, я более не могу сражаться, поскольку уже мертв, смотрите!» И с этими словами вытащил из тела погубившую его стрелу, упав затем безжизненным наземь.

Вслед за ним был тяжело ранен Великий магистр госпитальеров Жан де Вилье (1284—1294), и командование над остатками сопротивления взял на себя маршал тамплиеров Пьер де Севре, урожденный бургундец. Он собрал последних воинов и вместе с женщинами и детьми заперся в башне, куда набилось до 10 тысяч человек. Что бы сегодня ни говорили, нравы тех времен были рыцарскими! Кратко посовещавшись, оставшиеся пилигримы решили предоставить корабли только для спасения гражданских лиц, а сами поклялись биться до конца.

Десять дней они отбивали атаки врагов, пока корабли уходили на Кипр, и наконец султан предложил им сдаться на условиях сохранения жизни. Для переговоров султан отправил своего визиря, которого для пышности и демонстрации силы сопровождал отряд мамелюков численностью около 4 тысяч человек. Оставшиеся рыцари, осознавая безнадежность сопротивления, готовы были принять условия египтян. Но тут, на беду, ктото из сарацин решил не дожидаться окончания переговоров и, чувствуя себя полноценными победителями, соблазнился возможностью немедленно овладеть телами тех христианских женщин, которым не хватило места на корабле. Разумеется, тамплиеры не остались в стороны и уничтожили отряд посла до последнего человека.

Конечно же, султан был взбешен, но не подал вида и отправил нового посланника, который принес извинения за бесчинства рядовых солдат и подтвердил условия сдачи. Маршал тамплиеров поверил слову мусульманина и со своими боевыми товарищами вышел навстречу врагу, сложив оружие. Увы, им пришлось столкнуться с холодной мстительностью мамелюка: 28 мая султан приказал казнить их на том самом месте, где некогда Ричард Львинное Сердце умертвил пленных сарацин Саладина[612].

А египтяне тем временем носились по улицам Акры, убивая всех оставшихся христиан, кто попадался им на пути. На одной из улиц мамелюки наткнулись на группу доминиканских монахов, которые пели гимн «Veni, Creator Spiritus» («Приди, Творец!»), и всех их тут же убили на месте. Пока еще держалась цитадель, которую обороняли те тамплиеры, которые не поверили обещаниям султана и не сдались. Мамелюки сделали подкоп, обрушили стены и проникли внутрь укреплений, уже празднуя победу. Однако рыцари не были намерены складывать оружие, и когда сарацины ворвались внутрь цитадели, они обрушили ее, завалив себя вместе с врагами. Конечно, все они погибли, но забрали с собой жизни 2 тысяч мамелюков. Так пала последняя твердыня Латинской Палестины, более никаких крестоносных государств на территории мусульманского Востока не осталось[613].

С остатками небольших поселений мамелюки разобрались очень быстро. Еще во время осады Акры, 19 мая 1291 г., султан направил вторую армию к Тиру, который ранее не смог взять даже могущественный Саладин. На этот раз город сдался без боя. Затем пал Сидон, который также обороняли остатки тамплиеров. 21 июля мамелюки захватили Бейрут, 30 июля – Хайфу. По пути египтяне стирали все, что могло бы оставить память о пилигримах. Сады и виноградники безжалостно вырубались, деревни с христианским населением уничтожались дотла. Некогда цветущая страна превратилась в пустыню…[614]

Тщетно папа Николай IV призывал организовать новый Крестовый поход. Европейские монархи благочестиво слушали его, давали соответствующие клятвы, но, увлеченные своими внутренними делами и занятые междоусобицами, не спешили исполнить слова присяги. Лишь в 1301 г. несколько богатых генуэзских женщин собрали деньги и наняли небольшой флот для борьбы с сарацинами. Попутно с этим и во Франции родилось народное движение среди простолюдинов, закончившееся, однако, всего лишь еврейскими погромами в Европе[615].

Конечно, некоторое время оставалась еще небольшая надежда восстановить разрушенные города и одолеть мамелюков. Однако Аргун и его монголы, крайне разочарованные поведением государей Запада, после падения Акры не собирались более ничего предпринимать. А в 1295 г., после смерти Аргуна, ильхан Газанхан (1295—1304) провозгласил Ислам государственной религией, отказался подчиняться Великому хану Хубилаю и создал собственную династию Хулагуидов.

Правда, это событие никак не ухудшило положения христиан на подконтрольных ему территориях: воспитанник доброй жены ильхана Абаги, христианки Деспиныхатун (как сами монголы звали преподобную Марию Монгольскую), которую почитал весь Восток, Газанхан не питал к ним никакой вражды, хотя люто ненавидел единоверцев мамелюков и турок. Хотя уже не посылал миссий в Рим с предложением организовать совместные военные действия.

Отдельные всплески боевой активности еще сохранялись на протяжении нескольких лет. В 1292 г. Кипрский король Генрих II совершил хоть и безрезультатное, но все же нападение на Александрию, неожиданно закончившееся дворцовым переворотом и убийством султана альАшрафа. Надеясь воспользоваться этим моментом, в декабре 1293 г. Газанхан вторгся в Сирию и уже в январе 1300 г. захватил Дамаск. Увы, 3 года спустя монгольская армия опять потерпела поражение от мамелюков при МарджасСуффаре; пришлось отступать.

В 1303 г. правитель Персидского ханства вновь вторгся в Сирию (и вновь в одиночку) и даже дошел до Иерусалима, который обещал вернуть христианам, если хотя бы один из их государей окажет ему помощь против египтян – тщетно! А после смерти Газанхана в 1304 г. последние инициативы подобного рода со стороны монголов окончательно прекратились. Его преемники Олджейте (1304—1316) и АбуСаиде (1317—1334) завязли во внутренних разногласиях, что привело к скорому распаду Персидского ханства в 1355 г., когда Кипчакский хан Джанибек (1340—1357) вторгся в Азербайджан и разорил его. После этого государство развалилось на несколько частей, слабо связанных друг с другом. Впрочем, спустя столетие монголы на короткий срок вновь заявят о себе в этом крае и восстановят былое могущество[616].

Существовали, правда, еще рыцарские ордена (вернее, остатки), однако тевтоны в скором времени перенесли свою штабквартиру в Балтику и навсегда оставили Восток. А госпитальеры и тамплиеры перебрались на Кипр, где долгое время вмешивались во внутренние дела острова, словно забыв о мамелюках. Лишь в 1307 г. Великие магистры этих орденов отправились в Авиньон к папе, чтобы обсудить с ним тему нового Крестового похода, к которому очень хотели привлечь Французского короля, напротив, никакого желания на сей счет не выказывавшего. Разумеется, ничего из этой затеи не вышло. Более того, в скором времени Французский король Филипп Красивый разгромит орден тамплиеров, последний Великий магистр которого, Жак де Моле (1292—1314), будет сожжен на костре, а без этой ударной для Леванта силы никакие другие рыцарские ордена не могли рассчитывать на серьезный успех[617].

Глава 5. Война с Сербией, появление османов

Катастрофа пилигримских государств на Востоке самым непосредственным образом сказалась и на внутриевропейской борьбе. Венецианцы утратили торговые точки на юге Средиземноморья. А Генуя, как и в правление Михаила VIII Палеолога, получившая серьезные преференции от Византии при Андронике II, твердо стояла на Босфоре и монополизировала торговлю на Черном море и особенно в Крыму, где было много ее колоний[618].

В 1301—1302 гг. случился серьезный конфликт между венецианцами и византийцами, причем по довольно случайной причине: республиканцы вели войну с генуэзцами, неудачную для себя, и после очередного поражения решили с моря напасть на генуэзские поселения в Константинополе. Но в огне пожара сгорели дома многих константинопольцев, которые вообще были ни при чем. В ответ византийцы начали громить жилища венецианцев, проживавших в их столице. Летом 1302 г. венецианцы с громадным флотом прибыли к берегам Константинополя и потребовали возмещения убытков своих сограждан. Император попытался объяснить, что договор нарушили не ромеи, а сами венецианцы, но за отсутствием вооруженной силы на море, способной дать отпор республиканцам, вынужден был все претензии удовлетворить. После этого, как утверждали современники, венецианцы совершенно распустились и делали в Константинополе, что хотели[619].

В отместку в 1303 г. Андроник II утвердил за генуэзцами право на расширение столичного района Галаты, а также новые торговые привилегии. Этот союз, в необходимости которого едва ли можно сомневаться, к сожалению, полностью подорвал византийскую экономику и торговлю. Старые никейские хозяйства захирели вследствие переноса торгового центра в столицу. А затем генуэзцам удалось обеспечить прямые торговые связи с Крымом, Сирией, Кипром и Египтом, погубив былое значение Константинополя как центра мировой торговли и регулятора цен. Потомки богатейшего византийского купечества превратились в мелких лавочников и ничего не могли противопоставить итальянцам. Многие производства и мануфактуры закрылись, а ремесла утратились. К несчастью, малоазиатское крестьянство, основа основ Византийской государственности, также оказалось предоставленным самому себе – правительство не имело ни денег, ни сил, ни порой даже желания заниматься его проблемами.

Тяжелым положением Византийской империи решил воспользоваться Иоанн I Дука (1268—1289), деспот Фессалии, главный враг правящих Палеологов, направивший своего сына Михаила отвоевывать Фессалоники. Византийская армия под командованием Тарханиота должна была отразить данное нападение, но, к несчастью, полководец внезапно скончался, а наемникитурки разбежались. Помощь неожиданно пришла от Эпирского царя Никифора I (1267—1297), пригласившего Михаила к себе в гости и там его умертвившего.

На Балканах, как уже говорилось, оставалась сильная Сербия, король которой Стефан Урош II (1282—1321) продолжал завоевательные походы в Македонии и вдоль Адриатики. Используя слабости Болгарии, сербы вскоре начали активную политику присоединения балканских земель[620]. Поскольку они попытались стать преемниками ромеев на Балканах, то начали активно копировать политические институты, традиции и обряды Византии. Сербские короли приняли титул «светородный» – наподобие византийскому «порфирородный», назывались «самодержцами» («автократорами»), «царями», оставляя официальный титул «король» своим наследникам по престолу, как в Византии император нередко наделял преемника титулом кесаря. Более того, они носили пурпурную мантию, имели скипетр и державу. Затем в Сербии был введен титул «севаст», распространенный в Византии, и «кефалия» (от греческого «глава»), а придворные титулы получили привычное для византийцев добавление «великий». Канцелярия Сербских королей также полностью копировала собой византийские образцы[621].

Но активность Сербского самодержца удалось погасить: Андроник II предпринял ряд успешных военных и дипломатических мер. В 1297 г. по приказу императора полководец Михаил Глава совершил поход в Сербию. И хотя в конечном итоге византийская армия попала в засаду и потерпела поражение, перед тем Глава выиграл несколько рядовых сражений и даже взял в плен одного из самых близких к Стефану II Урошу вельмож – некоего Григория. Помимо этого, грекам удалось захватить Скопье, Овче Поле, Моровизд, Славиште, Пиянец и долину реки Струмицы.

В привычной для Византии дипломатической манере Андроник II сумел какимто образом создать конфликт в отношениях Сербского правителя с ханом Ногаем. Монгол приготовил большое войско для вторжения в Сербию, и лишь щедрые дары, которые поспешил направить ему Стефан II, остановили грозного врага. Очевидно, византийские агенты поработали и внутри страны, поскольку в скором времени неожиданно король Срема Драгутин (1267—1316), старший брат короля, откровенно высказывал претензии на Сербский трон.

А после того как в 1292 г. хан Ногай сумел обеспечить свою гегемонию в Болгарии, свергнув Болгарского царя Георгия I Тертерия с престола (он бежал в Анатолию, где и скрывался до самой смерти), Стефан II Урош Милутин оказался в политической изоляции. Поэтому византийские мирные инициативы были восприняты им очень благосклонно. В качестве залога он пожелал получить руку сестры царя Евдокии (1265—1302), но та с негодованием отвергла такую перспективу. И тогда Андроник II Палеолог предложил Стефану II руку своей дочери Симониды – об этом писалось выше. В марте 1299 г. состоялась встреча царского министра Феодора Метохита (1270—1332) со Стефаном II Урошем и после некоторых обсуждений стороны пришли к соглашению, которое было заключено в ноябре 1299 г.[622]

Женившись на Симониде, Стефан II Урош резко укрепил свой авторитет – действительно, ведь его признал царем сам Римский император! Стефан восторженно величал Андроника II Палеолога «отцом», «родителем и господином», а тот его – «возлюбленным сыном и зятем». Хотя Византии и пришлось пойти добровольно на некоторые территориальные уступки, но на тот момент Андроник II сумел дипломатическим путем сделать то, что не по силам оказалось его отцу – добиться распространения византийского влияния на Сербию. Стефан Урош даже решил организовать Сербсковизантийскую династическую унию, причем права на Сербскую корону по договору доставались наследникам Стефана Уроша и Симониды по мужской линии, если бы они появились[623].

Усилению внешнего влияния Стефана II Уроша препятствовали мощные атаки боснийцев, только что сумевших выбраться изпод венгерского владычества и начавших свои наступательные операции в Далмации. Была создана новая славянская держава, религиозный фанатизм которой, однако, грозил новыми осложнениями на Балканах. Но это означало и то, что усилия Византии получить обратно некоторые земли, занятые, в частности, болгарами, далеко не иллюзорны. В целом общеевропейский фон при некоторых ошибках Византийского правительства был довольно благоприятен для Империи[624].

Сложнее обстояло дело на Востоке. К этому времени Малая Азия была уже совершенно отуречена, за исключением отдельных небольших прибрежных территорий, все еще принадлежавших Византии. Начиная с XIII века многие туркменские племена, сорванные ветром перемен, рожденным нашествием Чингизхана, ушли с мест обычных стоянок через Хорасан и Персию в Армению и Малую Азию. Румсельджуки Иконийского султаната некоторое время сдерживали поток своих соотечественников, расселяя их в свободных местах. Однако вскоре оказались бессильными выполнять эту задачу. Отныне полные природной свежести и жажды добычи, они стали настоящей угрозой Византии. Этим и объясняется тот невероятный феномен, что при упадке сельджукской династии Иконийского султаната, полностью подконтрольной татарам Хулагу, турецкий элемент вновь стал господствующим[625].

Среди пришлых племен особенно выделялись туркиосманы. Все, как обычно, началось с небольшого события. Когда татары потеснили одну из турецких орд из племени огузов, та попала на территорию Иконийского султаната, получила разрешение остаться и занялась скотоводством. В конце XIII века во главе этих турок стал замечательный вождь Осман (1281—1326), основавший династию Османов или Оттоманов и давший свое имя соотечественникам. Османы настолько широко распространили свое влияние, что вскоре из всех малоазиатских владений Византии остались Никея, Никомидия и Брусса, и было ясно, что напор турок будет с годами только усиливаться[626].

Как полагают, Осман родился в 1258 г. в Сегюте – маленьком горном районе, очень удобном для кочевников. Там было много пастбищ, но, что еще важнее, рядом располагались богатые византийские области, за счет грабежа которых османы быстро обогатились и получили возможность привлекать в свои ряды других турок. Его отцом являлся Эртогрул (1227—1281), глава тюркского племени кайи, а мать – турецкая наложница Хайма. Как писалось ранее, они считали себя родичами Византийских императоров династии Комнинов. Перебравшись в Иконийский султанат, Эртогрул получил от султана КейКубады I (1220—1237) земли возле Анкары. После смерти Эртогрула его преемником стал Осман, которому тогда исполнилось всего 24 года.

Как говорят легенды, в один из дней молодой султан Осман заглянул в гости к некоему праведнику Эдебали и заночевал у того в доме. Там ему привиделся сон: будто из груди хозяина дома взошла Луна и опустилась на его собственную грудь, затем из его пупка выросло дерево и покрыло своей тенью весь мир. Под этой чудесной тенью были горы, а от их подножия текли многоводные реки, ставшие источником орошения садов и наполнявшие собой большие каналы. Встав с ложа, Осман пересказал свой сон Эдебали, на что старик сказал: «Поздравляю тебя, Осман, сын мой! Ведь Бог даровал тебе и твоим потомкам верховную власть, а дочь твоя станет твоей женой»[627].

Так это было или нет, но в скором времени этот скромный и ничем не выделявшийся среди других туркменский род, о котором еще вчера ничего не было слышно, заявил о себе в полный голос. На фоне постоянных междоусобных войн других сельджукских правителей Осман выглядел борцом за веру и слыл национальным героем, приносящим туркам мир и спокойствие. Первоначально Осман направил свои завоевания на Вифинию и в 1291 г. захватил Мелангию, сделав этот небольшой, но богатый византийский город своей резиденцией. Он без особого труда добился от Иконийского султана титула бея, но уже в 1299 г. объявил себя самостоятельным правителем.

Его следующей целью стала Брусса, и в 1301 г. Осман построил в районе Энишехера крепость как плацдарм для новых завоеваний. Летом 1302 г. он разбил в сражении византийское войско при Вафее (первое столкновение двух врагов из череды многих других), и угроза взятия Бруссы стала весьма ощутимой. Несмотря на все перипетии военных кампаний, туркам к 1315 г. удалось фактически окружить Бруссу сетью небольших крепостей, и ее взятие становилось теперь делом времени. В 1326 г. эта твердыня византинизма, наконец, пала под напором османов[628].

Постепенно турки начали проникать и во Фракию, причем, как ни странно, главные потери они несли от отдельных болгарских отрядов. Например, некий Хранислав громил османов еще в Вифинии, будучи назначенный императором Андроником II правителем этой области. А простой пастух (!) Иван собрал отряд, вооруженный луками и дубинами, и настолько донимал османов, что те откровенно боялись болгарских партизан. Правда, впоследствии он попал в плен и был казнен османами[629].

Но в целом противопоставить в разоренной Малой Азии турецким набегам было уже нечего, и василевс предпринял несколько на первый взгляд предусмотрительных шагов, на самом деле приведших Византийское государство к жестокому военному кризису.

Глава 6. Каталонская экспансия и война с турками

Сократив национальную армию, император был вынужден прибегать к помощи наемников, среди которых встречались не только турки и итальянцы, но и представители иных народов. В 1301 г. появились уже почти забытые аланы, жившие за Истром. Теснимые татарами, они прислали к царю посольство с просьбой выделить им земли для проживания 10 тысяч человек – разумеется, счет шел только на взрослых мужчин. Взамен аланы обещали верно служить императору и выступить на войну с турками, которые совершенно опустошали Малую Азию. Как уже говорилось выше, Палеолог, решивший сделать ставку на иностранных наемников, благосклонно принял предложение аланов, обеспечив их лошадьми и необходимым для войны снаряжением. Разумеется, это сразу ударило по карманам рядовых византийцев, оплативших эту ударную силу.

Тем не менее император собрал из аланов довольно внушительное войско и, поставив во главе него своего сына Михаила IX, отправил на Восток. В 1302 г. эта армия встретилась с турками при Магнезии, но катастрофично: аланы по небрежности попали в засаду и были разбиты. Позабыв о старых клятвах, степняки направились в Европу, открыв туркам путь на Запад, и даже оставив без защиты самого Михаила IX – тому с трудом удалось скрыться в сильной крепости Магнезии. Лишь позднее, не без опасности, он сумел вернуться в Константинополь, печально наблюдая за тем, как турки делят захваченные ими до самого Лесбоса земли. В этом же году турки захватили области по Сангарии и разбили другую византийскую армию у Никомидии[630].

Год от года укрепляясь, османы становились полными хозяевами в Малой Азии, а византийцы стремглав бежали во Фракию. Чтобы хоть както противостоять туркам, Андроник II Старший срочно решил нанять армию из латинян, и в 1303 г. набрал каталонцев в количестве 2 тысяч воинов под командованием Рожера де Флора (1267—1305), воевавших в недавней войне за Сицилийское наследство. Почемуто императору не пришло в голову поинтересоваться, в силу каких причин король Сицилии Федериго II (1295—1337), которому они служили до сих пор, пожелал избавиться от них любыми способами. А это обстоятельство было совсем не лишним, поскольку и каталонцы, и их предводитель выделялись даже на фоне остальных наемников того времени.

Устраним это досадное недоразумение и сами постараемся кратко окинуть взглядом его биографию. Предводитель каталонцев родился в Бриндизи и являлся этническим немцем. Его отец, егермейстер короля Фридриха II Гогенштауфена, погиб смертью храбрых в битве при Тальякоццо. Сам молодой Рожер блестяще проявил себя в качестве моряка, рыцаря ордена тамплиеров и вицеадмирала Сицилийского короля. Правда, при осаде Акры он был замечен в откровенном вымогательстве денег и имущества у несчастных осажденных христиан, за что был немедленно исключен из ордена тамплиеров. Однако к тому времени кондотьер скопил приличную сумму денег и сумел купить собственную галеру, на которой вместе с отчаянной дружиной таких же «джентльменов удачи» промышлял пиратством. После его пригласил к себе на службу Сицилийский король, но, узнав спустя какоето время, что ему нечем оплачивать услуги наемников, Рожер обратился с соответствующим предложением уже к императору Андронику II, и тот охотно принял его, поскольку бедственное положение Византии и турецкая угроза являлись очевидными для всех[631].

Предводитель каталонцев по прибытии в Константинополь заслужил невиданной милости – быть приобщенным к царской семье. Василевс выдал за Рожера свою племянницу Марию, возвел жениха в достоинство великого дукса, а затем дал ему и титул кесаря. Едва ли «овчинка стоила выделки»: в скором времени затраты на содержание каталонцев и их вождя достигли таких астрономических сумм, что государственная казна совершенно опустела. Нельзя забывать и того, что каталонцы вовсе не считали себя связанными законами Византийского государства и грабили на своем пути всех без разбора. Первыми жертвами наемников стали, как ни странно, генуэзцы из Константинополя, которые также решили привлечь каталонцев для защиты своих владений. Правда, в скором времени сделка расторглась, но каталонцы и не думали возвращать выплаченный им аванс, и вскоре на улицах столицы стали обычными кровавые драки. Однажды перед Влахернским дворцом завязался настоящий бой, который с большим трудом удалось прекратить[632].

Желая оправдать затраченные на наемников средства, император отправил их на войну с турками. И, надо сказать, в боях каталонцы проявили себя самым блестящим образом. Высадившись на Кизикском полуострове, они разбили у Артаки османскую армию численностью до 5 тысяч человек, а затем заставили всех содрогнуться от своей жестокости, вырезав всех турецких женщин и детей в возрасте свыше 10 лет. Перезимовав в Артаки, латиняне затем перебрались на Хиос, где стали на привал.

К чести Рожера де Флора, вначале он строго следил за тем, чтобы его солдаты не обижали мирное греческое население. Однако затем, когда жалованье из Константинополя стало задерживаться, ситуация резко изменилась. Часть каталонцев отправилась к Афинскому герцогу Ги II де ла Рош (1280—1308), надеясь поступить к нему на службу. Конечно же, они оставляли после себя выжженную землю: ромейских девиц и женщин насиловали, имущество грабили и оправдывались тем, что царь задолжал им жалованье за год. Вторая партия каталонцев пока еще оставалась в Малой Азии, но также не отличалась примерным поведением.

Разумеется, узнал о не самых геройских поступках каталонцев и Андроник II. Правда, ему и патриарху оставалось только молиться целыми ночами, поскольку никакой силы, способной урезонить наемников, у него не было. А каталонцы весной 1304 г. нанесли туркам еще одно поражение, деблокировав осажденную теми Филадельфию. Поражение было настолько тяжелым, что из 20 тысяч османов спаслось не более 1500 воинов. Затем Рожер де Флор повернул на Запад, к древней резиденции Никейских царей, разбил турецкие племена сарухан и айдин, освободил острова Хиос, Митилену, Лимнос и разграбил венецианский остров Кеос. В скором времени вся плодородная долина Меандра и прибрежные области были освобождены от мусульман. Турки дрожали при одном упоминании его имени, а Рожер повсеместно жесткими мерами восстанавливал власть Андроника II Палеолога.

Но нравы каталонцев все же вскоре испортили их отношения с местными греками; завязались перманентные стычки между ними и латинянами. Когда Рожер основал в крепости Магнезии свой штаб и сделал там хранилище для добычи, византийцы во главе с архонтом Атталиотой перебили каталонский гарнизон, захватили золото и отбились от подоспевших наемников, горевших желанием наказать дерзких греков. Подобные сообщения вынудили василевса срочно отозвать каталонцев из Малой Азии и приказать им следовать на полуостров Галлиполи для отражения якобы болгарской угрозы. Но осталась задолженность по уплате жалованья в сумме 300 тысяч золотых монет, в спорах о которой стороны провели все лето. Андроник II утверждал, что обязался выплачивать жалованье только 1500 каталонцам, а не всей армии, которая в течение этого времени заметно увеличилась за счет пополнений из Испании. Рожер, естественно, возражал.

К сожалению, безысходность заставляла императора принимать те условия, которые ему диктовал дукс каталонцев. В результате Рожер де Флор получил в счет погашения задолженности в собственность всю Анталию с островами и доходами с правом раздавать лены в собственность своим вассалам и содержать собственное войско. И к неслыханному удивлению остальных современников, вскоре на территории одной из лучших областей Византийской империи внезапно образовалось Каталонское государство[633].

Удолетворив требования Рожера, Андроник II в свою очередь высказал горячее желание, чтобы его солдаты вновь отправились в Малую Азию, тот согласился, но пока его солдаты все еще разоряли византийские области. Подумать только – 2 тысячи солдат беспрепятственно грабят мирное население, а верховная власть ничего не могла им противопоставить! Поэтому царь поручил своему сыну собрать оставшихся аланов и попытаться разрешить эту проблему. И случай вскоре представился. Рожер де Флора настолько стал дерзок, что, оставив во фракийской крепости Каллиуполе свое войско, сам во главе 200 человек отправился к Михаилу IX Палеологу, пребывавшему во Фракии, с новыми требованиями относительно выплаты им содержания. Но его дерзость была наказана по заслугам – во время аудиенции телохранители Михаила IX зарубили Рожера мечами[634].

В ответ находившиеся в Каллиуполе латиняне в одночасье перерезали всех горожангреков и срочно укрепили крепость, надеясь сделать ее своей основной базой. А вместо Рожера де Флора главой наемников был выбран некий Эстенца. Как глава самостоятельного государства, он тут же направил в Константинополь посольство с объявлением войны. Андроник II Палеолог, не желавший войны, пытался оправдываться тем, что не имеет к смерти Рожера де Флора никакого отношения, но каталонцы не хотели ничего слушать.

В скором времени латиняне разделились: одна часть отправилась к побережью грабить торговые суда, другая – во Фракию. По счастью, первая группа вскоре погибла в неравном бою, легкомысленно напав на генуэзские корабли. Зато вторая заключила союз с турками и получила дополнительно 500 всадников. В том же 1305 г. они дали сражение византийской армии и нанесли грекам тяжелое поражение.

Надо сказать, Михаил IX Палеолог, командовавший соотечественниками, действовал очень храбро, крикнув во время боя своим телохранителям: «Теперь такое время, что смерть лучше жизни, а жизнь хуже смерти!» Стрелы тучами носились вокруг него, меч затупился о броню врагов, и царь даже потерял своего коня. Ктото из греков пожертвовал своей жизнью, спасая Палеолога, и отдал свою лошадь ему; только благодаря этому император ушел живым с поля боя[635].

Почувствовав после победы, что теперь никакая сила им не противостоит, каталонцы и турки в течение 2 лет (!) беспощадно грабили Фракию и Грецию. Не спаслись от систематического грабежа даже монастыри знаменитой Афонской горы. Был сожжен и русский православный монастырь Св. Пантелеймона[636]. К каталонцам постоянно присоединялись другие искатели приключений, и вскоре армия наемников составляла уже 7 тысяч солдат, из которых 2 тысячи являлись конными всадниками и рыцарями.

Они перешли Родопы и решили напасть на Фессалонику – жемчужину побережья. Однако им помешало отсутствие продовольствия – земля была в буквальном смысле слова обезлюжена. Кроме того, доносились глухие слухи, будто император собрал войско в Македонии и направляется во главе него против каталонцев и турок. Проблуждав по местности, почти перессорившись с турками, недовольными их маневрами, каталонцы разделились с ними и в одиночку отправились к Фессалонике, надеясь все же захватить этот город[637].

Правитель Фессалии, молодой, но болезненный человек, находившийся почти при смерти, не отважился чтолибо противопоставить каталонцам, но предложил им щедрый выкуп за свободу, попутно предоставив проводников в Ахайю и Беотию – лишь бы только поскорее отправить восвояси страшных пришельцев. Каталонцы пришли в восторг: в глубине души они опасались византийской армии и совершенно не были уверены в исходе вооруженного противостояния. А тут им предлагают деньги и обеспечивают проход в области, еще не тронутые войной. Весной следующего года наемники перешли Фермопилы и стали лагерем у Локриды, неподалеку от реки Кифисса. Здесь им пришлось столкнуться с правителем Афин и Фив графом Готье V де Бриенном (1308—1311), который не захотел пропускать каталонцев через свои земли.

Весной 1311 г. соперники сошлись у Беотии. У каталонцев было 3,5 тысячи конных всадников и 4 тысячи пехоты, правитель Афин собрал чуть более 6400 конных воинов и около 6 тысяч пехоты. Это было большое воинство, и де Бриенн не скрывал намерений не только разбить каталонцев, но затем перенести войну к самим стенам Константинополя, завоевав всю Фракию. Но, узнав о превосходстве врага в кавалерии, каталонцы пошли на хитрость: они вспахали поле битвы и обильно залили его водой, так что оно стало походить на болото. Когда войска Готье V пошли в атаку, конные воины просто завязли в поле, сделавшись легкой добычей хитрых каталонцев. Одержав блистательную победу, каталонцы вслед за этим без труда захватили Афины и Фивы[638].

Это была полная катастрофа для французской части Греции. Французы в панике убегали в Морею и Эвбею, и богатые замки Фив были разграблены каталонцами. Греческое население также молило о пощаде, но не находило ее. Победители нигде не встречали сопротивления. Из Фив и других городов население бежало, спасая свои жизни, честь и имущество. Крепость Ливадия сдалась без боя, зато замок СентОмеров подвергся страшному разрушению. Говорили, что именно каталонцы опустошили Афины и вырубили масличные рощи у Колона, а греческую церковь, воздвигнутую на месте языческого храма Эскулапа, сожгли[639].

Жестокость и варварство победителей настолько поразили местное греческое население, что еще долго после каталонского вторжения сохранились некоторые красноречивые поговорки. Когда когото хотели упрекнуть в незаконном и несправедливом поступке, говорили: «Так не поступил бы и каталонец». А в Акарнании вплоть до XX века термин «каталонец» являлся синонимом «дикаря», «разбойника», «преступника» и вообще считался бранным словом. Впрочем, имели место и некоторые положительные события. Так, например, в Афинах был открыт латинский университет, укреплены многие крепости и оборонительные сооружения[640].

После победы каталонские наемники разделили между собой захваченные замки – дети войны, они желали получить под старость заслуженный отдых. Однако вокруг новых владельцев находились одни враги: Валуа и Анжу, справедливо посчитавшие свои интересы нарушенными, являлись первыми в череде неприятелей, а потому каталонцы поспешили предать себя под покровительство Сицилийского короля Федерига II.

По заключенному между ними договору сын короля Педро II (1305—1342) признавался государем захваченных земель, в Фивах учреждался суд и администрация, подчиненные Сицилийскому королевству, а французское законодательство заменялось «Барселонским феодальным кодексом». Чтобы отделить себя от местного населения, каталонцы категорически запретили браки между своими соотечественниками и греками. Таким образом латиняне надеялись прочно утвердиться в Средней Греции[641]. Впрочем, забегая вперед, скажем, что и французское, и каталонское владычество в Средней Греции было недолговечным и вскоре рухнет.

Конечно, успехи каталонцев вызвали негативную реакцию Венеции – особенно после того, как испанский наместник Каталонского государства приобрел права на остров Эвбею. С большим трудом король Федериг II Арагонский, совершенно незаинтересованный в обострении отношений с венецианцами, умудрился урезонить своего наместника. Тот, чтобы дать выход накопившейся энергии и силе, занялся пиратством, разграбив отделенные острова Хиос, Наксос, Милос, и опять Федеригу II пришлось успокаивать своего чиновника. Тогда каталонцы устремились в Фессалию, завоевав ее в 1318 г. вместе со столицей Новыми Патрами.

Это были не единственные причины для беспокойства. До последнего времени Эпирский царь Фома I Комнин Дука (1297—1318), женатый на внучке императора Андроника II, успешно отбивался от титулярного Константинопольского императора Филиппа I Тарентского (1278—1332) и даже на время сумел захватить город Арту. Но вскоре был убит своим родственником Николаем (1318—1323), принявшим титул «деспота Романии». В 1319 г. Николай захватил важнейший торговый центр Эпира Янину, которая в свое время получила хрисовул императора Андроника II с дарованиями прав и привилегий. Впрочем, вскоре царь Эпира признал свою зависимость от Константинополя и даже приказал воссоединиться Эпирской церкви с «Вселенским патриархом». Но в 1323 г. он был убит своим братом Иоанном II Орсини (1323—1335), поспешившим искать союз с Венецией. В ответ от него отложилась Янина, заявившая о своем подчинении Византийскому императору и сумевшая отстоять свою независимость[642].

Как и ранее, чрезвычайно беспокоили турки, которые после разрыва с каталонцами в 1314 г. попросили Андроника II предоставить им свободный проход на родину, и царь дал согласие. Это было разумное решение, однако оно неожиданно для царя столкнулось со своеволием его собственных военачальников, у которых родились собственные планы. Узнав, с какой богатой добычей турки собираются возвратиться к себе, они решили, что это – несправедливо, а потому следует напасть на османов и вернуть награбленное.

Увы, алчные вельможи не отличались не только дисциплиной, но и военным опытом, а потому турки без особого труда обнаружили засаду, которую те приготовили для османов. Без особого труда турки захватили близлежащую крепость и там укрепились. Вялые попытки греков захватить ее штурмом ничего не дали, а турки снеслись со своими соотечественниками в Малой Азии и совместно с ними начали устраивать вылазки и набеги на соседние земли[643].

Опасаясь, что, осмелев, османы совершат нападение на Константинополь, ослушники командиры обратились к Михаилу IX с предложением собрать воедино все военные отряды и совместными усилиями, во главе с царем, взять крепость. Тот согласился, но собранное из земледельцев воинство вызвало у османов смех. Их предводитель во главе 700 всадников напал на центр византийской армии, где возвышалось царское знамя, и без труда разогнал противника. Потери у ромеев были небольшие, но множество солдат попало в плен, а в качестве добычи турки взяли царский венец (калиптру) Михаила IX и все содержимое его палатки. Безусловно, это был настоящий позор[644].

Спас положение простой командир среднего звена Филис Палеолог, попросивший у царя разрешения самостоятельно набрать войско для борьбы с турками. В буквальном смысле слова речь шла о плане национального спасения – настолько плохо шли дела у византийцев. Сам император приказал по всем храмам служить Литургию и щедро награждал священников за их горячие молитвы к Христу о спасении Империи.

Надо сказать, юный Филис Палеолог был замечательным командиром и блистательным образцом подлинного патриота. Явившись к войску, Филис отобрал самых боеспособных и храбрых, поднимая их дух разговорами о бедствиях отечества и щедро одаривая подарками. Сам командир одевался очень скромно и старался ничем не выделяться от обычных солдат. Все свободное время он тратил на обучение новобранцев, попутно наладив сбор сведений о врагах.

Наконец, в один из дней ему доложили, что отборный отряд турок отправился в набег. Филис тут же устроил засаду, в которую и попали османы. После тяжелого боя враги были наконецто повержены. Крепость, в которой скрывались остатки турок, осадили, а вскоре к византийцам пришла подмога: 2 тысячи конных триваллов и генуэзцы. Совместно с ними византийцы разгромили последних османов. За этот подвиг царь наделил Филиса Палеолога титулом протостратора[645]. Увы, это уже были последние победы византийского оружия…

Глава 7. Феодальные тенденции в Византийской империи и царской семье

Помимо внешнеполитических проблем и церковного раскола, императору Андронику II Палеологу приходилось считаться с возросшей мощью аристократии и ее попытками узурпировать власть или создать самостоятельные политические образования, независимые от царя, что проявилось уже в самом начале его правления.

Желая уберечь восточные территории от набегов турок, василевс направил к реке Меандр двух талантливых полководцев: молодого, пышущего силой и здоровьем Алексея Филанфропина и пожилого, опытного Ливандария. Алексей очень удачно исполнял свою миссию и, присоединив к своему войску в качестве союзников татар и тех мусульман, которые предпочли жить под властью Византийского царя, нанес туркам несколько тяжелых поражений. Двор Филанфропина стал веселым, пышным и богатым, что вызвало подозрения его старшего товарища. Ливандарий посчитал, что Алексей желает отложиться от Империи и создать свое государство в Малой Азии. Это действительно были небезосновательные подозрения – вблизи Филанфропина собрались люди, убеждавшие полководца в необходимости объявить себя самостоятельным правителем. После некоторых колебаний Алексей принял соответствующее решение (тайное, разумеется) и для начала запретил своему войску поминать имя Андроника II Палеолога на богослужениях при многолетиях царственному дому.

Вести об этом достигли через верного Ливандария царя, чем очень смутили его. Но никаких других войск для войны с самозванцем у него не было, и он решил уповать на помощь Богородицы. На его счастье, Филанфропин совершил ошибку – вместо того чтобы обезвредить Ливандария, он почемуто решил пленить двоюродного брата василевса Феодора, проживавшего поблизости. Пока мятежник гонялся за царственной особой, Ливандарий нашел деньги и быстро собрал отряды, размещавшиеся на данной территории в разных местах. Буквально в течение 10 дней он уже имел довольно сильную армию. Более того, Ливандарий подкупил выходцев с Крита, на которых полагался Филанфропин, и пообещал им щедрое вознаграждение, если те помогут схватить Алексея. Вскоре так и случилось – Филанфропин был схвачен и ослеплен[646].

Это была «первая ласточка», свидетельствующая о серьезных переменах, произошедших в политической системе Византийской империи. Уже во времена династии Ангелов императоры с опаской глядели в сторону высших аристократических кругов, существенно влиявших на их политику. Сильные Ласкариды с громадным трудом и с использованием далеко не самых популярных средств сумели обеспечить самодержавный характер своей власти. Это удалось и отважному Михаилу VIII Палеологу, в отчаянном прыжке и при помощи террора вынужденного обеспечивать право императора принимать решения без оглядки на частные интересы высокопоставленных лиц. Но при кротком Андронике II высшие аристократические круги взяли несомненный верх над царской властью – в той мере, в какой сами того желали.

При дворе расцвели всевозможные семейные династии сановников, обладавших почти царскими титулами – севастократоров, кесарей, деспотов, а их регалии и права, по справедливому замечанию одного историка, затмили чистоту Римовизантийского самодержавия. Даже в самих царских семьях произошла трансформация сознания, допускавшая наличие собственных интересов не только у дальних родственников, но и у прямых наследников престола, цариц и соправителей императоров[647].

У Андроника II имелся младший брат Константин Порфирородный (1261—1306), отношения с которым не сложились с самого детства. Во дворце поговаривали, что Михаил VIII Палеолог любил Константина больше Андроника и даже намеревался выделить ему Фессалию и Македонию в качестве самостоятельного владения. Но отец скончался, не реализовав до конца свой замысел, зато оставив в собственность Константину многочисленные земельные наделы, от которых тот получал большие доходы.

Щедрый, мягкий и ласковый, Константин Палеолог быстро снискал любовь рядовых византийцев и клира. Пышность его дворца вызвала тревогу в сердце старшего царственного брата, посчитавшего, будто Константин решился во всем подражать императору – в том числе и внешне. Определенно многие сановники доносили царю, что его брат желает похитить императорскую власть, и тогда Андроник II решился на крайнюю меру. По его приказу Константин Палеолог был схвачен в Лидии, где отдыхал вместе с супругой, дочерью знатного сановника Рауля, и отправлен в темницу вместе со своим приближенным Михаилом Стратигопулом. Их имущество, конечно, конфисковали в пользу казны[648]. Мать Андроника бурно хлопотала перед царственным сыном, но тот не решался выпустить брата из тюрьмы изза опасения мятежа с его стороны. Почти 17 лет Константин Порфирородный Палеолог провел в темнице, пока не скончался.

Следующая история стоила императору еще большей крови и нервов. Как известно, первый брак Андроника II Старшего был недолог, и Анна, его первая супруга, скончалась, оставив ему двух сыновей – Михаила IX и Константина (1278—1335). Немного повдовствуя, царь отправил посольство к королю Испании просить себе в жены его дочь. Но тот согласился выдать замуж за Византийского венценосца свою родственницу, 11летнюю Иоланту Монферратскую (1274—1317), дочь маркграфа Гульельмо VII Монферратского (1255—1290), принявшую у византийцев имя Ирины. Брак состоялся в 1284 г.

Для Андроника II решающую роль сыграло то обстоятельство, что Ирина являлась наследницей латинской Фессалии, а потому после женитьбы он получал легальные основания отстоять от притязаний Запада эти земли. Вскоре супруги родили трех сыновей – Иоанна, Феодора (1290—1338), Димитрия и дочь Симониду – о ней говорилось выше[649].

Юная и очаровательная женаитальянка быстро влюбила в себя императора и направляла его действия по собственному разумению. Главной ее целью было обеспечить детей царской властью и соответствующим титулом. Для этого Ирина, женщина горячая и цельная, решила изменить порядок престолонаследия и саму систему управления Византией. Естественно, как мать, она опасалась, что Михаил IX Палеолог, сын василевса от первого брака, навсегда закроет ее детям дорогу к царству. А потому предложила супругу воспользоваться системой, принятой в Западной Европе, т.е. феодального раздела земель.

Ирину приводила в бешенство мысль, что царственный муж хочет женить ее сына Иоанна на дочери своего вельможи Никифора Хума. Как вскоре выяснилось, она мечтала устроить его брак с вдовой князя Ахейского Изабеллой Виллардуэн (1263—1312) и образовать за счет этого для сына новое государство, присоединив к нему Эпир, Акарнанию и Этолию. Но император настоял на своем и в 1304 г. женил Иоанна на своей избраннице, назначив ему в качестве наследственного удела Фессалоники. Впрочем, спустя 4 года царевич умер, не оставив наследников.

Теперь вся энергия и страсть царицы перенеслись на второго сына, Феодора (или Теодора, на итальянский лад), которому она рассчитывала передать права на маркграфство, доставшиеся ей в 1305 г. после смерти брата Джованни I Монферратского (1290—1305). И, конечно же, исключительно в качестве самостоятельного правителя, связанного с Византийской короной вассальными отношениями. Надо отдать должное Андронику II – на все речитативы супруги о том, что он должен либо лишить Михаила IX власти, либо разделить государство (!) между всеми мужчинами их семьи, царь отвечал решительным нет, ссылаясь на древность установленного порядка престолонаследия.

Супруга не переставала донимать его и довела императора до такого состояния, что, как он признался близким друзьям, само брачное ложе стало ему ненавистным. Тогда царица Ирина удалилась в Фессалоники, бесстыдно рассказывая всем прохожим о тайнах их супружеской жизни, – такого не позволяли себе в Византии даже распутницы! Как сказал летописец, описывая характер императрицы, «когда женщина ненавидит, она говорит, что ее ненавидят. Когда любит, говорит, что ее любят. Когда крадет, говорит, что ее обкрадывают. Говорит, что ее заискивают, хотя она сама по скромности гнушается искательством. Между тем не стесняется наряжаться, выставлять свои прелести и, вероломно откровенничая, мешает небо с землей»[650].

Узнав о похождениях своей супруги, царь, как человек кроткий, откровенно испугался. Он не мог себе даже представить, что его супруга с таким упорством начнет убивать престиж царской власти, но еще более он опасался того, что Ирина обратится за помощью к Сербскому королю, женатому на их дочере Симониде. Василевс попытался образумить жену, но Ирине уже было не до мужа. Она обратилась к правителю Афин, брату царя Эпира, Иоанну Дуке Ангелу Комнину, с предложением выдать его дочь за своего сына Феодора, а затем начать совместную войну против Андроника II Палеолога (!) и отвоевать их детям Фессалию в качестве самостоятельного надела.

Желая привлечь силы итальянцев, Ирина направила Феодора в Лангобардию с крупными суммами денег, но у того неожиданно возникли собственные дела. В Пьемонте Феодор без разрешения родителей женился на местной девушке, сбрил бороду на латинский манер и принял Римокатолическую веру, переняв местные обряды и одежду. Ему совершенно не хотелось возвращаться в Константинополь, где он бывал лишь краткими наездами. В конце концов ей самой и Андронику II Палеологу стало ясно, что ни при каких обстоятельствах Феодор не может стать Византийским императором – греки ни за что не приняли бы на царском престоле «латинянина». В конце концов в 1306 г. он удовлетворился титулом маркграфа Монферрата, где и прожил до самой своей смерти, наступившей в 1338 г.[651]

История супружества Симониды только пополнила перечень неудач царицы Ирины. В связи с детским возрастом невесты изначально была достигнута договоренность, что Симонида до совершеннолетия останется проживать при матери. Но ненасытный женолюбец Сербский король Стефан II поспешил вскоре востребовать жену и вступил с ней в половые отношения. Уже после первой брачной ночи она, как выяснилось, утратила способность иметь детей. Надежда Ирины на то, что ее прямой потомок станет царем или королем, опять не оправдалась.

Однако Ирина простила зятя – для нее было главным, чтобы Симонида оставалась Сербской королевой. Продолжая плести интриги, царица совершенно расстроила государственную казну, переводя множество средств в Сербию своей дочерикоролеве и в Италию сыну Феодору. Как говорили, на эти суммы можно было построить не одну сотню боевых кораблей[652].

Оставалась последняя надежда – сын Димитрий, который также не удовлетворил честолюбия царственной матери. Император сделал его правителем Фессалоник с титулом деспота, но ни о каком праве сына на престол и слышать не хотел. Впоследствии, как мы увидим, Димитрий попытался проложить себе дорогу к трону, вступив вместе с отцом в борьбу с племянником, Андроником III Младшим, но неудачно. С трудом избегнув смертной казни, он будет не раз еще пытаться захватить власть, но в конце концов сойдет со страниц истории[653].

А что же неугомонная царица? Прожив какоето время в Фессалониках, императрица Ирина решилась перебраться в город Драму. Однако по дороге заболела и скончалась. Ее тело было доставлено в Константинополь и похоронено в обители Пантократора.

Глава 8. Дед и внук делят Империю. «Патриарх сделался нашим убийцей!» Конец царствования Андроника II Старшего

С течением лет сам собой встал вопрос о преемнике царской власти – ведь Андроник II был далеко не молод. Казалось бы, никаких проблем с этим не предвидится: Михаил IX Палеолог считался легитимным императором, и у него было два сына – Андроник и Мануил. Царственный дед настолько любил Андроника, что не замедлил объявить внука соправителем, и теперь на церемониях и в присяге, к которой приводили народ, значилась царственная триада[654]. Другому внуку, Мануилу, был присвоен титул деспота.

Надо сказать, что Андроник «Младший», как его величали в народе, был весьма честолюбивым молодым человеком. С юных лет ни в чем не зная отказа, он познакомился и близко сошелся с латинянами, охотно ссужавшими его деньгами. Тяга к роскошной обстановке и богатым выездам въелась в плоть и кровь венценосного юноши, но вместе с тем Андроник понимал, что его шансы получить единоличную власть – ничтожны. Ведь после смерти деда самодержавным императором станет его отец Михаил IX, а потому Андроник живо рассматривал варианты получения в самостоятельное правление Армении, Пелопоннеса, острова Лесбос или Лемноса.

Однако Господь все устроил иначе. Как рассказывают, Андроник III часто навещал одну гетеру, чьей близости также добивался другой богатый молодой человек по имени Адонис. Не желая делить свою возлюбленную с кемлибо, царственный юноша решил умертвить соперника и поставил засаду из наемных убийц по пути следования негласно приговоренного к смерти соперника. Однако по трагичному стечению обстоятельств мимо дома гетеры в эту минуту проезжал брат Андроника III деспот Мануил, в которого убийца по ошибке и пустил стрелу. Царевич погиб, а известие об этом и, главное, детали происшествия в течение нескольких месяцев свели в могилу Михаила IX Палеолога – он умер в 1320 г.[655]

Но вскоре выяснилось, что любовь императора к внуку – не самодостаточна и не абсолютна. Андронику II Старшему откровенно надоели шумные и частые пирушки порфирородного юноши, нарушавшие спокойствие столицы и не способствующие укреплению авторитета императорской семьи. Государственная и царская казна была истощена, василевс был вынужден все больше и больше уменьшать долю золота в монетах, отказывать в выплате долгов своим кредиторам, а Андроник III в это же время под имя деда брал взаймы деньги у генуэзцев. Последней каплей, переполнившей чашу терпения Андроника II Старшего, стали преждевременная смерть сына Михаила IX и убийство внука Мануила[656].

Рано или поздно, но это должно было произойти: при дворе появился другой любимец – Михаил Кафар, внебрачный ребенок Константина, еще одного сына Андроника II Старшего, от его сожительства с венгеркой Марией. Проведя довольно трудное детство у отца, откровенно не любившего своего незаконного отпрыска, Кафар был в 15 лет представлен царственному деду, который зачислил его в штат своей прислуги. В скором времени он приобрел такое расположение императора, что даже царские сыновья стали ревновать его к василевсу.

Когда Михаил IX Палеолог скончался, император Андроник II Старший приказал всем своим подданным дать клятву, что они никогда не поднимут руку на избранника императора в качестве преемника царского престола. Но имя преемника неожиданно для всех не назвал. Видимо, он уже не хотел передавать власть Андронику III, но еще опасался открыто объявлять Михаила Кафара будущим царем. А потому ограничился общими фразами, подчеркивающими общий смысл сказанного – только император вправе решить вопрос о своем преемнике, и он будет делать это самостоятельно.

Андроник Младший, уже сопричисленный к царской власти, откровенно взволновался, да и не он один. Многие сановники и аристократы откровенно не спешили дать требуемую присягу, желая, чтобы вопрос о преемнике был решен с их участием. Император понял, что его требование к внуку и придворным дать слова клятвы почти неминуемо приведет к политическому заговору, а потому на время перестал вообще вспоминать об этом. На всякий случай, для спокойствия, за Андроником Младшим василевс направил присматривать некоего Сиргианна – преступника, выпущенного специально для этого из тюрьмы[657].

Увы, император грубо ошибся: проникшись ненавистью к Андронику II Палеологу за годы несвободы, Сиргианн решил столкнуть лбами двух царей и под шумок самому попытать счастья. Он явился к Андронику Младшему и заявил: «Царь поручил мне, как какойто собаке, следить за тобой. Он готовит тебе петли и кандалы, а ты, ничего не зная, занимаешься детскими забавами. Забудь их и доверься мне, а я дам тебе добрый совет. Если ты примешь его, в скором времени получишь скипетр самодержавия. Беги во Фракию и подними фракийцев на деда, которого они не любят».

Взамен своей лояльности и помощи Сиргианн попросил богатое поместье, почести и слово Андроника III, что, став царем, тот никогда не станет без него решать государственные дела. Юноша дал согласие и подписал с Сиргианном договор, скрепленный тремя высшими сановниками – Великим папием (смотрителем дворца) Иоанном Кантакузеном, доместиком при царском столе Феодором Синадином и доместиком Запада Алексеем Апокавком. Друзья детства, они «как бы выпили из одного кубка», «составив нерасторжимое братство»[658].

Более того, как вскоре выяснится, даже фаворит «старшего» императора Феодор Метохит, известный меценат и создатель великолепного монастыря Хора, мозаика которого сохранилась до наших дней, внутри души был на стороне внука, а не деда. А ведь Феодор Метохит, хранитель государственной казны, слыл самым могущественным вельможей, без совета с которым император не решал ни одного вопроса. Некогда, желая укрепить позиции своего избранника, царь женил своего племянника паниперсеваста Иоанна, сына Константина Палеолога, на дочери Метохита. Племянник воспринял весь объем любви, который василевс должен был высказать в адрес своего младшего брата. Иоанну даже разрешили носить сандалии и одежды желтого цвета, чтобы он отличался ото всех чиновников. Измена Метохита явственно показывала, что позиции Андроника Старшего стали весьма шаткими.

А заговор начинал набирать обороты. Под различными предлогами заговорщики приобрели для себя области во Фракии и получали назначения в качестве наместников царя. Затем они стянули в заранее оговоренные точки сбора войска и сформировали новые наемные дружины, прикрываясь слухами о возможном нападении татар и турок. За свою распорядительность и усердие сановники даже удостоились похвалы императора. Однако хитрость заговорщиков едва не разбилась о легкомыслие царственного внука.

Встревоженный ползущими слухами, которые нетнет, но просачивались в Константинолполь, Андроник II Старший решил публично обвинить Андроника Младшего в заговоре перед Синодом и сенатом. В его планы входило арестовать внука прямо в зале заседаний и отправить в темницу. В шестую неделю Великого Поста 1321 г. василевс вызвал патриарха Герасима и архиереев, но Андроник III, предупрежденный Сиргианном, явился в залу вместе с несколькими товарищами, имевшими под плащами мечи. В свою очередь они решили, что если дело дойдет до прямого обвинения и ареста, то набросятся и убьют царя, а Андроника Младшего объявят императором. Очевидно, у заговорщиков не было ни тени сомнения в том, что высшие круги Византии поддержат внука, – аристократы почти открыто высказывали сочувствие в его адрес.

Царственный дед почувствовал опасность, а потому на заседании совета ограничился мягкими увещаниями и укорами в адрес младшего Палеолога, которого даже посадил у своих колен. В конце они дали друг другу клятвы: император пообещал, что никого, кроме внука, не оставит наследником царского престола, а Андроник III Младший дал обещание, что не станет злоумышлять против деда. Когда царевич вышел из дворца, встревоженные сообщники, узнавшие о результатах переговоров, потребовали, чтобы клятвы о неприкосновенности были даны императором и в отношении них самих. Внук направился к Феодору Метохиту, но тот отговорил его, недвусмысленно намекнув, что только благодаря его личной просьбе василевс не арестовал внука. «Разве можно в этих условиях еще просить о сообщниках? Да и потом, – продолжил сановник, – подумай сам: будут ли твои товарищи соблюдать слова клятвы, если не увидят над собой никакой опасности? Они тут же предадут тебя!» На том они и согласились[659].

Но нравы при дворе были таковы, что слова уже являлись пустым звуком и никто не собирался их соблюдать. Повидимому, первым негласное перемирие нарушил сам василевс, начавший с завидным постоянством сетовать среди ближнего окружения, что «в наше время нет больше уважения ни к царской власти, ни к святой Церкви», но тщетно. Тогда царь решил изолировать внука. Он отдал тайное повеление арестовать Андроника Младшего, но патриарх Герман, знавший о приказе, уведомил о том молодого человека. Наверное, это было последнее, что успел сделать патриарх – сразу после этого Герман скончался. В праздник Пасхи, 20 апреля 1321 г., Андроник Младший бежал из Константинополя в Адрианополь, где располагались с войсками верные ему Иоанн Кантакузен и Сиргианн.

Фракия гудела, как улей, и достаточно было только бросить клич, как фракийцы охотно поднялись против законного царя, надеясь, что с воцарением Андроника Младшего многое улучшится в их жизни. Кроме того, многих прельстила надежда поживиться во время междоусобицы – Константинополь попрежнему слыл одним из богатейших городов мира.

В ответ Андроник II Старший вызвал к себе архиереев и приказал анафематствовать внука и его сообщников. По всем улицам столицы ходили священники с Евангелием и требовали клятвы от константинопольцев в том, что те никогда не предадут своего императора в угоду юному мятежникувнуку[660].

Пока василевс предавал заговорщика церковному проклятию, тот с войском через неделю достиг Силимврии, что на Мраморном море, имея в своем распоряжении множество кавалерии и пехоты. Андроник II понял, что шансы его равны нулю, а потому срочно направил навстречу мятежникам Филадельфийского епископа Феолипта и мать Сиргианна для переговоров. Оба царя были достаточно здравомыслящими людьми, чтобы понять – гражданская война окончательно подорвет страну. Однако решение задачи, предложенное им друг другу, было на поверку еще горше: они договорились поделить Империю!

Андронику Младшему отошла Фракия и Македония, включая те области, которые молодой царь обещал своим сторонникам. Помимо этого, внук вытребовал у деда 45 тысяч золотых монет для уплаты жалованья войску, отказавшись, правда, за это от доходов со своих территорий, и 36 тысяч золотых монет лично себе на собственные нужды[661].

А старикуцарю остались Константинополь и македонские области по другую сторону Христополя. Кроме того, как главный из царей, Андроник II Старший сохранил право принимать посольства и отправлять собственные. Так завершился первый раунд противостояния внука и деда, далеко не утешительный для Андроника II Старшего[662].

Обманутым посчитал себя и почти всесильный Сиргианн. Он искренне полагал, что станет управлять молодым царем, когда внезапно выяснилось, что монопольное право на это занял Иоанн Кантакузен, которого нельзя было даже назвать фаворитом – он был фигурой как минимум не меньшей по степени политического влияния, чем сам Андроник Младший. И тут Сиргианн совершил ошибку, стоившую ему карьеры – он решил опять перебежать на сторону старикаимператора, предав своего покровителя. Вельможа тайно снесся с Андроником II Старшим и спешно ретировался в Константинополь, чем вызвал ответную реакцию со стороны молодого василевса. Посчитав, что, приняв Сиргианна, дед нарушил условия их соглашения, «младший» император во главе фракийского войска направился к столице, зорко наблюдая, чтобы его армия не попала в засаду вследствие хитростей Сиргианна. Возле фракийского города Ираклия он остановился, и дальше начались отдельные маневры с обеих сторон, преследовавшие своей целью обмануть врага и застать его врасплох.

Тем временем Андроник II направил своего сына деспота Константина в Фессалию, надеясь собрать армию для защиты столицы, а также захватить Марию, мать Андроника Младшего. Он должен был выйти в тыл молодому царю, в то время как Сиргианн с наемникамитурками и вифинцами ударит мятежникам в лоб. Первую часть поручения Константин выполнил: он захватил Марию и отправил в Константинополь, где она была посажена в царском дворце под усиленный караул варяжской стражи. Со вторым пунктом задания вышла заминка – Константин собрал войско, но жители Христополя, лежавшего на пути его армии, не пожелали пропустить деспота.

Эта затяжка времени не имела бы никаких последствий, если бы на месте младшего Андроника был ктото другой. Но молодой человек решил использовать выпавший ему шанс, а потому, оставив часть своей армии для нейтрализации Сиргианна, с остальным войском спешно направился на Запад, приказав распространить среди солдат деспота Константина множество копий своих указов о даровании наград, денег и чинов лицам, перешедшим к нему на службу. Вслед за этим агенты «молодого» царя пустили слух, будто бы взбунтовавшиеся константинопольцы убили Андроника II Старшего.

Так прошла зима, наступила весна. Войско деспота Константина пребывало в нерешительности, сам он не знал, что ему делать – идти вперед или благоразумно стоять на месте. Но тут прибыл корабль из столицы с приказом Андроника II, до которого дошли слухи о волнениях среди фессалоникийцев, арестовать зачинщиков и доставить их в Константинополь. Об этом стало известно рядовым жителям, и бунт вспыхнул. Чтобы избежать смерти, деспот Константин поспешил в храм, где принял монашеский постриг, но его все равно схватили мятежники. Деспота привели к племянникуцарю, который, однако, защитил его от толпы. Впрочем, на следующий день, обласканный бывший деспот был отправлен в темницу крепости Дидимотих, где долгое время пребывал в совершенно жутких условиях содержания. Только по просьбе духовных лиц режим содержания был позднее смягчен[663].

После этого Андронику II Старшему стало ясно, что участь его предрешена. Он втайне от Сиргианна, которого чрезвычайно опасался, отправил посольство к внуку с предложением мира; тот, получив послание, немедленно двинулся к столице. Первым делом он потребовал освободить мать, после чего встретился с дедом у стен Константинополя. Они обнялись, облобызали друг друга, а затем разошлись, не определив пока никаких взаимных условий и обязательств. «Старшему» царю было ясно, что внук жаждет единовластия, но пока об этом вслух не говорилось. Андроник III лишь изредка въезжал в столицу, а все остальное время пребывал в своем лагере близ храма Пречистой Богородицы «У источника». Но участь Сиргианна была решена окончательно: его, дважды изменника, Андроник II Старший бросил в темницу – откровенно говоря, едва ли на этот раз правосудие промахнулось.

В 1324 г. поступило сообщение о нападении татарской орды на Фракию. Отважный и храбрый, как все Палеологи, Андроник Младший во главе своей армии выступил против многотысячного врага и под Адрианополем наголову разбил монголов. Более того, развивая успех, под его руководством византийцы направились к Тунджи и рассеяли остатки татарского войска. Константинополь ликовал, а слава Андроника III засверкала всеми гранями его полководческого таланта[664].

Наконец, 2 февраля 1325 г. Андроник II и Андроник Младший направились в Храм Святой Софии, где должно было состояться торжественное венчание внука на царство. Оттуда он вышел новым царем Андроником III Палеологом, в простонародье именуемым «Младшим». Теперь царей официально стало двое, но их власть формально не была никак разделена – в конкретных сложившихся условиях для всех стало ясно, что развязка уже близка. Кроме того, по дороге конь старикацаря споткнулся, и тот упал в грязь, что всеми было сочтено как плохое предзнаменование.

С этого времени Андроник III Младший начал активную деятельность, пытаясь доделать то, что не успели его дед и прадед. Это не могло понравиться царственному деду, решившемуся на пагубный для себя путь. В 1326 г. по тайному приказу старикаимператора дочь Иоанна Палеолога, зятя Феодора Метохита, отправилась в Сербию, чтобы при помощи короля этого государства обрести автономную власть над Фессалией, которая досталась их семье по наследованию. А заодно подключить Сербского короля и зятьев Метохита к заговору против младшего Палеолога.

Вначале все шло по заранее продуманному плану. Иоанн Палеолог, набрав солдат, уже двинулся с войском к Сересу, а Андроник II Старший направил ему знаки достоинства кесаря, но внезапно Иоанн скончался. Тогда старый император направил деспота Дмитрия Палеолога вместе с Михаилом Асенем и Мономахом в Фессалоники, чтобы довершить до конца задуманное. Но, видимо, у его посланцев чтото застопорилось, и помощь все не приходила[665].

Между тем Андронику Младшему тоже надоело ждать, пока его царственный дед отдаст Богу душу – ему не терпелось самостоятельно править государством. Чтобы ослабить союз Андроника II с Сербским королем, очень расположенным к старику, «младший» царь направил посольство к Болгарскому царю Михаилу III (1323—1330), женатому на сестре Андроника III Феодоре (1308—1330), с предложением заключить дружеский договор. По его условиям Византийский царь обещал помощь болгарину в войне с сербами, а также множество греческих городов в качестве приданого за сестру. Обеспечив себе внешнюю защиту, Андроник III принялся переделывать внутреннее управление подчиненных ему областей под себя. В первую очередь он, очень нуждаясь в средствах, силой забирал деньги, собранные во Фракии государственными чиновниками, для своих нужд. Царь обосновал это тем, что дед задолжал ему по условиям заключенного ранее соглашения, и вырученные деньги он потратит на государственные дела.

Активность молодого василевса не укрылась от окружения императора Андроника II, и тот осенью 1327 г. запретил внуку вступать на территорию Константинополя. Попутно Андронику III предъявили претензии по фактам нарушения заключенного соглашения. Вслед за этим царьстарик отправил послание Сербскому королю и племянникам с просьбой ускорить выступление македонских полков на столицу. К ноябрю 1327 г. все предуготовительные мероприятия были осуществлены, и деспот Дмитрий двинулся с войском на Константинополь. Но и Андроник Младший, узнав об этом, тут же разослал по всей стране указы об отмене многих налогов и податей, чем быстро снискал новые симпатии населения[666].

Все же ему не хотелось войны, а потому он решил использовать дипломатическое оружие. Андроник III отправил к деду посольство с предложением впустить его в Константинополь или, наоборот, направить к нему группу избранных сенаторов и архиереев для устранения причин конфликта. Император подумал и избрал второй вариант, отправив к внуку двух сенаторов, двух архиереев, двух священников и четырех почетных граждан. У них с Андроником III и состоялась пространная беседа, не лишенная для нас любопытства.

«Всякий знает, – сказал послам молодой царь, – что я вас, своих подданных, люблю больше, чем себя, и что иду против воли моего деда отнюдь не для того, чтобы самому сделаться самодержавным. Вы видите, что я не щажу своей жизни, не ищу неги и покоя, не вожу за собой ни копьеносцев, ни секироносцев, как делают обыкновенно не только цари для охранения своей власти от завистников, но и те, кто пребывает в постоянном страхе за свою жизнь. Я ношу раны на своем теле, полученные в борьбе с врагами римскими. Так вот, когда я вижу, что царь от старости дошел до крайней недеятельности и бесчувственности, так что его нимало не трогают страдания христиан, которых варвары постоянно днем и ночью закалывают, как жертвенных животных, забирают в плен, уводят в рабство, благодаря беспечности царя. Когда я вижу это, то тяжко страдаю, не могу выносить терзающей мое сердце тоски, и вот решился на одно из двух: или умереть и проститься со своей жизнью и своей скорбью, или же по силам помочь Римскому государству. Притом же невозможно, решительно невозможно, чтобы человек, который так долго пользуется властью, не наскучил тем, которые ему повинуются, и не нажил себе недоброжелателей.

Сам Бог положил, чтобы ничто в жизни не оставалось неизменным и постоянным, оттогото мы и видим, что все земное имеет свое время. А все, что выступает за естественные границы, теряет свое свойство доставлять удовольствие и приятность в естественных границах. Вы видите, что и моего деда, когда он достиг глубокой старости, владея верховной властью столько лет, ненавидят все подданные за то, что он не предпринимает никаких мер к тому, чтобы уничтожить эту ненависть или поддержать Римское государство. И нимало не скорбит, видя, как погибают прежде его наследники престола. Так умер мой отеццарь, не получив ничего, что следует царям, кроме одного имени. Так умерли и другие из самых близких кровных его родственников, младших возрастов. Умру, может быть, и я, прежде чем скольконибудь воспользуюсь царской властью.

Может быть, некоторые подозревают меня во властолюбии, видя, что я восстаю против дедацаря и не хочу ему повиноваться. Я и не отвергаю этого вполне, но не вполне и признаю. Если бы я видел, что Римское царство возрастает и наши пределы расширяются, то я охотно сколько угодно хранил бы спокойствие и довольствовался бы такими надеждами. Но когда я вижу, что положение римских дел становится с каждым днем хуже и хуже и что неприятели только не перед самыми воротами столицы хватают и режут несчастных римлян, – что, вы думаете, я чувствую?»

Сказав это, царь проводил ошеломленное его речью посольство в обратный путь. Они возвратились в Константинополь, но уже глашатаями достоинств Андроника III[667].

Его дед также попытался вернуть себе доброе имя. Вызвав Константинопольского патриарха Исаию и архиереев, Андроник II заявил: «Если бы я знал, что, сняв калиптру, я устраню опасность для подданных, то, будь я лишен наследства Христова, от всей души предпочел бы спокойствие царской власти. Когда за грехи мои, грехи моего народа и моих предков, по Божьему попущению и в наказание нам, поднялась на нас свирепая буря, я, несмотря на то, что был юношей, принял государство, страдавшее и от церковного волнения, и от соседних народов, с Божьей помощью все утишил. Как же я могу вверить в нынешнем тяжелом состоянии государство внуку – человеку молодому и неопытному до такой степени, что он не умеет порядочно располагать собой, если он ничего не хочет знать, кроме кормления собак и птиц? Как же я доверю такому человеку свою жизнь или свое царское служение, вверенное мне от Бога? Я вовсе не хочу добровольно сделаться предателем моих подданных. Мой внук восстал против меня, своего благодетеля и родителя, решившись на такой поступок, какого от века еще не видело солнце. Поэтому и вам следует возревновать против его бессовестности, принять меры против его наглости, прекратить провозглашение его имени по церквам и пригрозить ему отлучением от Бога, чтобы он, смирившись и образумившись, снова сделался наследником моего царства и моей славы»[668].

Однако эффект от этой речи был иной – патриарх Исаия и многие архиереи вовсе не убедились в необходимости выполнения приказа царя не упоминать имени Андроника III на Литургии. Напротив, они для себя убедились в том, что в данной политической игре следует сделать ставку на молодого василевса, поэтому царский указ выполнялся только в дворцовых храмах, а в городе все оставалось попрежнему. Император сделал патриарху выговор за непослушание, но Исаия в ответ колокольным звоном созвал весь народ к Храму Святой Софии и объявил анафему всякому, кто перестанет упоминать имя венчанного императора Андроника III Палеолога на Литургии.

Известие об этом поразило старого василевса. «Если уж учитель мира так взбесился против нас из видов корысти, обещанной ему нашим внуком, и, потеряв всякий стыд и совесть, не затруднился сделаться предводителем возмутителей, то кто сдержит направленное против нас движение необузданной черни, если только иметь в виду человеческую помощь? Патриарх, насколько это от него зависело, сделался нашим убийцей».

Правда, неожиданно для самого Константинопольского архиерея епископы противоположной партии в ответ отлучили своего предстоятеля от Церкви как виновного в возмущении народа и составлении заговора, сославшись на 18е правило Халкидонского Собора. Оно гласит: «Соумышление или составление скопища, аки преступление, совершенно воспрещенное и внешними законами: кольми паче должно возбраняти в Церкви Божьей, дабы сего не было. Аще убо некие из клира, или монашествующие окажутся обязующими друг друга клятвой, или составляющими скопище, или строющими ковы епископам, либо своим сопричетникам: совсем да будут низвержены со своего степени».

Очевидно, епископы решили, что если такие наказания грозят обычным клирикам за выступления против своих архипастырей, то, конечно же, «Вселенский патриарх», покусившийся на царскую власть, заслуживает еще бульшей ответственности. Исаию по приказу царя арестовали и препроводили в Манганский монастырь под стражу. После этого стало ясно, что гражданской войны не избежать[669].

Надо сказать, Андроник II находился в менее выгодной ситуации, чем его внук. Ранее он имел авторитет среди восточного епископата как поборник Православия, но сам же упрятал патриархазилота в тюрьму. Войска у старого императора не было, а народ откровенно недолюбливал его за промахи и ошибки 40летнего царствования. В отчаянии Андроник II попытался искать спасения в Риме, обратившись к папе с предложением союза, но было поздно, да и курия не спешила признавать права Андроника II, уже анафематствованного Римской церковью.

Напротив, греческое население Фракии и Фессалоники горой стояло за молодого царя, и все рассказывали, как у раки с мощами св. Димитрия Солунского рана на теле Андроника III Младшего от турецкой стрелы затянулась. Горные албанцы и даже царь Эпира поспешили заключить с Андроником III мирные соглашения, а Сербский король уже подошел к границе и вотвот собирался ее перейти[670].

Через 2 дня Андроник III был уже у стен Константинополя, но не решился штурмовать их. Однако ночью союзники из числа константинопольцев доложили ему, что горожане ждут его, чтобы величать как своего самодержавного царя. Без промедления василевс вместе с Иоанном Кантакузеном и несколькими товарищами на небольшом судне обогнул город, надеясь пристать к берегу, но неудачно; осада столицы продолжилась.

Наступил декабрь 1327 г. Андронику III пришли известия из Фессалоник, что горожане желают принять его власть над собой, и молодой царь, не мешкая, отправился туда, оставив у столицы небольшой отряд для видимости осады. В Фессалониках он был радостно встречен горожанами, признавшими его царем. Затем он в течение нескольких дней прошел через все македонские города, распахивавшие ему свои ворота. Однако, несмотря на все страхи старикацаря, ситуация для Андроника III оставалась шаткой, поскольку Болгарский царь Михаил III известил Андроника II Старшего, что отказался от соглашения с Андроником III и готов помогать против внука.

Но, очевидно, удача начала клониться в сторону молодого императора. Он разбил войско Андроника II Старшего у Мавропотама, полностью подчинил Македонию и Фракию своей власти и с наступлением весны 1328 г. спешно направился к Константинополю, опасаясь, что болгары могут ему помешать захватить царство. В это время к нему явились два военачальника, в обязанности которых входила охрана городских стен, и пообещали сдать город в обмен на почести и богатые имения. Естественно, Андроник III дал обещание и тут же предоставил гарантии.

В полночь 24 мая 1328 г. эти два предателя, имена которых Камарис и Кастеллан, напоили вином стражу, а солдаты Андроника III по лестницам овладели воротами св. Романа и вошли в город. Проснувшись, Андроник II попытался организовать сопротивление – и, действительно, шансы для этого были. Но его остановил Феодор Метохит, убедивший старика, что волнения того – напрасны[671].

Поняв, что его оставили самые доверенные люди, старый император прилег во всем одеянии на свою кровать, чтобы в одиночестве предаться скорби. Вскоре он услышал шум железных доспехов и топот солдат, врывающихся во дворец, а также громкие приветствия молодому царю, раздававшиеся отовсюду. В страхе седой император пал перед иконой Богородицы «Одигитрия», умоляя Владычицу мира сохранить ему жизнь, и его молитва была услышана.

Одержав быструю и бескровную победу, Андроник II решительно пресек мысли некоторых своих военачальников умертвить старого царя: «Не мы, а Бог даровал нам эти трофеи. Воля Божья движет всем, и Он даровал нам победы и трофеи лишь для того, чтобы мы послужили для Него орудием наказания, определенного Им с целью вразумления».

В это время ктото вошел в комнату, где находился победитель, и передал слова Андроника II Старшего, который просил внука в память о тех благодеяниях, которыми он некогда одарил его, оставить старику жизнь. «Уважь мою жалкую старость, которая обещает мне скорую смерть, а тебе – успокоение от долговременных беспокойств. Уважь эти руки, которые некогда обнимали тебя, когда ты был еще в пеленках. Сжалься над тростью, которую преломила судьба. Помни, что ты – человек, и не полагайся на сегодняшнее счастье. Подивись, как одна эта ночь из меня, царя, царствовавшего многие годы, сделала подданного».

Растроганный этими словами, Андроник III вошел в комнату деда, поклонился иконе Богородицы «Одигитрие», обнял старика и, пообещав тому полную безопасность, отвел в Манганский монастырь. Напротив, недавний узник, патриарх Исаия был освобожден. Вслед за этим император вместе с патриархом во главе пышной и шумной процессии с флейтистками и пьяными солдатами – не самое лучшее место для «Вселенского патриарха» – двинулся по улицам города, чтобы… остановить грабеж столицы со стороны своих воинов.

Положение низвергнутого и несчастного Андроника II Палеолога не оставалось неизменным. Первоначально по требованию нового самодержавного императора ему оставили знаки царской власти и положили богатое содержание в размере 10 тысяч золотых монет. Но уже вечером того же дня, 24 мая 1328 г. бывший патриарх Нифонт, встретив самодержавного Андроника III, посоветовал отправить деда в тюрьму или ссылку. К нему присоединился патриарх Исаия, радостно восклицавший слова 57го Псалма: «Возвеселится праведник, когда увидит отмщение», имея в виду под праведником себя, а под отмщением, конечно, старца василевса[672].

Ослепнув от старости и горя, Андроник II Палеолог принял монашеский постриг под именем Антоний, но Исаия, вновь взошедший на столичный престол, отравлял Андронику II Палеологу последние дни, то угрожая смертью, то составляя такую унизительную формулу величания бывшего царя, что ее не осмелились привести и современники.

Столичный архиерей донимал и Андроника III Младшего требованиями ужесточить содержание деда, в чем несколько преуспел. По крайней мере, под конец жизни монах Антоний безнадежно пытался достать в зимнее время шубу, чтобы согреть свое старое тело. Воду ему запретили употреблять врачи, а духовник по приказу патриарха воспретил бывшему василевсу употребление вина; пришлось перейти на египетский щербет, который стоил больших денег. Как говорят, бывший царь не без труда добывал 3—4 золотые монеты, чтобы обеспечить свой рацион питания. Но когда его бывший слуга оказался в затруднительном положении, Андроник II Палеолог тут же отдал ему свои последние средства[673].

13 февраля 1332 г. Андроник II Палеолог скончался на 72м году жизни. Ровно через месяц, 13 марта 1332 г., в монастыре Хора умер его друг и товарищ Феодор Метохит[674]. Похоронили Андроника II Палеолога в монастыре Лива, который восстановила его мать царица Феодора.

Андроник II Палеолог ушел, и его уход ознаменовал собой начало новой, увядающей эпохи – последней в истории Византийской империи. Западную экспансию удалось локализовать Балканами и областями Греции, но уже встал у границ страшный враг, через столетие похоронивший великую Византийскую империю, – туркиосманы. Не только Андронику II, но и его преемникам по власти останется только бессильно взирать на то, как одни за другими будут отходить цветущие области Малой Азии, навсегда потерянные для христианской государственности.

Личность и плоды 46летнего царствования Андроника II Палеолога оцениваются не очень высоко, и, надо полагать, безосновательно. Легко сказать, как это нередко бывает, что византийцы «привыкли» к Палеологам, а потому василевс царствовал долго и относительно спокойно. Едва ли только «привычкой» можно объяснить его многолетнее правление в очень беспокойные дни, где внутренние опасности зачастую превосходили внешние. Но при всех просчетах и ошибках императора народ чувствовал в нем своего защитника, главу, настоящего Божьего избранника, тихо и незаметно несущего крест власти. А потому и многое прощал василевсу.

Высокий и красивый, царственной наружности, соединенной со скромностью, величественный и добрый, но умевший внушать страх своим видом, Андроник II Старший был рожден для императорства. Кроткий и любезный, веселый и убедительный в разговорах, где его благозвучный голос поражал собеседников, он был почти всеобщим любимцем[675].

В другое время и при иных обстоятельствах Андроник II мог смело претендовать на место в «золотой десятке» Римских царей; но ему выпала тяжелая судьба. Император исполнял свой долг в период невиданной «феодальной революции», со слабыми проявлениями которой приходилось бороться еще его предшественникам. Даже такие титанические характеры, как Алексей I, Иоанн II, Мануил I Комнины, василевсы династии Ласкаридов и Михаил VIII Палеолог далеко не всегда имели успех в борьбе, развернувшейся вблизи их трона.

Конечно, Андроник II отличался от них – он был мягким и кротким человеком, богобоязненным, благочестивым и неконфликтным по натуре. Василевс очень не любил проливать кровь, и его царствование было едва ли не самым «либеральным» за последнее столетие. Этот «тихий» царь сумел восстановить спокойствие и мир в Церкви, не прибегая к репрессиям и не давая повода упрекнуть себя в «цезаропапизме».

Как и любой «средний» правитель, не отмеченный яркой искрой Божьего таланта, Андроник II совершал ошибки, например – распустил флот и пренебрег национальной армией. Не все получалось у него и с финансами. Вынужденно пойдя на союз с генуэзцами, император почти обессилил византийскую промышленность и торговлю. Но сколько подобных сцен видела история во все времена и народы! Кроме того, Андроник II начинал свое царствование не с «белого листа» – зачастую он был вынужден продолжать политику, истоки которой зародились при предыдущих царях, также далеко не безошибочных в своих действиях.

Однако нельзя забывать и о его замечательных достижениях. Талантливый дипломат, он сумел нейтрализовать угрозы Валуа, сведя на нет французскую экспансию. Встретившись с попытками сербов подмять под себя Византийскую империю, довел дело до того, что Стефан II Урош, удовольствовавшись родством с царственным домом, считал для себя за честь помогать императору. При нем татары, жестоко терзавшие Русь и Европу, оставались добрыми союзниками Византии. Несмотря на отказ от Лионской унии, при Андронике II Палеологе практически не было слышно о какихлибо активных действиях Римских епископов – традиционных организаторов военных кампаний против Византии. И хотя тому способствовали другие обстоятельства, но заслуги в умиротворении отношений с опасной Римской курией нельзя недооценивать.

В конце концов, Андроник II лишился власти и претерпел скорби под конец жизни не за измену национальным интересам, а именно за попытку сохранить централизацию власти, обеспечить правопорядок и уникальную политическую систему византийского общества. Даже когда встал вопрос о выборе между интересами членов его семьи и государства, Андроник II нисколько не колебался.

Современник писал по поводу смерти Андроника II Палеолога: «Солнце земли, куда ты скрылось, оставив нас умирать от холода бедствий? Душа римлян, куда ты улетела?»[676]

Приложение. «Культ императора в поздней Византии и преемственность царской власти»

I. Культ императора

Прошло тысячелетие после того, как святой и равноапостольный Константин I Великий привел Священную Римскую империю в Церковь. Многое, очень многое изменилось с тех пор в мире. Византия стала совсем иной по рисунку границ, а территория Константинопольского патриархата многократно превысила площадь государства. Но и сейчас, после всех политических катастроф и неудач, вновь и вновь звучат те же славословия в адрес царской власти, какие слетали еще с уст Отцов Вселенских Соборов. Поразительно, но при развивающемся «восточном папизме» и новых эллинистических тенденциях в высшей элите, в условиях расколотой на части Кафолической Церкви, во время, когда само существование Византии висело на волоске, казна была пуста, а василевс вынуждался прибегать к помощи турокмусульман, чтобы защитить рубежи Империи, императорское достоинство ничуть не пострадало в глазах византийцев. Царская власть попрежнему находит замечательных идеологов, способных разглядеть в ее существе многоцветные грани Божьего промысла. Одним из них по праву считается св. Григорий Палама.

В молитве о царях, которую он по традиции должен был произнести после епископской хиротонии в качестве своего рода присяги на верность василевсу, выражается христоцентрическое мировоззрение святого подвижника. Христос – «Царь царствующих», Им «цари царствуют». Он – «единственный подобающий нам архиерей и царь, будучи воистину единственным пастырем и епископом телес и душ наших». И священство, и царство происходят от Христа, и носители этих служений симметрически подчиняются Христу.

Но наряду с этим неожиданно возникает своего рода «асимметрия», связанная с царственным положением императора в Церкви. В своей молитве святитель, обращаясь к Христу, говорит: «Ты судил им царствовать над жребием Твоим и над земной Церковью Твоею». Эти мысли созвучны с идеями св. Симеона, Фессалоникийского архиепископа, но там они выражены менее определенно: «Ты судил им (царям) начальствовать над святым Твоим народом и над царственным священством». Святой Симеон не указывает конкретно никаких церковных полномочий царей, а святой Григорий Палама прямо говорит: «Ты поставил их защитниками Церкви, покровителями Твоего наследия, хранителями нашей веры в Тебя».

По мнению специалистов, между Царством Небесным и христианским царством римлян, как их понимает и описывает Палама, есть соотношение первообраза и иконы: «Яви наших царей, изображающими, насколько это возможно, Твое вечное Царство». Итак, царь подобен иконе, через которую можно разглядеть другой, Божественный мир. Следовательно, сан его священен, и он столь же промыслительно дан Богом человечеству, как и те святые, наши спасители и молитвенники, которые изображены на «традиционных» иконах[677].

К слову сказать, аналогия иконописного изображения святых с портретами царей известна и применялась в Церкви задолго до св. Григория Паламы. Как говорилось на VII Вселенском Соборе 787 г., «если царским портретам и изображениям, отправляемым в города и села, выходит в сретение народ со свечами и кадильницами, оказывая почтение не изображению на облитой воском доске, но императору; то насколько более следует в Церквах Христа Бога нашего изображать икону Спасителя нашего Бога, и непорочной Марии, и всех святых». Аналогия здесь имеет силу доказательства: «Царь есть образ Божий в особом, более широком смысле, чем какойлибо человек. Цари соцарствуют Христу, Который есть Глава Церкви. А потому цари стоят во главе христианского человечества, и в этом смысл их служения»[678].

Палама утверждал, что правда Христова вошла в историю, когда к власти пришел св. Константин Великий, «царствовавший воистину боголюбезно». Но тьма готова поглотить христианское царство. Святой Григорий видит опасности, ему угрожающие, вполне реалистически. Это прежде всего гражданские войны, бушевавшие в Византии на протяжении почти всей второй половины XIV века. Последствия, как мы знаем, были ужасны: они не только подорвали Византию, но и резко ослабили институт царской власти. Но при слабой царской власти Империя не устоит перед тьмой, а само христианское общество скатывается к языческим временам.

Поэтому вполне обоснованно св. Григорий Палама изображает гражданские войны не как политические события, не имеющие никакого отношения к сокровенной духовной жизни христиан, но, напротив, как катастрофу Церкви. «Мы вновь отвергли заповеди Твои, – говорит он, – не желая знать друг друга, и стали как в начале, когда Ты еще не собрал нас в единого Бога, единую веру, единое крещение, единое общение неизреченное и единящее, и больше не несем в себе образ Твой, Отца любви».

Спасение от этого – только в сильном христианском царе. «Сподоби их в мире и единомыслии прочее время пожить, оказывая делом и словом должное и подобающее повиновение и преданность божественнейшим нашим царям, которым Ты судил царствовать на земле, священной Церкви Твоей, и нам, единственно благодатью Твоею поставленным во главе Ее, чтобы и царствующие и царствуемые (управляемые царями), пастыри и пасомые, взирая к единому – к Твоей святой воле, и Тобою руководимые, и ныне обрели благую жизнь, и будущего блаженства достигли»[679].

Эта мысль чудесно перекликается со стихами 2го Послания Фессалоникийцам святого апостола Павла, где говорится о том, что «тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (2 Фес.2: 7). И как уже неоднократно отмечалось в специальной литературе, многие богословы в течение двух минувших тысячелетий понимали под «удерживающим» христианскую империю и, еще более конкретно, православного царя[680].

Представим себе: Империи уже фактически нет, государство вотвот падет под натиском османов. Но для духовного видения современников эти внешние материальные события ничего не значат. Пока существует православный царь, тьма не поглотит свет, освещающий Вселенную. Это – один из лейтмотивов «Плача о Константинополе» – поэме, написанной уже после падения великого города в 1453 г.:

Ты был светилом в небе, Царьград благословенный,

Звездою светлой утренней, что мир весь освещала,

Лучистый свет дарующей всем странам во Вселенной:

На западе Италии, империи германцев,

А также Антиохии, известной на Востоке.

Служили одному Тебе четыре патриарха,

Но только царь ромеев всех, но был Ты царь над всеми,

Над всей землей Ты властвовал, единый император[681].

Можно полагать, что в тексте Константинополь сравнивают по статусу с Римским царем. А можно толковать так, что речь в данной песне идет о конкретном царе, и Константинополь уравнивается с ним по величию, как «город императоров», живой символ Православия. Впрочем, при любом толковании этого песнопения высочайший статус императора бесспорен.

Об императоре говорили (в частности, о св. Иоанне III Дуке Ватаце): «самая надежная твердыня ромеев», «мировой столп», «светлое и славное солнце». «От него исходили приносящие радость лучи, освещавшие все земли ромеев, от которых мужество врагов покрылось пеплом». При этом отмечается высокое сознание и дух царя: «Он, получив в удел царство, полагал, что императорский титул для верно рассуждавших не является сам по себе предметом роскоши, и не есть повод для обогащения, и не побуждение к лености, но основа для больших сражений и для разумных трудов, битв и сопутствующих им наград, которые Бог дает тем, кто неутомимо сражается за праведные дела»[682].

В сознании византийцев императорская власть священна не потому, что царь совершает в храме Таинства – такое право ему как раз и не предоставлено Богом. А потому, что после воцарения василевс становится отрешенным, отделенным от всех, выше всех страстей и личных интересов для Бога и во имя Правды. Верно замечают, что слово священный в первоначальном своем смысле значит: отделенный, обреченный на службу Богу. И, следовательно, власть не для себя существует, но ради Бога, и она есть служение[683]. Поэтому и миссия царя является священной.

Эта устойчивая древняя тенденция, сохранявшая свою монополию вне зависимости от внешних и внутренних факторов политической и религиозной жизни, тем более может показаться удивительной, что, как известно, в период династии Ласкаридов и начала правления Палеологов Византию захлестнули западные идеи.

Но чем более «феодальными», если можно так выразиться, становились политические понятия византийской элиты, тем, к удивлению, все более многогранно раскрывался идеал православного царя, издревле закрепившийся в народном сознании. Если можно привести без ущерба для «научности» изложения известную аналогию, то, на наш взгляд, она выглядит следующим образом.

Любой дар, промыслительно данный нам Богом, раскрывается настолько, насколько верующий взгляд и благочестивое сердце способны узреть Божью мудрость и красоту Его творения. Благодать Божья безгранично разливается по миру, но сподобиться ей могут далеко не все – если человек уходит в пещеру, солнечного света ему не увидеть. То же самое обстоит и с феноменом христианской самодержавной власти. Чтобы общество узрело в царской власти Благодать Божью, необходима особая зрелость – и духовная, и политическая. Именно этими качествами обладало византийское сознание, не утратив его и под конец существования своей Империи. Ктото увидит в царской власти только тиранию, другой – способ правления, не обращая внимания на красоту этого религиознополитического феномена. И лишь взгляд действительно религиозный, христианский, византийский способен понять все великолепие царского сана, его красоту и совершенство, священный характер императорского служения.

Для Византии совершенно привычны и даже обязательны следующие формулы, когда речь заходит о царях: «Око городов», «Глава Вселенной», «Великий светильник царства», «Основание государственного благоустройства». Он имеет «благозвучные и медоточивые уста, служившие органом всевозможной мудрости». Царь – «слава Вселенной», «опора и оплот государства, честь и слава священства, блистательный светильник Церкви». «Царь дает устойчивость Церкви, является для ее догматов непоколебимой башней», он – «правило благочестия, доброй нравственности и краса людей»[684].

Хрестоматийно звучат слова Константинопольского патриарха Антония IV (1389—1390) в письме к Великому князю Московскому Василию Дмитриевичу (1389—1425). Последний распорядился не поминать имя Византийского самодержца в ходе церковной службы, и патриарх обращается к нему с увещевательными словами.

«Ты говоришь, – пишет он князю, – мы имеем Церковь, а царя не имеем и не помышляем. Это не хорошо. Святой царь большое место имеет в Церкви. Он не то, что другие князи и местные властители, ибо изначала цари утвердили и определили благочестие по всей вселенной, и Вселенские Соборы цари собрали, и то, что относится к правым догматам и к христианскому жительству, что говорят божественные и священные каноны, они утвердили и законоположили любить и почитать, и много подвизались против ересей, и первоседания архиереев и разделение их округов и границы епархий начертали царские указы с соборами, почему они имеют великую честь и место в Церкви. И хотя, по попущению Божию, язычники окружили область и землю царя, но и доныне такую же хиротонию имеет царь от Церкви и такой же чин и такие же молитвы, и великим помазуется мирром и хиротонисуется царем и самодержцем Римлян, то есть всех христиан, и на всяком месте и всеми патриархами и митрополитами и епископами поминается имя царя, где только именуются христиане, чего никак не имеет никто из прочих правителей или местоначальников, и такую имеет в сравнении со всеми власть, что сами латиняне, не имеющие никакого общения с нашей Церковью, тоже воздают ему такое же повиновение, что и в древние дни, когда они были едины с нами. Много больше христиане православные должны ему этим. Невозможно христианам иметь Церковь, а царя не иметь. Ибо царство и Церковь имеет многое единство и общность, и невозможно взаиморазделение. Оных только царей отвергают христиане – еретиков, неистовствовавших против Церкви и вводивших извращенные догматы, чуждые учения Апостольского и отеческого. Державнейший же и святой мой самодержец, благодатью Божьей, есть православнейший и благовернейший и заступник Церкви и дефенсор и защитник, и невозможно, чтобы был архиерей, не поминающий его. Услышь и верховного апостола Петра, говорящего в первом из соборных посланий: “Бога бойтесь, царя чтите” (2, 17). Он не сказал: “царей”, чтобы кто не подумал, что говорится о так называемых царях отдельных народов, но “царя”, указывая, что есть всеобщий царь»[685].

В разгар подготовки Лионской унии 1274 г., когда кровь мучениковортодоксов лилась по приказу императора Михаила VIII Палеолога, Святые Отцы Афонской горы направили царю развернутое послание, в котором объясняли ошибочность Filioque, опресноков, субботнего поста и иных латинских новшеств. Прекрасно зная роль императора в деле поставления унии, сколь суровы приговоры царского суда в отношении лиц, не принявших ее, они тем не менее пишут следующее.

«Державнейший, боговенчанный, боговозвеличенный святый наш Владыка, к твоему державному и святому царствованию наш Бог невидимый вложил во все наши сердца духовное и огненное стремление… О тебе благодарственные возглашения Богу всецело каждый из нас и все мы единодушно воссылаем. Ибо Бог, украсив тебя императорской властью, прежде всего увенчал тебя светлым, как день, богосплетенным венцом православной веры. Ибо знает Господь людей своих и «кого предузнал», по слову великого апостола, того и счел справедливым избрать. И его Бог превознес на великую высоту славы и владычества и показал царем на земле, царствующего по высшей воле благоубедительно, то есть всеблагочестиво и боголюбезнейше… По милости твоей, кроткий, как Давид, и христоподражательный царь, окажи нам милость, даруй малое, преклони царственный и божественный слух к бедным монахам, которые поистине любят от всей души твое святое царствование»[686].

«Послушай, царь святый, ибо ты радуешься, слыша, и судишь судами прямыми и справедливыми, руководствуясь божественными установлениями. Честь царя любит суд, и особенно царя во всем благочестивого». Царь именуется не иначе как: «Царь святой, богонаставляемый самодержец и во всем христожеланный и христолюбивейший»[687].

Жители Адрианополя так писали Алексею Апокавку в 1341 г. по поводу его противостояния императору Иоанну VI Кантакузену: «И ты, не будучи в состоянии перенести превосходство, подобно сатане, начал войну против занимающего второе место после Бога; возмущая подданных, как и он, ты говорил, что заботишься о них, тогда как на самом деле губил их». Об этих событиях речь впереди.

Церковь прекрасно понимала, что именно благодаря решительным действиям и покровительству царей искореняются ереси и сохраняется истинное вероучение. На Константинопольском соборе 1351 г., поставившем точку в исихастских спорах, принято определение, в котором особо поминается император Андроник III Палеолог, за 10 лет до этого события положивший основание победы Афонских монахов над их идейным противником.

Там говорится: «Приснопамятному и блаженному царю нашему Андронику Палеологу, собравшему первый Собор против Варлаама, благородно председательствовавшему Церкви Христовой и оному священному Собору, делами и словами и удивительными изустными речами утвердившему Евангельские и Апостольские учения, вышеназванного Варлаама уничтожившему и отвергнувшему в самих ересях, писаниях и пустословии против нашей правой веры, как блаженно переменившему свою жизнь в сих священных подвигах и о благочестии доблестях и перешедшему к лучшему и блаженному оному упокоению, – вечная память, вечная память, вечная память»[688].

Как любая святыня, фигура царя требует соответствующего внешнего обрамления, почитания и благоговения. Не случайно, например, царские чертоги не могли, по мнению современников, быть открытыми свободному доступу, чтобы не сделаться предметом кощунства[689].

Когда однажды Константинопольский патриарх Иосиф, уже оставивший престол и ожидавший смерти, написал царю Михаилу VIII Палеологу послание, в котором пропустил величание императора «святой» – термин, веками входящий в состав царской титулатуры, это вызвало бурную негативную реакцию. «Не считает ли меня Иосиф недостойным святости?» – вопрошал василевс. Иными словами, не считает ли экспатриарх, что в силу какихто обстоятельств данный император перестал соответствовать своему статусу? Не только царь, но и все остальные патриархи обратились к Иосифу за разъяснениями, и бывший патриарх долго объяснялся, что произошла ошибка переписчикамонаха, и в качестве доказательства продемонстрировал черновик письма к императору, где присутствовал титул «святой» при обращении к царственной особе[690].

Константинопольский собор 1368 г., изучивший дело Прохора Кидониса, лишил его священнического сана и анафематствовал – об этом событии мы тоже скоро узнаем. Как указывают исследователи, брат Прохора Дмитрий Кидонис, месадзон царя, не разделил его судьбу только потому, что это могло скомпрометировать императора Иоанна V Палеолога[691]. Кстати сказать, к тому времени уже признавший первенство Римской церкви и папы. Интересно, что в период исихастских споров друга св. Григория Паламы, Исидора лишили епископского сана в 1344 г. по той причине, что якобы тот «не питал истинного доброжелательства к императорскому величеству и был приверженцем отступника и тирана».

Нет ничего невозможного для царя, и эта истина распространялась как на политическую, так и на религиозную сферу жизни Византийской империи позднего образца. Как само собой разумеющееся, Андроник II Палеолог говорил, обращаясь к согражданам, что некогда императоры предоставили Церкви известные права, а взамен Церковь закрепила за царями право назначать по своему усмотрению патриархов[692].

Еще в XI веке византийский историк давал следующее определение Вселенского Собора: «Соборы называются Вселенскими потому, что на них императорскими повелениями приглашались епископы всей Римской империи, и на каждом из них было обсуждение веры и голосование, то есть провозглашались догматические формулировки»[693]. Но и в XV веке в греческих церковных кругах с искренним убеждением признавались особые полномочия императора в отношении Церкви, одним из которых было право назначать место проведения Вселенского Собора и председательствовать на нем[694].

Считая для себя недопустимым отказ от участия в рассмотрении церковных дел, император св. Мануил II Палеолог настаивал в 1396 г. на том, чтобы в состав патриаршего синода в обязательном порядке входили представители василевса при рассмотрении судебных дел[695]. И его требование было, конечно, удовлетворено.

XIII, XIV и XV века прошли под знаменем унии, активно продвигаемой почти всеми без исключения Византийскими императорами. Но при всем негативном отношении византийского общества к вопросу воссоединения с Римской церковью, авторитет василевса никак не пострадал. Соборы анафематствовали униатов, но не касались фигуры императора. Унии и ереси осуждались, но никто не посмел поставить под сомнение или очернить роль царя в этом вопросе, как будто его вообще не существовало. История Византии начиналась с культа православных царей, им же она и завершалась.

II. Престолонаследие

и преемственность царской власти

От возможного (и, конечно, совершенно необоснованного) упрека в обожествлении личности конкретного царя в Византии, словно по заказу, сами собой сформировались и просуществовали до конца ее дней две устойчивые традиции, позволившие сохранить высочайшее значение императорского служения, но в то же время четко разделить идеал и образ от конкретного человека, его носителя.

В частности, именно в Византии считалось нормальным, когда императорами признавались одновременно двое и более лиц, что в условиях христианского монотеизма кардинально препятствовало обожествлению конкретного царя. В этой специфической форме монархического правления нет ничего удивительного или искусственного. По устойчивой идеологической доктрине, сложившейся в Византии, царь являлся преемником Христа на земле, Его образом, столпом и основанием Империи, если перефразировать известный Евангельский стих. А потому каждый носитель царской власти должен был соответствовать своему высокому предназначению.

Когда конкретный самодержец не мог по различным причинам (объективным и субъективным) быть настоящим царем, т.е. исполнять то служение, для которого Господь его призвал, в дело вступал другой человек, подкрепляющий своими достоинствами сотоварища. Оба лица – император и соимператор совокупно олицетворяли царскую власть и совместно управляли государством как один высший орган управления. Внутреннее распределение между ними полномочий и их объем зависел, опять же, от конкретных лиц и условий, а потому никогда не определялся заранее. Тем более письменно.

В некоторых случаях во избежание внутренних неурядиц Византия допускала наличие на троне почти неограниченного количества царей. Интересный пример – краткий период примирения императрицы Анны Савойской и Иоанна VI Кантакузена, о котором также речь пойдет впереди. Тогда на престоле оказалось сразу 5 царей: Анна Савойская, Иоанн VI Кантакузен и его супругацарица Ирина, Иоанн V Палеолог и его жена императрица Елена Кантакузен. Затем к ним присоединится Матфей, сын Кантакузена, венчанный Константинопольским патриархом на царство, но реально так и не приступивший к царскому служению.

«Многоцарствие», как форма единоличного императорского служения, применялось также в тех случаях, когда необходимо было обеспечить нормальную преемственность царской власти. Действующий император при своей жизни венчал как соимператора сына или внука, дочь или вообще постороннего человека. И те после совершения таинства венчания и коронации становились легитимными василевсами, естественным образом входя во власть после смерти «старшего» императора. Случалось, что это событие носило опережающий характер. В частности, из опасения захвата царской власти какимлибо дерзким узурпатором. При этом набор признаков, определявших легитимность нового монарха и правомерность его венчания, был чрезвычайно широк и разнообразен.

Нет, конечно, передача престола по наследству в народном правосознании и в политической культуре Византийской империи считалась наиболее правильной. И само понятие «легитимность власти» связывали, как правило, с родством. Например, при противостоянии Константина V Исавра с Артаваздом азиатские фемы выступили за законного императора, сына и наследника Льва III Исавра, хотя на стороне узурпатора была столица и Римский епископ. Еще более характерно следы этого неписаного права проявились в царствование Македонской династии. Да и сами монархи говорили о преемстве по кровной линии, как о наиболее естественном и легитимном способе занятия императорского престола[696]. Но и родство трактовалось поразному, а могло и вообще не учитываться.

Хрестоматийный пример косвенного династического родства – Андроник I и юный Алексей II Комнины, когда государство во имя «общего блага» согласилось признать дядю царственного юноши полноправным императором. Однако Михаил VIII Палеолог, ставший соправителем юного Иоанна IV Ласкариса, был выдвинут обществом как лицо, наиболее отвечающее по своим личным качествам задачам современности. Он приходился лишь дальним родственником правящей династии Ласкаридов, и при его воцарении доминировали другие мотивы. А Иоанн VI Кантакузен вообще не являлся родственником царя Андроника III Палеолога, но именно он по «праву духовного родства» с покойным василевсом считался вполне легитимным преемником его власти. При условии, конечно, сохранения права на царство юного Иоанна V Палеолога.

По устоявшейся в византийском правосознании парадигме легитимность могла быть дарована только конкретной личности. Никакое обстоятельство не оправдывает вручение этого высшего дара конкретной семье. Мотив совершенно понятен: в силу старых республиканских убеждений, сохранившихся вплоть до последних лет существования Византии, власть обреталась в силу делегирования ее Богом и римским народом. Кроме того, она существует в государстве и для государства.

Семейная преемственность власти от отца к сыну была легко принята на Западе, где семейные владения становятся самостоятельными (или почти самостоятельными) государствами. В Византии, где раздробленность никогда не принимала таких жестких форм, подобный способ преемственности власти не находил широкой поддержки. Византийская империя существовала как бы независимо от императора. И династия, по одному остроумному суждению, никогда не была в Византии чемто бульшим, чем случайным следствием личной судьбы, «родовым продолжением персональной удачи»[697].

Правда, нередко отсутствие четкого закона о престолонаследии создавало многие трудности, и Михаилу VIII, Андронику II, Иоанну V, св. Мануилу II и Иоанну VIII Палеологам пришлось предпринять серьезные усилия, чтобы обеспечить преемственность трона тому лицу, на которого пал их выбор. Однако в подавляющем большинстве случаев столь удивительная практика оказывалась спасительной для Византии.

Семейные связи могли указать на богоизбранного, предназначенного Провидением человека, каковым являлся царь в глазах византийцев. Однако Божественный выбор мог проявиться и подругому, например, посредством того, что сегодня нами квалифицировалось бы как узурпация. Эти две юридически несовместимые точки зрения – законного династического престолонаследия и «провиденциальной узурпации» – в Византийской империи всегда удивительным образом сосуществовали.

Наряду с этим следует учесть другой феномен византийского политического сознания – несоответствие высокой идеи Византийского царя и политической практики, при которой жизнь конкретного василевса подчас не стоила ничего. Царей убивают, казнят, свергают с трона, ослепляют. Это противоречие можно объяснить тем, что, чем выше образ, тем бульшие требования предъявляются к его носителю. А, разочаровавшись, византийцы довольно легко и нередко безжалостно отклоняли «ошибочную» фигуру, надеясь в следующем претенденте найти «настоящего» царя.

Итак, подытожим: идея царской власти допускала «многоцарствие», передача власти по наследственной линии (причем наследниками престола могли быть и женщины) шла рука об руку с «легитимным узурпаторством», а правоспособность императора и само его существование почти всегда зависели от того, насколько он православен и в какой степени соответствует идеалу Римского императора, который возвышался над ним и закреплен в народном сознании. В свою очередь эта удивительная по своей органичности идея царского служения постоянно варьировалась в зависимости от конкретных обстоятельств и допускала невообразимое количество форм, интерпретаций и правовых обоснований. И никогда не закреплялись письменно, всякий раз оставляя место для правового творчества на основе освященного древностью обычая.

Приведем некоторые характерные примеры из более ранних времен. После смерти императора св. Феодосия II Младшего его старшая сестра св. Пульхерия, тогда уже единоличная правительница, избрала своим супругом св. Маркиана, который и был венчан на царство[698].

Император Зенон, бывший мужем св. Ариадны, дочери императора св. Льва I Старшего, не оставившего наследника по мужской линии, получил власть от сына Льва II Младшего, которого дед поставил царем[699]. После венчания на царство Лев II Младший, т.е. несовершеннолетний сын (!), объявил отца соправителем, и после его смерти Зенон остался единственным легитимным императором[700].

Примечательно, что царица св. Ариадна получила статус августы (императрицы) не по отцовой линии, а по мужу, как жена императора Зенона. И после его смерти, как законная императрица, она привела к трону своего нового супруга, оставшегося в истории под именем Анастасия I[701]. Понятно тем не менее, что его избрание стало возможным только при условии последующего бракосочетания с августой, чем и обеспечивалось преемство власти. С другой стороны, сам по себе факт женитьбы императрицы на Анастасии еще не означал со всей определенностью безусловного признания за ним права на императорский титул. Необходимо было именно сочетание двух указанных форм для того, чтобы Византия признала Анастасия легитимным императором.

В истории без труда отыщутся и другие примеры, подтверждающие тот факт, что византийцам вовсе не были чужды понятия наследственности власти. Однако наличие наследников не мешало при необходимости предоставлять трон иным лицам, соблюдая при этом династические права юных царевичей и царевен. Достаточно напомнить, что сохранили свои права на престол представители Македонской династии – младенцы Василий II Болгаробойца и Константин VIII во времена царствования «взрослых» императоров св. Никифора II Фоки и Иоанна I Цимисхия. А также Иоанн V Палеолог во время правления императора Иоанна VI Кантакузена, который во время венчания заявил, что через 10 лет добровольно сложит с себя царский сан.

Другой пример приводит современник императора Алексея I Комнина, его родственник и государственный деятель Никифор Вриенний. Когда императорский трон захватил Никифор III Вотаниат, Алексей Комнин, посчитав, что нарушены законные права наследника – Константина Порфирородного, брата свергнутого царя Михаила VII Дуки Парапинака, предложил Никифору признать Константина соправителем, а по достижении совершеннолетнего возраста передать тому единоличную власть[702]. И хотя Вотаниат отказался следовать этому совету, предложение Комнина ни в чем не противоречило устоявшимся традициям. Примечательно, что во всех приведенных примерах речь шла о временном, т.е. до достижения наследником совершеннолетия, замещении трона.

Юный отрок Иоанн IV Ласкарис признавался наследным принцем при уже коронованном императоре, что и подвигло Михаила VIII Палеолога на ослепление ребенка. По крайней мере, историк совершенно недвусмысленно говорит о реальных причинах этого зверского поступка со стороны царя[703].

Но, пожалуй, наиболее неожиданно и разносторонне вопрос о легитимности власти тех или иных императоров проявился при дочерях Константина VIII – порфирородных Зои и Феодоры. Напомним, что через права порфирородной Зои новыми императорами один за другими становились Роман III Аргир, Михаил IV Пафлогон, Михаил V Калафат, Константин IX Мономах. Затем, после смерти сестры, императорскую корону приняла Феодора, передавшая ее своему номинальному мужу Михаилу VI Стратиотику. Справедливо полагают, что воля Зои меньше всего значила в этих обстоятельствах, и она понимала необходимость покоряться событиям[704].

Эта история открывает много интересных особенностей. Как оказалось, отвергнутые, слабые женщины, даже насильственно постриженные в монахини (Зоя), оказывались необходимыми, когда речь заходила о легитимности посягавших на трон лиц. Очевидно, что с точки зрения византийского монархического правосознания далеко не всякий имел право вступить на престол. И Роман III Аргир, и Константин IX Мономах при всем блеске их родов, не говоря уже о Пафлогоне и Калафате, не могли стать легитимными царями, если бы не слава Македонской династии, простиравшейся над ними, и браки с царственной женой. Исключительно Зоя, а впоследствии Феодора являлись источником власти этих мужей[705].

Иначе говоря, сам по себе, без царственных сестер ни один из этих императоров ничего не значил. Вместе с тем и сестры являлись, скорее, лишь носителями образа императорской власти, но представляли весьма слабые в политическом отношении фигуры, не обладавшие никакими реальными полномочиями.

Впоследствии, после смерти императора Константина X Дуки, его вдова императрица Евдокия, царствовавшая со своими сыновьями Михаилом, Андроником и Константином, пошла на сходную жертву. Как патриотка, здравомыслящий политик и заботливая мать, она вышла замуж за Романа IV Диогена, вследствие чего ее новый муж получил статус императора. «Таким образом перешло к Роману Ромейское царство», – пишет историк[706].

Вместе с тем, поскольку отсутствовали четко сформулированные правила преемственности, император не считал себя связанным какимилибо обязательными формами. Как полновластный владыка и православный христианин, готовясь к смерти и подготавливая передачу власти, император, как правило, исходил не из общих соображений и формальных прав на престол прямых наследников. Очень часто выбор царей останавливался на лицах, чья энергия, деловые качества и умение владеть собой оказывались выше, чем у очевидных претендентов в цари. Например, Иоанн II Комнин передал свою власть не старшему сыну Исааку, а младшему Мануилу, исходя из превосходных качеств последнего[707].

После того как Андроник отказался выкупить своего отца Иоанна V Палеолога из венецианского плена, василевс назначил своим преемником другого сына – будущего императора св. Мануила II Палеолога[708].

Впрочем, император мог передать власть не старшему сыну и даже вообще не сыну, а дальнему родственнику или «постороннему» человеку. Так, например, поступил Исаак I Комнин, передавший императорскую власть не сыну – на чем настаивала его жена Анна Далассина и родственники, а Константину X Дуке[709].

Слабый политик император Феодосий III уступил императорский венец Льву III Исавру[710]. Хотя и вынужденно, но тем не менее Михаил I Рангаве отказался от трона в пользу совершенно постороннего для себя с точки зрения родства человека – Льва V Армянина. Андроник II Палеолог намечал передачу власти внуку по линии умершего старшего сына, царя и соправителя Михаила IX Палеолога – Андронику III Младшему[711]. Со временем, после многих трагичных событий, императором действительно стал Андроник III Младший, а права на трон сына императора от первого брака – Константина практически не учитывались.

Помимо передачи императорского титула наследственным путем в истории Византии найдется немало ситуаций, когда власть переходила либо вследствие заговоров, либо после «смутных времен». К этой группе императоров можно отнести, например, Михаила II Травла, Иоанна I Цимисхия, Леонтия I, Анастасия II, Василия I Македонянина, Никифора III Вотаниата, Алексея I Комнина, Ираклия I Великого, Алексея III Ангела Комнина и Алексея V Дуку Мурцуфла. Многие из этой группы императоров стали настоящими спасителями отечества, и их царствование можно отнести к самым благоприятным и процветающим периодам существования Византии.

Когда не оставалось ни прямых наследников, ни даже вдов, через которых Византия могла получить законного правителя, когда, короче говоря, отсутствовали обычные способы передачи власти, Церковь, сенат, аристократия и армия (вне зависимости от того, кто именно был инициатором такого предложения) сами останавливали выбор на конкретном лице. Например, так были избраны на престол Юстин I, св. Лев I Старший, Феодор I Ласкарис. Как видим, таких случаев было относительно немного. Интересно, что Никейский император Феодор I Ласкарис, избранный синодом еще в осажденном крестоносцами Константинополе, не был признан в своем сане в Никее. Видимо, потому что в его избрании не участвовала армия и народ. И спустя некоторое время ему пришлось заново венчаться на царство.

Но было бы совершенно безосновательно полагать, что вошедший таким путем на трон император считал себя связанным «народной волей». Он был обязан руководствоваться православными догматами и канонами, римскими законами, «общим благом» и иными, вытекающими из данных основ православной византийской государственности принципами и традициями. И было бы наивным полагать, будто императоры являлись лишь слепыми орудиями той или иной политической партии. На самом деле император не считал себя связанным кругом ближайших лиц, даже если им был обязан императорским троном. Этой независимости императоров способствовали и монархические традиции Церкви, и соответственно народное правосознание.

Лишь однажды, пожалуй, зашла речь о «выборной монархии», имеющей, правда, черты аристократической феодальной республики. Это произошло в эпоху Никейской империи, когда Михаил VIII Палеолог честолюбиво рвался к власти. Тогда, в обоснование своего клятвопреступления перед покойным государем Феодором II Ласкарисом, которому и сам Палеолог, и аристократы давали клятву о верности сыну – Иоанну IV Ласкарису, пришлось выдумать «теоретическую основу», необходимую для возвышения Михаила и его помазания в цари. Но уже вскоре после того, как цель была достигнута, Палеолог, по словам историка, думал уже только о том, как обеспечить единоличность своей власти и ее передачу сыну – Андронику II Палеологу[712].

VII. Император Андроник III Младший Палеолог (1328—1341)

Глава 1. Приобретения на Западе, потери в Малой Азии

Андроник III Младший Палеолог родился в 1296 г. Любимец деда, он получил хорошее образование и вел образ жизни, подобающий царевичам. Правда, иногда слишком вольный, что вызывало известную тревогу отца и деда. В 1318 г. царь Андроник II Старший женил своего внука на германке Ирине Брауншвейгской (1293—1324), но этот брак был недолгим: супруга Андроника III Младшего умерла, не оставив ему детей. Вскоре после этого василевс женился на Анне Савойской (1326—1359), дочери графа Амадея V Савойского (1285—1325), и этот союз подарит Византии наследника престола.

По многочисленным свидетельствам, повзрослев, Андроник III Палеолог сохранил тягу к роскоши и богатству, мало интересуясь реальными возможностями государственной казны. Его страстью являлась охота, а потому тысяча охотничьих собак и соколов заполнили постройки у царского дворца. На них шли громадные деньги, которым можно было бы найти более достойное применение.

Но, пожалуй, это – единственный крупный недостаток царя. Все отмечают, что он был приятен лицом, добродушен и мягок по характеру. Рассудительный человек, василевс не любил советов и предпочитал принимать решения в одиночестве. Говорят, что Андроник III Палеолог вообще не любил вокруг себя ненужного ажиотажа и старался оставаться в одиночестве. Отважный человек, император не боялся за свою жизнь, справедливо полагая, что она находится в руках Бога. В его царствование любой заявитель без труда мог пройти во дворец с жалобой к царю и предстать непосредственно перед самодержцем.

Император вовсе не был праздным сибаритом, но отважным воином и умелым полководцем. Не было ни одного года, когда бы Андроник III не надевал воинских доспехов. Участвуя в десятках битв и сражений, он проявлял личное мужество и был многократно ранен. Даже на монетах, имевших хождение в годы его царствования, император изображен в доспехах – наглядное свидетельство характера и образа жизни царя. При погребении Андроника III Палеолога один оратор так подвел итог его жизни: «Он не разбирал ни лета, ни осени в своих походах. Он был выше времен года и стихий: зимнюю пору он находил для себя летним зноем, недостаток – изобилием, бодрствование – сном. Вместо отдохновения он прибавлял труды к трудам и подвиги к подвигам, переходя то с суши на море, то с моря на сушу»[713].

Взойдя на трон при помощи фракийской и македонской аристократии и содействия дворцовых кругов, Андроник III Палеолог оказался заложником своих союзников. Его товарищ и друг великий доместик Иоанн Кантакузен, много сделавший для успеха «феодальной революции», по одному справедливому замечанию, был не просто фаворитом, а руководителем царя. Его богатство было таковым, что зачастую именно он содержал за свой счет царскую армию и императорский двор. Мать Иоанна Кантакузена Феодора, урожденная Палеолог, затмила пышностью своего дворца императрицумать Марию, а сам великий доместик принимал иностранные посольства, решал практически все вопросы государственного и церковного управления, включая объявление войны и заключение мира, и даже подписывал документы пурпурными чернилами – до сих пор исключительная прерогатива Римского царя[714].

Но в целом воцарение Андроника III Младшего принесло Византии желанное спокойствие, а за ним – благосостояние. Иссякли внутренние раздоры, и прекратились репрессии и страх попасть в тюрьму. Появились излишки продовольствия – уже забытое в Константинополе явление, и новое Византийское правительство, состоявшее из молодых, честолюбивых и воинственных мужчин, не лишенных патриотизма и любви к отечеству, запальчиво полагало, что ему удастся без труда справиться с теми трудностями, какие были не по силам престарелому Андронику II Старшему.

Внешнее положение Византии оставалось практически в том же положении, что и при предыдущем царствовании. Наиболее опасными врагами считались сербы, мечтавшие подчинить себе Болгарию и выйти на Константинополь, и турки, малопомалу прибравшие к своим рукам почти все византийские владения в Малой Азии. Как всегда, приходилось помнить о латинской угрозе, но Римские папы, пребывавшие в «Авиньонском пленении» (об этом мы рассказали в отдельном приложении), уже не являлись центрами европейской дипломатии и глашатаями Запада, у них возникли свои проблемы.

С учетом изложенного, императору Андронику III Младшему пришлось бороться, как и многим его предшественникам по трону, на два фронта. Но удивительно, что распределение внутренней нагрузки на армию было далеко не равномерным – царское окружение довольно спокойно относилось к победам турецкого оружия в Малой Азии и прилагало все силы, чтобы отстоять балканские владения. Столь удивительно равнодушное отношение к положению дел в Малой Азии вполне объяснимо. Вопервых, честолюбивые молодые люди брезговали сражаться с варварамиосманами, едва вышедшими из полудикого состояния. Насколько благороднее казались победы, завоеванные в битвах с латинянами или даже с уже просвещенными сербами! Кроме того, нельзя забывать, что главные движущие фигуры политического олимпа – Кантакузены и Палеологи, имели владения во Фракии и Македонии, и им хотелось не столько обеспечить интересы Византийского государства, сколько сохранить собственное имущество.

Поэтому дела в Малой Азии быстро пришли в запустение. Турки довольно активно ассимилировали местное греческое население, и многие византийцы принимали Ислам, надеясь облегчить свое положение при новых правителях. Пограничная территория почти не защищалась, и последние очаги обороны в лице мужественных акритов пали вследствие отсутствия какойлибо поддержки со стороны Константинополя. Как следствие, акриты, мало отличавшиеся по образу жизни от османов, переходили к ним на службу.

Едва ли Андроник III не считал турецкую опасность менее актуальной – после скорого взятия Никеи османы стояли на расстоянии нескольких дневных переходов от Константинополя. Другое дело, что, неоднократно договариваясь с мусульманами о мире, царь, повидимому, полагал, что сумеет без большого труда в любой момент навязать османам мирный договор. Тем более что среди турецких племен существовала серьезная конкуренция, и в то время казалось невероятным, что султану Осману удастся объединить соотечественников под своей властью.

Видимо, василевсу и в голову не могло прийти, что когданибудь османы додумаются до того, чтобы захватить Константинополь и сделать Римскую империю турецкой. Напротив, дипломатическая практика показала, что многие западные государства демонстрировали именно такие мотивы. А потому западная угроза казалось несравнимо опаснее восточной.

В центре внимания двора Андроника III Младшего попрежнему находились Северная Греция, Македония и Фракия, которым угрожала серьезная опасность со стороны Сербии. Однако даже здесь Византийское правительство, почти лишенное средств и солдат, не сумело подготовить плановую наступательную политику. Хотя имело определенные локальные успехи, демонстрирующие остатки былой мощи ромейского оружия.

Едва прошел месяц после начала единоличного правления нового императора, как Болгарский царь Михаил III сделал набег на пограничные области, поставив перед собой задачей занять Адрианополь и Дидимотих. Но у Дидимотиха болгары потерпели поражение от византийцев, которыми командовал царь; пришлось отступать[715].

Однако в 1329 г. болгары повторили нападение. Император Андроник III срочно выдвинулся с войском им наперерез и из Адрианополя направил Михаилу послание, в котором потребовал объяснений. В ответ Болгарский царь угрожающе заметил, что без его помощи Палеолог никогда не смог бы стать императором и победить царственного деда, а потому потребовал крупной суммы денег в качестве оплаты своих услуг. Но казна была пуста, да и Андроник III Младший предпочитал в подобных случаях решительную битву дипломатическим переговорам. Неизвестно, чем бы закончился этот конфликт, но матьцарица Мария, приходившаяся одновременно тещей царю болгар по дочери, вступила с Михаилом в самостоятельные переговоры и договорилась об отступных; мир был заключен[716].

Вслед за этим императору пришлось все же срочно направляться в Малую Азию, где активничали турки. В 1329 г. османы уже обложили Никею, и Андроник III, надеясь найти себе союзников в среде сельджуков, недовольных усилением потомков Османа, направился в Кизик и Пиги, где заключил договор с эмиром племени Караси. После этого он вернулся в столицу и в спешном порядке выступил навстречу османам с 2 тысячами тяжелой кавалерии и многочисленным ополчением, увы, совершенно небоеспособным. В горах Пелекана у Филокрены им противостояло 8 тысяч османов – грозное и закаленное войско, находящееся под командованием АлаадДина, брата султана Орхана (1324—1362), сына покойного султана Османа.

Надо сказать, этот гениальный полководец, своей мыслью опередивший время, в котором жил, начал формировать для братасултана постоянную армию. В первую очередь благодаря прославленному дервишу ХаджхиБегташу были созданы корпуса янычар из детей христиан, насильственно переведенных в Ислам. Затем были сформированы отряды кавалерии численностью до 16 тысяч всадников, находившихся на содержании Османа. Так что византийцам противостояли прекрасно подготовленные профессиональные воины[717].

Сражение началось 10 июня 1329 г. совершенно произвольно – болгарский отряд из состава византийской армии без всякого приказа ввязался в перестрелку, но вскоре был вынужден отступать. В ромейском войске произошло смятение, чем решили воспользоваться турки, перешедшие в наступление; сражение началось. Царь и Иоанн Кантакузен мужественно сражались, и Андроник III едва не погиб, получив тяжелую рану. Но бой еще продолжался, и результат его мог быть любым, когда дело решил нелепый случай. Оруженосцы увезли раненого императора в близлежащий город Филокрену, чтобы там обработать рану на теле царя, но войско решило, что Андроник II по иным причинам покинул поле боя, а потому «героически» бросилось бежать.

Следствием этого поражения стала сдача в 1330 г. Никеи, гарнизон которой был совершенно истощен голодом. Жители спешно бежали в Константинополь, увозя с собой святыни Православия и захватив мощи св. Антонины и св. Феодоты, понимая, что едва ли им придется вернуться на родину, захваченную мусульманами. Плодородная Вифиния оказалась в руках османов, получивших теперь доступ к малоазиатским пригородам Константинополя[718].

Уже тогда у османов возникли далеко идущие планы. Но, не желая раскрывать их, вынужденный решать проблемы с остальными турецкими племенами, не желавшими подчиняться ему, султан Орхан не стал продолжать поход против византийцев. Был заключен мирный договор, в соответствии с которым туркиосманы обязались не нападать за земли Византийской империи. Видимо, эта неудача, соединенная с внешней легкостью формирования мирных инициатив, окончательно отвратила сердце царя от проблем Малой Азии. За все время своего правления он практически ни разу более не предпримет ни одного сухопутного похода против османов, хотя с завидным упорством будет изыскивать средства и солдат для войны на Балканах.

Используя выпавшую передышку, Андроник III деятельно попытался стабилизировать ситуацию в государстве. Желая внести успокоение в общество, он настоял на том, чтобы патриарх Исаия снял церковное отлучение со всех сторонников своего царственного деда. Но столичный архиерей и в этом случае поступил посвоему. Облекшись в праздничные одежды, он с амвона Храма Святой Софии провозгласил разрешение мирянам, но епископов и иереев не простил.

По совету Кантакузена Андроник III Младший решил также довести до конца дело своего предшественника и создал так называемый «Царский суд», состоящий из 4 человек, из которых двое являлись светскими лицами, один был клириком, а четвертый – епископом. Это был своего рода интерпретированный вариант «Вселенского суда» императора Андроника II Старшего. Этим лицам, в честности и неподкупности которых император был уверен, царь в Храме Святой Софии даровал право суда, дав, по образному выражению современника, им Евангелие и меч для восстановления справедливости. Предваряя соблазны, Андроник III Палеолог предоставил каждому из них большое имение и хороший годовой доход, чтобы судьи ни в чем не нуждались[719].

Вновь созданному органу были подчинены судебные учреждения всех оставшихся областей Византийской империи. Приговоры и решения «Царских судей ромеев» считались окончательными и обжалованию более не подлежали[720].

Организации «Царского суда» император посвятил три закона, в которых объяснил мотивы своего решения и указал способы обеспечения безопасности и неподкупности судей. Царь подробно разъяснил, что любые попытки давления на судей или даже на их детей – наказуемы, хотя бы они случались даже после смерти судей. Во втором законе василевс еще раз закрепил то правило, что юрисдикции «Вселенского» или «Царского суда» подчинены все дела, если истец заявит о передаче дел на его рассмотрение. Даже если второй стороной являются лица, стоящие на верхушке государственного управления. Наконец, третий правовой акт был посвящен некоторым процедурным вопросам – немаловажное обстоятельство. Зная, с каким пиететом византийцы относились к внешним формам, мы поймем, почему данный эдикт императора важен для авторитета «Вселенских судей».

«Так как царство мое определило и постановило, чтобы все приближенные его архонты и прочие высшие и низшие архонты царства, равно как и все другие, подчиненные царству моему, судились по делам, какие имеют, у “Вселенских судей” ромеев и принимали относительно их постановление, как они рассудят и решат, то царство мое посредством настоящего указа определяет, что те из таковых архонтов, которые судятся этими кафолическими судьями ромеев, рассказывали о своих делах стоя»[721].

В свою очередь судьи давали клятву следующего содержания: «Поставленный Святейшей Божьей Церковью и нашим державным и святым владыкой и императором в звание Вселенского судьи всех ромеев, я обязуюсь посредством этого письменного обещания судить перед Богом все распри, которые будут мне представлены, в меру моего разумения и моих сил по справедливости. Ничто не заставит меня уклониться с пути, который представляется мне правильным, – ни страх, ни всякое чувство. Но я со всецелой правдой и справедливостью буду исполнять эти важные обязанности, производя суд лишь сообразно с тем, что мне представляется правильным»[722].

Правда, нравы уже пали так низко, что через несколько лет императору пришлось в Храме Святой Софии объявить о приеме жалоб на самих «Царских судей», и таких оказалось великое множество. Константинопольцы жаловались на мздоимство и лицеприятие судей, забывших слова клятвы. Из 4 судей только один (!) оказался невиновен в получение взяток. Остальные из опасения, что греки разорвут их на улице, публично пообещали вернуть все, принятое ими при исполнении своих обязанностей[723]. Правда, и после этого конфуза «Вселенский суд» не был расформирован и существовал вплоть до падения Константинополя.

В этот момент времени сказалось ослабление царской власти, обессиленной феодальной аристократией. В декабре 1329 г., после бани, Андроник III Палеолог имел неосторожность выскочить на мороз и тяжело заболел. Все его тело окоченело и как бы омертвело, дыхания почти не было. Усилия врачей казались напрасными, и тогда император потребовал постричь себя в монахи и в качестве последнего завещания приказал освободить из темницы деспота Константина, своего дядю, Феодора Метохита и других политических узников.

Приготовляясь к смерти, он оставил завещание в пользу царицы Анны Савойской и своего еще не родившегося сына, а регентом определил могущественного Иоанна Кантакузена. Но ни об Андронике II Старшем, все еще живом, ни о материцарице Марии в завещании не было сказано ни единого слова. Всем стало ясно, что содержание завещания продиктовано царю самим Иоанном Кантакузеном, сформировавшим уже собственную политическую партию. По его настоянию наш старый знакомый Сиргианн, пребывавший в темнице, был выпущен на свободу и даже получил должность правителя Фессалоник.

По счастью, Андроник III внезапно исцелился водой из Живоносного Источника Богородицы и вновь взял власть в свои руки. Власть, впрочем, весьма и весьма ограниченную в действительности: опасаясь с того времени Иоанна Кантакузена, он не смел ничего предпринять против всесильного сановника[724]. Влекомый могущественными аристократами, во главе которых стоял великий доместик, император при всем желании не мог уклониться от пути, по которому его вели.

Как раз в это время разгоралась Сербскоболгарская война: Сербский король Стефан III Урош (1322—1331) горел жаждой мщения за свою сестру, которую Болгарский царь Михаил III бросил и вслед за тем женился на другой женщине. Опасаясь сербского наступления, Михаил III направил предложение Андронику III вторгнуться весной 1330 г. в земли врага, и получил искомое согласие. Союзники рассчитывали полностью разгромить юное Сербское государство, и Болгарский царь даже хвастал, что поставит свой престол на сербских землях. К болгарам примкнули валахи или «черные татары», как их называли в то время. С точки зрения интересов Византии это было едва ли разумно – до сих пор сербы честно исполняли условия мирного договора[725].

Будто позабыв о том, что турки уже стоят в Никомидии, василевс вместе с Кантакузеном двинулся в поход. Император расположился с армией в Пелагонии, в области Македонии, ожидая известий о начале движения болгарской армии. Там, как рассказывают, 16 июля 1330 г. его армию застало солнечное затмение – если это и было предзнаменование, то восприняли его все крайне негативно. Как вскоре выяснилось, в сражении между болгарами и сербами, к которому Адроник III так и не успел, успех сопутствовал Стефану III Урошу. При помощи наемной германской рыцарской кавалерии он полностью разбил болгарское войско, а самого царя Михаила III смертельно ранил; на третий день Михаил скончался. После получения известий об этом Андроник III благоразумно вернулся в Константинополь[726].

При всех перипетиях 1330 г. принес византийцам и некоторые звучные успехи. Император в спешном порядке создал небольшой флот, и осенью 1330 г. новые корабли вместе с судами правителя Кикландских островов, союзника Византии, двинулись к Хиосу. Победа была быстрой и решительной – византийцы овладели островом, а его правителя Мартина взяли в плен и в оковах доставили в Константинополь. Благодаря этому авторитет Византийской империи был восстановлен среди турецких племен сарухан и ментеше.

Но на Балканах ситуация складывалась не в пользу греков. Недавний успех в войне с болгарами прибавил сербам силы, но внезапно смерть забрала себе Стефана III Уроша. По упорным слухам, его сын, Стефан IV Душан (1331—1354), опасаясь, что дети отца от второго брака могут наследовать корону, устроил заговор, отправив венценосца в темницу, где того и задушили. Однако смена лиц на престоле не остановила наступательный порыв сербов. Новый король, деятельный и честолюбивый молодой человек, за годы своего правления поднявший авторитет своего отечества на невероятную высоту, не собирался тратить время на мирные переговоры. Вскоре его войско вторглось в византийские пределы и захватило территорию до Стримона и Амфиополя, а также город Струммицу. Попутно Стефан IV завязал добрые отношения с Венецией и даже стал ее почетным гражданином – признак блестящих дипломатических способностей нового Сербского короля[727].

Но и Андроник III не собирался уступать в войне за «болгарское наследство», прекрасно понимая, что после оккупации Болгарии сербы двинутся на Фракию и Константинополь. Весной следующего года он вторгся в пределы Болгарии и овладел городами Эма и Месимврий. А в 1331 г. власть в стране захватил двоюродный брат покойного Михаила III Иван Александр (1331—1365), ставший новым царем Болгарии.

С его воцарением внешняя картина внезапно резко изменилась: вместо «куска торта» Болгария стала мощной военной силой и из союзника Византии в одночасье превратилась в ее врага. К удивлению, Иван Александр оказался способным организатором и полководцем. Он призвал на помощь половцев и с их помощью отбил нападение византийцев на свои владения. И в это же время удачно решил свои внешнеполитические проблемы, предложив свою сестру Елену (? – 1374) Стефану IV Душану; свадьба состоялась на Пасху 1332 г. Теперь сербы уже не являлись врагами Болгарии, и положение Византийской империи стало угрожающим. Не греки, а сербы совместно с болгарами начали охоту за Македонией и Албанией. Их натиск был так силен, что в течение 3 лет они овладели этими территориями, захватив города Охриду, Прилеп, Касторию, Струммицу, Хлерин, Железнец[728].

Летом 1332 г. царица Анна Савойская родила Андронику III Палеологу наследника престола Иоанна Палеолога. Обрадованный отец немедленно приехал в Дидимотих, где располагалась его семья, и сменил траурные одежды, носимые по смерти царственного деда, на праздничные одеяния. В честь рождения сына были организованы торжественные мероприятия, завершившиеся турнирами – западные привычки все сильнее входили в военную культуру Византии. А потом император отправился в Болгарию и без объявления войны напал на ее области.

Болгарский царь Иван Александр отправил к царю посольство, не вполне искренне недоумевая – зачем христианам воевать друг с другом, когда рядом столько неверных? На это василевс ответил ему, что по справедливости болгарин обязан вернуть Византии 50 крепостей, возведенных ромеями в царствование императора Андроника II Старшего у города Эма. В принципе василевс был прав, но его правда не была подкреплена силой. В ответ Иван Александр собрал 8тысячное войско, состоящее большей частью из половцев, и быстрым маршем отправился к крепости Русокастра, близ которой располагался василевс.

Его появление оказалось совершенно неожиданным для Андроника Младшего, который располагал не более 3 тысяч солдат. Отступать было невозможно, и тогда император собрал боевых товарищей для битвы. «Подумайте, друзья, – начал он свою речь, обращенную к войску, – что мы воюем на чужой земле, вдалеке от отечества. Мы не имеем у себя союзных городов, которые бы помогли нам ныне в этой битве, да ниоткуда не можем добыть себе войска даже за деньги. Будем же биться так, как будто бы было уже решено нам сегодня умереть и вместе с сегодняшним солнцем закатиться. Сделаем свидетелями наших мужественных и доблестных подвигов эту вражескую землю!»[729]

Началась битва, в которой византийцы мужественно бились с болгарами, и царь вместе с великим доместиком Иоанном Кантакузеном и Иоанном Палеологом, сыном Константина Порфирородного Палеолога, находились в первых рядах. Но перевес в силах болгар был настолько велик, что в конце концов византийцы дрогнули и оставили позиции. Довольно организованно они смогли отступить к крепости Русокастра и укрепились в ней. Но в крепости отсутствовал подножный корм и продовольствие, а потому положение византийцев и самого Андроника III быстро стало безнадежным. Жители Месемврии, узнав о поражении греков, тут же перебили ромейский гарнизон, а вслед за ними так же поступили остальные крепости у Эма. Спасло Андроника III Младшего врожденное благородство Болгарского царя, направившего императору уведомление о дружбе и совет в следующий раз быть осторожнее[730].

Андроник III вернулся домой, желая скорейшим образом восстановить свою репутацию и взять управление государством в свои руки. Но он все более и более попадал под влияние Кантакузена. Мудрый великий доместик не пытался занять царский трон, прекрасно понимая, сколько недоброжелателей в этом случае встанут на его пути. Однако и не собирался оставлять пост первого человека в Империи, предрешавшего ее судьбу. Постепенно одна за другой уходили со сцены истории крупные политические фигуры: Андроник II Старший Палеолог, Феодор Метохит, деспот Константин Палеолог, царицамать Мария (в иночестве Ксения) и деспот Димитрий – сын Андроника II Палеолога[731].

В их отсутствие великий доместик Иоанн Кантакузен стал настоящим хозяином положения. Он самостоятельно проводил внешнюю политику государства и даже завел личные дипломатические отношения с туркамисельджуками племен айдин и сарухан, надеясь на их помощь в случае обострения отношений с семейством Палеологов. Иоанн также рассчитывал привлечь дружественных ему турок для борьбы с латинянами на территории Восточного Архипелага.

Более того, по настоянию Кантакузена царь фактически расправился со многими его недоброжелателями и противниками. Одним из них был Сиргианн, которого по обвинению в государственном заговоре сослали, но который по дороге ухитрился бежать к сербам. Он стал настолько опасен, что василевс всерьез опасался перспективы похода Сиргианна с сербами на столицу. И действительно, с наступлением весны 1334 г. Сиргианн разослал тайные письма по всем областям Византийской империи, обещая своим союзникам богатые денежные подарки, земельные участки и высокие титулы. Его деятельность имела большой успех, и многие сановники втайне решили поддержать Сиргианна. Андронику III пришлось вновь надевать боевые доспехи и отправляться с войском в Македонию, надеясь своим присутствием укрепить верность местных граждан. А вместо себя в столице царь оставил Иоанна Калеку (1334—1347), которого сделал новым Константинопольским патриархом. Ему же он вверил судьбу своей супругицарицы и сына, поручая взять на себя обязанности регента, если, не дай Бог, на войне с ним чтолибо случится[732].

Положение и в самом деле было очень опасным: Сиргианн со своей армией направился к Фессалоникам, за ним продвигалось сербское войско во главе с королем. Только благодаря хитрости некоего Сфрандзи Палеолога, сумевшего заманить Сиргианна в ловушку и убить, опасность была нейтрализована. После этого Сербский король согласился заключить мирный договор и, приняв от императора подарки, удалился домой.

Угроза сербского вторжения на миг утратила свою актуальность. Но тут о себе дали знать другие недоброжелатели. В 1334 г. в Константинополь прибыли легаты Римского папы Иоанна XXII (1316—1334) – Франциск де Камерино, архиепископ Босфорский, и Рикард, епископ Херсонский. Формально им было поручено провести переговоры о перспективах воссоединении Церквей. И патриарх даже устроил совещание, на котором живо обсуждался вопрос о возможном публичном диспуте[733].

Но это была не единственная задача посольства. Угроза турецких грабежей на торговых путях, лежащих близ островов Малой Азии, начала сильно беспокоить Западную Европу. Зная о попытках Андроника III Палеолога привлечь на свою сторону отдельные сельджукские племена, латиняне полагали, будто византийцы активно поощряют это пиратство. Венеция даже решила инициировать новый Крестовый поход, в который следовало вовлечь Византию – полагали, что таким способом союз греков и турок будет разрушен. И под влиянием опасности Римский папа согласился пойти на союз со «схизматиками».

Он был не одинок: эта угроза занимала и Французского короля. По инициативе Филиппа VI Валуа (1328—1350) при содействии Венеции в 1332 г. была организована «конференция», получившая благословение папы Иоанна XXII. После нее папские легаты, проведя тайные переговоры с императором, предложили присоединиться к «конференции». Однако их предложение, которое огласили легаты при встрече с царем, едва ли было выгодно Византии. Василевс совершенно не горел желанием вступать в этот сомнительный во всех отношениях союз, где он оказывался на переднем фронте войны с турками без какихлибо твердых гарантий о помощи со стороны Запада.

Но была одна проблема – фактически латиняне поставили ультиматум: либо царь начнет вместе с ними воевать с турками, либо латиняне нападут на Византию. Делать было нечего, и василевс дал согласие на войну с сарацинами. В 1335 г. в Авиньоне был заключен соответствующий договор между папой и Андроником III, к которому помимо Франции и Неаполя примкнул и дальний потомок Энрико Дандоло Наксосский дука (герцог) Никколо I Санудо (1323—1341), чьи владения наиболее сильно страдали от грабежей турок.

Но казна была пуста, и чтобы найти средства для ремонта и строительства новых кораблей, царь отправил сборщиков налогов в Македонию и Фракию. Ценой неимоверных усилий корабли были спущены на воду уже следующей весной, но латинские союзники, занятые собственными делами, никакой активности не проявляли. Да и вообще, как вскоре выяснится, все их благие начинания не получили почти никакой практической реализации. Более того, сам по себе факт союза Византии с Римским понтификом и Венецией вызвал глухое недовольство Генуи.

Генуэзцы не безосновательно опасались утратить свою торговую монополию и льготы, и при их негласной помощи родосские рыцари в 1336 г. решили захватить богатый остров Метилену. В ответ император заставил срыть укрепления в Перу и с сильным флотом в количестве 84 боевых кораблей вместе с Кантакузеном отправился к Метилене. Им активно помогали сельджуки, при помощи которых остров со всеми городами вновь перешел во власть Византии[734]. Так, вместо войны вместе с византийцами против сельджуков латиняне спровоцировали военные действия Византии совместно с сельджуками против себя. «Замечательный» успех дипломатии западноевропейских христиан!

Перманентная война, занимавшая все мысли императора, осложнялась еще и тем, что в самом Константинополе не было спокойствия. Как и его дед, Андроник III Палеолог был вынужден постоянно считаться с аристократической оппозицией, куда входило множество лиц, связанных родством с царской династией. Пока василевс находился с флотом на войне, в Константинополе завязался заговор молодых аристократов, желавших убить царицу Анну Савойскую, царевича Иоанна, а затем захватить власть в свои руки. По счастью, эта тайна оказалась доступной матери Иоанна Кантакузена Феодоре Палеолог. Объединившись с Анной Савойской, она быстро подавила заговор. Когда зимой 1337 г. царь вернулся в столицу, началось следствие. Император вызывал к себе поодиночке заговорщиков и добился того, что те раскрыли все детали заговора и обвинили друг друга. Выяснилось, что к заговору были причастны самые близкие василевсу лица.

Завершив судебное следствие, Андроник III Палеолог вышел к народу и произнес трогательную речь. «Люди, самые близкие мне по крови, видя, как я ради всего римского народа и их самих, нежившихся дома, скитался далеко от отечества и подвергал себя опасности на суше и на море, притом среди зимы и стужи, – меня они не пожалели, не подумали чемнибудь утешить мою жестоко страдающую душу, но, заглушив в себе всякое чувство справедливости, подняли оружие на мою голову. Они все сделали, сколько от них зависело, чтобы обагрить землю кровью моей, моей супруги и моих детей. Ниспровергнуты уставы Церкви Божьей! Ниспровергнуты опоры Римского государства!» Все ожидали суровых приговоров, но, к изумлению константинопольцев, император простил почти всех заговорщиков, заключив в тюрьму только двоих из них[735].

Впрочем, возможно, что мягкость наказания была обусловлена не только добротой царя, но и сильнейшим нажимом родственников и придворных сановников, чьи знакомые, друзья, братья и племянники оказались в числе заговорщиков. И император просто не осмелился воевать со всей знатью, уступив их просьбам. В очередной раз Андроник III Палеолог убедился, что у него есть только один верный и преданный друг – великий доместик Иоанн Кантакузен. Но и тот, конечно, имел собственные виды на будущее.

Едва покончили с внутренней смутой, как возникла страшная угроза татарского нашествия. Правители фракийских областей, только что внесшие деньги на строительство флота, решили не уплачивать татарам ежегодной дани, и те кроваво напомнили о себе. С наступлением весны множество степняков, переправившись через Истр, вторглись во Фракию и, встретившись у Геллеспонта с туркамиосманами, напали на них и разбили. Затем, развернувшись, масштабно прошлись по Фракии; грабеж длился в течение 50 дней. Неизвестно, насколько достоверны сведения, но, по подсчетам современника (пусть и завышенным), монголы увели в плен более 300 тысяч (!) греков, совершенно опустошив фракийские области[736].

Однако император, полностью поглощенный войной на Западе, не предпринял никаких шагов. Скорее всего, ему просто нечем было ответить на татарское нашествие, а потому, чтобы не испортить окончательно отношений с могущественным соседом, он стерпел обиду, печально наблюдая, как гибнут самые богатые области его царства. Прагматично рассуждая, он был прав: монголы не собирались захватывать византийские земли, вполне удовлетворившись разовым грабежом. И «собирать врагов» в то время, когда бывшим владениям Византии на Балканах, особенно Албании и Эпиру, угрожала опасность со стороны латинян, было неразумно.

Дело в том, что деспот Эпира Филипп I Тарентский (1313—1332), не сумевший в свое время взять Константинополь, незадолго перед тем уговорил своего зятя Вальтера VI Бриенна (1304—1356), герцога Афинского, напасть на Албанию, находившуюся в сфере влияния Византии. Им удалось взять Арту и привести его правителя к присяге на верность Анжуйскому дому. Хотя сам Филипп Тарентский скончался в 1332 г., но как результат его политики Эпир и юг Албании попали под неаполитанское влияние. Его наследник, наместник Ахайи Иоанн Гравина (1294—1336), принял титул дуки Драча и короля Албании.

И здесь уже император не медлил. В 1334 г. эпирские войска потерпели поражение в битвах с византийцами, затем были вытеснены из Фессалии, да и в самом Эпире византийское влияние постепенно превозмогло французское. Вскоре вся Фессалия, кроме Каталонского государства со столицей в Патрах, была присоединена к Византийской империи. Вслед за этим 4 албанских племени, жившие у Эльбассана, подчинились власти Византийского императора[737].

Теперь настала очередь Эпира, давно уже утратившего политическую самостоятельность и способность обеспечить собственные интересы. В 1336 г. деспот Иоанн был отравлен собственной женой Анной Палеолог (1336—1337), что привело данное государство к тяжелой междоусобной войне партий. В Южной Албании вспыхнули волнения против византийцев, а сербы в 1336 г. захватили Драч. Вступив в кратковременный союз с турками Османа, Андроник III и Иоанн Кантакузен вместе с ними двинулись в Албанию и жестоко разорили страну.

Затем византийцы направились в Эпир и, несмотря на все старания деспотины Анны, оставшейся правителем этого государства, захватили его, присоединив наконец к Византийской империи. В знак благодарности царь дал согласие на заключение брака дочери Иоанна Кантакузена Марии Кантакузен с сыном Эпирской деспины Анны Палеолог Никифором II Орсини (1336—1337).

Это был пик военного успеха Андроника III: ни его отец, ни дед не могли захватить Эпир, а ему это удалось! Но едва византийские войска покинули этот край, как антивизантийская партия, профинансированная Анжуйским домом, подняла восстание. Никифор был насильно увезен в Италию, где его держали в семье титулярной Константинопольской императрицы Екатерины Валуа (1308—1345), а затем с неаполитанскими войсками вернули в Эпир отвоевывать наследство. Но Андроник III

и Иоанн Кантакузен вновь вторглись в Эпир, нанесли Никифору поражение, взяли Арту, а самого Никифора отправили в Фессалоники. Теперь вся Западная Греция была подчинена Византийской империи, а ее правителем был поставлен родственник Кантакузена Иоанн Ангел (1339—1347) [738].

В этот момент императору выпала тяжелая доля убедиться в том, что его восточная политика слабо соотносится с реалиями. Султан Орхан, презрев мирный договор с ромеями, не собирался уступать Византии Малую Азию. В 1332 г. турки напали на Никомидию, подчинили себе сельджукское племя караси, жившее по руслу реки Риндаку, и в 1337 г. взяли штурмом саму Никомидию, переименовав ее в Измир. А в 1338 г. солдаты султана наводнили собой Фракию и даже пытались на кораблях взять штурмом Константинополь. Опасность для Византии погибнуть от турецкого меча, ранее казавшаяся иллюзорной, теперь встала во весь рост[739].

Не имея сил бороться с врагом в открытом сражении (разница в силах была слишком очевидной), император действовал из засад, и не безуспешно. Однажды он истребил довольно крупный отряд турок, причем погибло 150 знатных воинов. Затем, предав себя воле Бога, Андроник III вместе с Иоанном Кантакузеном подготовил план разгрома сарацинов, стоявших поблизости от столицы. Имея ничтожные силы, он в результате проведенной операции совершенно разгромил турок – враги потеряли более 1 тысячи человек убитыми, еще 300 солдат попали в плен. При этом потери ромеев если и имели место – а утверждают, что их просто не было, – то, по крайней мере, они насчитывали всего несколько воинов[740].

Это была, конечно, громкая победа. Но для всех становилось ясно, что Византия обречена, если ей не будет оказана моментальная и реальная помощь со стороны Западной Европы. Слабея с каждым годом, утрачивая одну область за другой, Империя в последующее столетие окажется способной только на локальные боевые действия. Византийские императоры будут искать спасения на Западе – что из этого получится, мы вскоре увидим.

Глава 2. Начало исихастских споров. Июньский Собор 1341 г.

Мужество в бою и полководческий талант являлись не единственными замечательными качествами императора. Андронику III принадлежит честь открыть знаменитые исихастские Соборы, завершившиеся торжеством восточного богословия. Занятый на войне, царь первоначально не придал большого значения назревавшему церковному конфликту, но когда пришел его час, сказал свое веское слово и многое сделал для победы православной партии. Вот как все это происходило.

Приблизительно в 1330 г. в Константинополь прибыл калабриец Варлаам Калабриец (1290—1348), этнический грек по рождению и языку, получивший образование на Западе и активно вступавший в публичные богословские споры в византийской столице. Вскоре он начал пользоваться большим успехом, клиру особенно нравились его обличения догматических прегрешений Римской курии[741].

Это и в самом деле был интересный, образованный человек. Проникшись духом итальянского Возрождения, Варлаам стремился познакомиться с наследием древней Эллады, родины Аристотеля и Платона. И полагал, что Византия, жадно стремящаяся к эллинизму, является для этого наиболее подходящей почвой. Совершенно ошибочно считать Варлаама представителем латинского богословия. Как отмечали даже его враги, он был верен религии отцов, и многие обоснованно признавали за ним любовь к «истинному благочестию». Собственно говоря, сам его отъезд из Италии, где местные греки фактически пребывали в унии с Римом, был обусловлен желанием вернуться и остаться верным Православию.

Не случайно в 1334 г. именно Варлаам вместо патриарха Иоанна Калеки публично дебатировал с папскими легатами, присланными Римской курией для начала переговоров о воссоединении Церквей. А в 1339 г. был даже направлен с почетной миссией к папе Бенедикту XII (1334—1342). Этот беспрецедентный случай, когда тайная миссия была доверена иностранцу, демонстрирует, что Варлаам пользовался большим доверием Византийского правительства, где находились люди, умевшие отличить ортодоксального богослова от «испорченного» латинянина[742].

В столице Варлаам быстро нашел могущественных покровителей в лице императора Андроника III Палеолога и великого доместика Иоанна Кантакузена, по протекции которого Калабрийцу, как его называли, предоставили преподавательскую должность. Его слава росла, и вскоре Варлаам стал лицом, с которым советовались по самым разным вопросам. Но, конечно же, богословские прения с латинянами являлись его самой важной задачей.

Готовясь к дискуссии с латинянами, Варлаам подготовил 21 небольшой трактат, в которых жестко критиковал Фому Аквината и, придерживаясь философского реализма, признавал принципиальную невозможность познания Бога. Его мысли имели широкий успех и быстро распространились в ромейской столице. Единственно, что вредило ему – вспыльчивый и злобный нрав. Калабриец обращался к собеседникам в столь заносчивой манере, что те считали за благо для себя быстро прекратить разговор. Не стали исключением и легаты Римского папы, с которыми Варлаам настолько неприлично вел себя во время диспута, что те, оскорбившись, уехали прочь[743].

Неожиданно, к несказанному своему удивлению, в 1335 г. Варлаам получил послание с Афона от тогда еще неизвестного ему св. Григория Паламы (1296—1359) из монастыря св. Саввы. Впрочем, для других лиц, в том числе из старожилов царского дворца, это имя было хорошо известно. Это объясняется тем, что Палама происходил из знатной малоазиатской семьи, вынужденной перебраться в Константинополь после завоевания их области турками. В столице отец св. Григория Константин Палама получил высокую должность и вошел в состав Государственного совета. Сам Святитель с детских лет обучался в императорском университете на факультете философии за счет царя под руководством знаменитого Феодора Метохита и жил во дворце. Незадолго до своей смерти Константин Палама принял монашеский постриг. Когда его супруга попросила его обратиться к императору с просьбой принять детей под свое покровительство, Константин ответил, что отныне Покровительницей им станет Пресвятая Богородица. После его скорой смерти супруга также хотела принять Ангельский чин, но воздержалась до совершеннолетия детей.

В 1316 г. уже сам св. Григорий решил стать монахом и, несмотря на уговоры императора Андроника II Палеолога, которого близко знал, вместе со всеми членами семьи и многими слугами принял постриг. Затем Святитель отправился на Афон, где образовался центр «исихазма» (от греческого: «тишина», «молчание», «безмолвие»). Там он вначале подвизался в Ватопедском монастыре, а потом перешел в Лавру св. Афанасия. После 10летнего пребывания на Святой горе Палама отправился в Палестину, а оттуда в Македонию; но изза угрозы сербских вторжений вновь вернулся на Афон. Интеллектуал и опытный в духовном делании монах, он стал достойным противником Варлаама[744].

Святителя чрезвычайно заинтересовал вопрос о познании Бога, поднятый Варлаамом. Мысль Калабрийца, выраженная против латинян, была понятна, хотя и релятивистична по сути. Логика его заключалась в следующем тезисе: так как Бог непознаваем, то латиняне не могут доказать верность своего учения об исхождении Святого Духа; как можно доказывать чтолибо о Том, Кто находится за пределами всякого человеческого восприятия и разумения? «Фома Аквинат и все рассуждающие как он, – писал Варлаам, – думают, что для человеческого ума нет ничего недоступного. Но мы считаем, что такое мнение исходит из души, не чуждой лукавому и гордынному демону, ибо большая часть того, что – Божественно, недоступна человеческому познанию».

В богословии Варлаама присутствуют и практические нотки. Если учение о Filioque – основном разногласии между Западной и Восточной церквами, недоказуемо и не опровергаемо, поскольку познать Бога невозможно, то, следовательно, отсутствует причина разделения. На этом основании Варлаам всерьез решил поставить вопрос о воссоединении Церквей[745].

В это же время сам Святитель написал два «Аподиктических трактата», направленных против Filioque. Нет сомнений, что его отношение к богословскому «доказательству» Варлаама было весьма скептическим. Палама задал Калабрийцу простой вопрос: неужели Бог, Который действительно непознаваем, вообще не открывает Себя? Разве Христос через Свое Воплощение не даровал людям сверхъестественное познание, отличное от интеллектуального, но в высшей степени реальное, и даже более реальное, чем все философские познания? Эта позиция представлялась Святителю вполне доказуемой и, по его мнению, совпадала с мыслями, высказанными Константинопольским патриархом св. Георгием Кипрским. Проявляя сугубое почтение к Варлааму в своем послании, Палама привел длинные отрывки из своих «Аподиктических трактатов», сопоставляя их с мыслями Калабрийца. Он выражал удивление агностицизму философа, который не только опровергал латинян, но попутно подрывал и православную точку зрения[746].

Никоим образом не отвергая ум, Палама полагал тем не менее, что само по себе разумное познание недостаточно ни для познания Бога, ни для духовного устроения человека. «Даже ум демона, поскольку он ум, есть благо, но поскольку им пользуются дурно – зло; хоть он и знает лучше нас законы космоса, круги схождения и положения движущихся тел, однако, пользуясь знанием не боголюбиво, он есть ум безумный и помраченный. Точно так же и мирская мудрость, которая, забыв, что из ничего никогда ничего не может возникнуть, пытается доказать через внедренную в творение божественную премудрость, делающую гибель одной вещи возникновением другой, что Бог не Господь Вселенной и не Творец мироздания»[747].

В это время при особе Варлаама состоял Григорий Акиндин (1300—1348) – друг св. Григория Паламы. Будучи сыном простых родителей, этническим болгарином, он родился в Македонии, учился в Пелагонии, а потом долгое время жил в Фессалониках, где и получил образование. Его учителями были самые разные люди, среди которых значатся филолог Фома Магистр (1270—1325) и архидиакон Григорий Вриенний, представитель старинного аристократического рода. В 1330 г. Акиндин познакомился с Паламой, и тот убедил болгарина отправиться с ним на Афон.

Перед путешествием Акиндин написал похвальное письмо Великой Лавре – знаменитому Афонскому монастырю, но, к своему изумлению, получил не самый приятный ответ от монахов, недовольных высокоумием и и высокомерием, какие Акиндин продемонстрировал в своем письме. В 1332 г. Григорий вошел в близкий круг друзей Варлаама Калабрийца, которого даже некоторое время считал своим учителем. В Константинополе Григорий был представлен патриарху Иоанну Калеке и стал пользоваться почти безграничным доверием столичного архиерея[748].

Теперь он вместе с Калабрийцем рассмотрел послание Святителя. Акиндин попытался сыграть роль примирителя, которой он будет по возможности придерживаться вплоть до 1341 г. В своем письме Паламе он писал: «Зачем спорить по поводу “доказательств”, когда обладаешь таким Божественным благом как дружба? Ведь ты прочел только один из трактатов Варлаама и, значит, не можешь судить о его трудах в целом». Акиндин доказывал, что единственная цель Калабрийца – опровергнуть латинян, и он никоим образом не желает поставить под сомнение греческое богословие. Что же касается проблемы доказательств, то тут – явное недоразумение. Это слово имеет много значений: доказательство в техническом, чисто логическом и общеобязательном смысле не должно смешивать с доказательством, основанном на Священном Писании; первое неприменимо в богословии, тогда как второе, в общем, по сути своей не есть доказательство.

Зато сам Варлаам не проявил ни малейшего такта по отношению к св. Григорию, высокомерно пообещав Акиндину «смирить этого человека», который посмел критиковать его, признанного богослова и философа. И начал обстоятельно готовиться к предстоящей «битве интеллектуалов». Деятельный и подвижный, Калабриец вскоре выехал в Фессалоники, где познакомился с некоторыми формами монашеской жизни. То, что он увидел, неприятно поразило его гуманистический ум, весьма и весьма избирательный. Дело заключается в том, что, встретившись с молодым монахом, едва проведшим 6 месяцев в монастыре, да еще и не отличавшимся образованием и умом, Варлаам на этом единичном негативном (по его мнению) примере составил общее впечатление об исихазме.

Калабриец совершенно превратно понял способ молитвы, о котором еще в XI веке писал монах св. Симеон: «Затвори двери своей души, сядь в углу и отвлеки мысль твою от всего земного, телесного и скоропреходящего. Потом склони подбородок твой на грудь свою и устреми чувственное и душевное око твое на пупок свой. Далее сожми обе ноздри свои так, чтобы едва можно было дышать, и отыщи глазами приблизительно то место сердца, где сосредоточены все способности души. Сначала ты ничего не увидишь сквозь тело твое, но когда проведешь в этом положении день и ночь, тогда, о чудо, увидишь то, чего никогда не видал. Увидишь весьма ясно, что вокруг сердца твоего распространяется Божественный свет»[749].

Напрасно св. Григорий Палама пытался разубедить Варлаама при личной встрече, что нельзя строить свои выводы на общении с монахом, только начинающим свой духовный путь. Следует обратиться к старцам, да и у них нельзя спрашивать, что составляет венец совершенства, поскольку большинству это неизвестно. Палама попытался объяснить необходимость Варлааму некоторых телесных упражнений для сосредоточенной молитвы простыми и доступными словами.

«Для желающих принадлежать самим себе и сделаться подлинно “монахами” по внутреннему человеку, – говорил он, – обязательно нужно вводить ум внутрь тела и сдерживать его там. Особенно уместно учить смотреть в самих себя и посредством дыхания вводить собственный ум вовнутрь начинающих. Ни один разумный человек не отсоветует какиминибудь приемами сосредоточить ум в себе монаху, который еще не умеет видеть самого себя. Поскольку у только что приступивших к борению даже сосредоточенный ум постоянно скачет и им постоянно приходится снова его возвращать, но он ускользает от неопытных, которые еще не знают, что нет ничего более трудноуловимого и летучего, чем их собственный ум, то некоторые советуют внимательно следить за вдохом и выдохом и немного сдерживать дыхание. Субботствуя духовно и в меру возможности унимая собственные действия тела, исихасты прекращают всю сопоставительную и разную другую познавательную работу душевных сил, всякое чувственное восприятие и вообще всякое произвольное телесное действие. У продвинувшихся в исихии все такие вещи получаются без труда и стараний: при совершенном сосредоточии души в себе остальное постепенно приходит само и без усилий»[750].

Затем Святитель привел простой пример. Предположим, какойнибудь огородник придет к Варлааму и попросит того посвятить себя в искусство философии Платона. Конечно, эта просьба покажется наивной и легкомысленной, поскольку человек явно не готов к таким занятиям. Но и исихия, т.е. равноангельское житие, открывается только подвижникам, с которыми философу и следует вести беседу. Увы, Калабриец оставался глух к увещеваниям[751].

Акиндину Варлаам отправил письмо, в котором проявилось все его негодование по поводу увиденного: «Они посвятили меня в свои чудовищные и абсурдные верования, описывать которые унизительно для человека, обладающего хоть какимто интеллектом или малейшей каплей здравого смысла, – верования, являющиеся следствием ошибочных убеждений и пылкого воображения. Они сообщили мне об удивительном разлучении и воссоединении разума и души, о связи души с демоном, о различии между красным и белым светом, о разумных выходах и входах, производимых ноздрями при дыхании, о заслонах вокруг пупа и, наконец, о видении душой нашего Господа, каковое видение осязаемым образом и в полной уверенности происходит внутри пупа»[752].

Святитель принял вызов и быстро подготовил ответ. Акиндину он написал, что дружба – не выше истины и потому не может принять его снисходительности к доказательствам Калабрийца. А сам Варлаам получил от Паламы большой трактат против Аристотеля, Платона и античных греческих философов, авторитетом которых Калабриец громил Фому Аквината. Не дожидаясь ответа Варлаама, св. Григорий Палама написал второй трактат на ту же тему.

Глубокий поклонник Платона, Варлаам возмутился, услышав, что человеческое тело способно принимать участие в молитве и ощущать действие Божией благодати. Калабриец составил трактаты для ограниченного круга лиц, в которых довольно грубо называл монахов «людьми, чья душа находится в пупе». В 1338 г. он отправился в Константинополь, где в публичном выступлении отождествил исихастов с богомилами или «мессалианами» – одной из ветвей богомильской ереси, и подал на них жалобу столичному патриарху и Синоду.

Однако Константинопольский патриарх Иоанн Калека официально отверг ее и пригрозил Варлааму наказанием, если тот не оставит монахов в покое. Конечно, архиерей прекрасно знал, что Варлаам пользуется серьезной поддержкой у царя и при дворе, но и Афонские монахи не относились к категории лиц, которых можно было безнаказанно обижать. А потому самым правильным было бы сделать вид, будто никакого конфликта не существует. Как полагают, такая мягкая реакция патриарха в значительной степени была подготовлена Акиндином, который сумел убедить архиерея, что никаких оснований обвинять Паламу в двоебожии нет. Он даже привлек для защиты друга известного богослова Давида Дисипата (?—1347/54), отшельника Парория, где некогда св. Григорий Синаит (1268—1346) основал пустынь. Но тут же оговорился, что далеко не во всем разделяет мнение св. Григория[753].

Но Калабрийца «занесло» – вернувшись в Фессалонику, он возобновил свои нападки на монахов. Впрочем, звезда Варлаама постепенно закатывалась. Его дипломатическая миссия к Римскому папе Бенедикту XII в 1339 г. завершилась неудачно. При встрече с чрезмерно заносчивым философом понтифик без долгих слов заявил, что если грекам ничего не известно об исхождении Святого Духа, то они, латиняне, давно знают о Нем. Следовательно, византийцам нужно лишь признать свои ошибки в вопросе о Filioque и присоединиться к Римской церкви. Понятно, что бесславное возвращение Варлаама из Авиньона охладило к нему отношение со стороны императора и великого доместика. Ситуацию усугубила не прекращавшаяся ненависть Калабрийца к монахам, против которых он составил целый трактат «Против мессалиан».

В ответ Афонские монахи решили призвать св. Григория Паламу, чтобы тот защитил их от новых обвинений Калабрийца. Святитель прибыл в Фессалонику и провел 3 года неподалеку от своей пустыни, находящейся под началом его друга Исидора. При многочисленных встречах он пытался полюбовно наладить отношения с Варлаамом, но тщетно. Не найдя сочувствия своим попыткам, Святитель написал первую «Триаду» – три трактата, призванные защитить исихастов. Трактаты были написаны в форме ответов на вопросы, которые задают ему монахи. Примечательно, что Варлаам ни разу в них не упоминается[754].

Акиндин находился в это время в Константинополе. Пребывая в непосредственном окружении патриарха, он попрежнему пытался играть роль примирителя, но с некоторыми коррективами: теперь Акиндин взял под защиту не Варлаама, с которым, однако, не прекратил общения, а Афонских монахов. Сохранились четыре письма, посланных Григорием Акиндином Варлааму в 1340—1341 гг., и во всех них Акиндин советует Калабрийцу быть умереннее и не нападать на исихастов. Но Варлаам не пожелал идти ни на какие уступки. Он соглашался разве что умерить резкость своих выражений – в частности, убрать обидное прозвище «пуподушники», которым сам же и «окрестил» Афонских монахов. Естественно, своего мнения он не поменял.

Варлаам не хотел слушать никаких увещеваний Григория Акиндина. А тот, испугавшись масштаба разгоравшегося спора, начал уже сам упрекать Калабрийца за то, что тот напал на духовные традиции, издавна проверенные монашеским преданием. Действительно, для чего нужно было уничижать Иисусову молитву, связанную с дыханием, положением тела, и придающую особое значение сердцу при молитве? В ответ Варлаам обвинил Акиндина в том, что тот по дружбе к своему бывшему афонскому учителю разделил заблуждения Паламы. После этого Акиндин «умыл руки» и заявил о своем несогласии с обеими сторонами в споре.

Тем временем Святитель опять отправился на Афон, где получил одобрение со стороны местных старцев составленному им «Святогорскому Томосу». Обнародование этого документа имело огромное влияние на исход полемики, поскольку сторонники Варлаама оказались исключенными из общения в Евхаристии епископом Иерисским, поместным архиереем Афона, что придавало заявлению монахов статус официального мнения Церкви.

Под Томосом подписались многие знаменитые монахи, включая будущего Константинопольского патриарха Филофея, а также игуменов Сербского монастыря Хиландара, Иверского монастыря и сирийских иноков. Чтобы подкрепить догматически живой опыт веры, Святитель выдвинул учение о вечно сияющих и таинственно льющихся из Божественной сущности энергиях, к которым человека приближает молитва и через которые он может приобщиться к Богу. Палама называл это «Фаворским светом» и доказывал, что приобщение к Богу истинно тогда, когда охватывает не только ум, но душу и все тело[755].

При таких обстоятельствах дело приняло еще больший размах, чем раньше, хотя Византийское правительство пыталось сделать все, чтобы спор Паламы с Калабрийцем не затронул вопросов вероучения. Все еще оставалась надежда, что дело сведется к личным разногласиям, и к чести св. Григория Паламы, он делал все от себя зависящее, чтобы примириться с Варлаамом. Но тот уже решился на шаг, после которого никакое отступление стало невозможным.

Калабриец представил патриарху и членам Синода свой трактат «Против мессалиан» и потребовал рассмотреть этот вопрос на специально созванном Соборе с обязательным участием императора Андроника III Младшего. Для подкрепления своей позиции он обвинил св. Григория Паламу и Афонских монахов в том, что, издав «Святогорский Томос», они нанесли урон патриаршей чести, а, следовательно, автор документа заслуживает церковного суда.

К богословскому диспуту оказались причастными и высшие политические фигуры. Императрица Анна Савойская заняла сторону св. Григория Паламы и потребовала от патриарха Иоанна Калеки, чтобы тот дождался возвращения ее мужа. Она была уверена, что Святитель сможет оправдаться от ложных обвинений, если дебаты будут честными. Но Варлаам также не сидел сложа руки. В отсутствие василевса он заручился поддержкой многих влиятельных лиц. Скорее всего, даже сейчас император и великий доместик в целом были на его стороне и симпатизировали его взглядам, хотя сами не вмешивались в спор.

Под давлением Варлаама Синод направил послание властям Фессалоники с требованием доставить св. Григория Паламу на Собор в Константинополь в административном порядке. Но Григорий Акиндин, вновь попытавшийся найти компромисс, без труда доказал патриарху, что вызов, сделанный в такой форме, уже предполагает виновность Паламы и предопределяет результат диспута. Срочно в адрес лично Паламы ушло второе письмо, в котором его приглашали на Собор. Святитель немедленно отправился в столицу в сопровождении трех лучших своих друзей – Марка, Исидора и Дорофея. Попутно он написал письмо Давиду Дисипату и просил того тоже приехать в Константинополь. Кроме того, у него уже была дописана последняя часть «Триады в защиту священнобезмолвствующих», которую он хотел использовать для опровержения Варлаама.

Спор подходил к своему пику, и причина этому заключалась не только в личности Калабрийца и его бестактном отношении к афонитам и лично к св. Григорию Паламе. Следует сказать, что ходячее мнение, будто «варлаамиз» представлял собой чуждое византийскому богословию и привносное явление, несостоятельно. Односторонность этого взгляда опровергает тот простой факт, что самая сильная и напряженная борьба между сторонниками Варлаама и Паламы наступит именно тогда, когда сам Варлаам уже уйдет со сцены.

Кроме того, следует учесть, что к июньскому Собору 1341 г. обе партии подошли еще далеко не во всеоружии доказательства своих учений. Каждая из партий поразному толковала некоторые логические положения и расходилась также с оппонентом в способе заключений из логических посылок, принимаемых обеими сторонами. В результате осталось много заблуждений, в целом неясного, ошибочного характера, если мы говорим об обвинениях, и т.п. Примечательно, что один из пунктов обвинения Варлаама – а их всего было 19 – звучит как «увлечение Паламой аристотелевским учением (!) о безначальности и бесконечности мира». Сам св. Григорий обвинял противника в измене церковному учению и множестве вытекающих отсюда ересей[756].

«Бывает и невинное незнание, и позорное знание, – справедливо писал св. Григорий. – Если человек может найти и познать свое богоподобие с помощью внешней науки, якобы перестраивающей человека к лучшему и изгоняющей из души мрак незнания, то эллинские мудрецы окажутся более богоподобными и лучшими боговидцами, чем жившие до Закона отцы и после закона пророки, большинство которых было призвано к божественному достоинству от самой простой жизни. Но где же в пустыни обучение суетной, а по словам этих людей, спасительной философии? Где толстые книги, где люди, всю жизнь корпящие над ними и склоняющие к тому других? А, с другой стороны, где в этих книгах правила отшельнической и девственной жизни, где повесть о борениях и подвигах, которая побуждала бы читателя к подражанию»[757].

Святой Григорий и его товарищи прибыли одновременно с императором Андроником III в Константинополь весной 1341 г., чем в известной степени подстраховались от неожиданностей. Тем не менее положение дел в столице сложилось не очень благоприятно для них. К тому времени Варлаам приобрел уже множество сторонников среди светских и духовных лиц и практически ежедневно устраивал шумные заочные опровержения взглядов Паламы на улицах столицы. Андроник III Палеолог, в детстве хорошо знавший св. Григория и испытывавший к нему глубокое уважение, постарался примирить Варлаама и Святителя посредством переговоров. Когда же это не удалось, он попросту запретил Варлааму обвинять Паламу в ереси, чтобы таким образом избежать спора о вероучении.

Наконец намеченное мероприятие состоялось 10 июня в храме Святой Софии и длилось всего один день. Необходимо подчеркнуть, что это был именно настоящий Собор, а не обычное синодальное заседание: прения были публичными, при этом Андроник III Палеолог председательствовал лично, окруженный сенаторами и «Вселенскими судьями», не считая присутствовавших епископов, архимандритов и игуменов. Вначале царь, опасаясь за судьбу Паламы и не желавший конфликта, попытался убедить стороны подписаться под подготовленным по его приказу соглашением. Согласно этому документу, Варлаам признавался, что чтото недопонял в исихастской практике Афонского монашества, и, следовательно, дело заключается в личной обиде, которая легко устранима.

Однако Варлаам упорно стоял на своем и начал обвинительную речь. Впрочем, едва Калабриец коснулся вопроса о вероучении, как патриарх прервал его, заметив, что по святым канонам только епископам предоставлено право толковать догматы. Нетрудно догадаться, что этот ход был подсказан ему царем – уж очень он перекликался с предыдущими инициативами императора[758]. Тогда Варлаам перешел к конкретным претензиям: «Фаворский свет», «Иисусова молитва» и т.д.

Вызвали на заседание Собора св. Григория и остальных монахов. Палама обстоятельно рассказал предысторию спора, в ходе которого неоднократно пытался примириться с оппонентом. Затем Святитель поведал, что, вынужденный защищаться, основывал свои трактаты на учении Святых Отцов, а не силлогизмах и геометрических построениях, как это делает Варлаам. И привел конкретные доводы.

«Когда людей, просто невысоко ценящих пользу внешних наук по сравнению с пользой, которую уже теперь имеют и которую надеются получить от Евангелия живущие по нему, философ так необузданно бранит, то всякий скажет, что он одержим страстью к наукам и чрезмерной наклонностью к познанию. Философ, видимо, обиделся, что его науки не удостоились высокой чести, тем более что сам тоже хотел ее удостоиться, ради чего и назвался философом, званием, которое осталось у него единственной наградой за труды всей жизни. Но каким надо быть, чтобы пойти против нашего разумного, а вернее духовного служения, т.е. против молитвы и против тех, кто, ценя ее выше всего, в безмолвии несуетно посвящает ей всю жизнь?»[759]

Возразить было нечего; после этого обвинитель превратился в обвиняемого. Рассмотрели трактат Варлаама «Против мессалиан» по следующей схеме: сначала читали несколько отрывков из произведения Варлаама, затем монахи приводили опровергающие их цитаты из Святых Отцов. К концу дня Варлаам понял, что Собор складывается не в его пользу. В перерыве он попытался найти защиту у великого доместика Иоанна Кантакузена, но тот приватно посоветовал ему признать свою неправоту.

Не без смущения Варлаам вышел в центр зала и заявил, что ошибался, упрекая монахов в незнании предмета спора. «Ныне же я вполне убедился, что они лучше меня мыслили о предмете нашего пререкания, и в остальном я нисколько не имел разногласия с ними и уверен и исповедую, что свет, осиявший на Фаворе учеников, есть вечный». Как полагают, такая откровенная капитуляция была в немалой степени обусловлена тем, что Акиндин не поддержал Калабрийца, и тот посчитал себя преданным своим бывшим учеником[760].

Затем император подводил итог дискуссии. Раскаяние Калабрийца было радостно встречено всеми, включая св. Григория Паламу, и отцы Собора благодарили Бога за мир в Церкви. А затем император Андроник III Палеолог произнес речь, своим содержанием, глубиной мысли и стилем изумившую всех присутствующих лиц[761].

Однако никакого соборного определения принято не было – вместо него утвердили протокол, в котором под угрозой условного отлучения от Церкви запрещалось обсуждать те вопросы, которые поднял Варлаам. Правда, позднее этот протокол был значительно изменен и получил вид соборного Томоса, где Варлаам выставлен уже в роли обвиняемого[762]. Святой Григорий Палама был, очевидно, недоволен половинчатостью соборного решения, поскольку его встречный иск против Варлаама по существу не рассматривали, а, следовательно, исихазм не был утвержден Церковью как истинное учение.

С учетом всех факторов и обстоятельств спора можно было с полной уверенностью полагать, что он на этом не прекратится. Но в тот момент все выглядело идиллически. Патриарх Иоанн Калека обнародовал окружное послание, осуждающее «то, что монах Варлаам говорил против священнобезмолвствующих», и под страхом отлучения от Церкви предписывающее: 1) всем жителям Константинополя сдать в патриархию писания Варлаама, находящиеся в их распоряжении, 2) жителям других городов сдать их поместным духовным властям для принародного уничтожения[763].

Однако на самом деле Варлаам не сложил оружия. Едва выйдя из зала заседаний Собора, он заявил, что «все было подстроено Паламой», конечно, имея в виду в первую очередь императора, без которого результат соборной дискуссии едва ли бы был столь благополучен для Святителя. Но из опасения неизбежного наказания за нарушения соборного определения, буквально на следующий день уехал в Авиньон, где вскоре Римский папа Климент VI (1342—1352) хиротонисал его в епископы Кесарийские[764]. Как говорят, товарищем Варлаама стал знаменитый Франческа Петрарка (1304—1374), которому он преподавал греческий язык.

Но и для Андроника III Палеолога это была последняя победа, которую ему даровал одержать Бог. Буквально на следующий день после окончания Собора, не успев даже подписать соборных актов и придать им законную силу, царь ощутил себя совершенно разбитым физически – сказались многочисленные военные походы и ранения. Он отправился в монастырь Одигов и здесь впал в бесчувственное состояние. На третий день император пришел в себя, и, почувствовав смертный час, пригласил царицу Анну Савойскую, которую просил принять его кончину с душевным спокойствием. 15 июня 1341 г. 45летний император Андроник III Младший Палеолог скончался.

VIII. Императоры Иоанн V Палеолог (1341—1391), Иоанн VI Кантакузен (1347—1354), Матфей (1354—1357), Андроник IV Палеолог (1376—1379) и Иоанн VII Палеолог (1390)

Глава 1. Гражданская война. Кантакузены против Палеологов

Смерть императора Андроника III Палеолога оказалась роковой для Византии. Ушел из жизни человек, который мог хоть както сохранить централизованное управление государством и не только отразить нападения врагов, но и вести последние в истории Империи наступательные войны по восстановлению ее территориальных границ. Теперь же его преемником оставался 9летний мальчик Иоанн V Палеолог, объективно неспособный в тот момент управлять державой. Как и ранее, самой могущественной фигурой оставался великий доместик Иоанн Кантакузен, но и его положение резко изменилось.

Когда Кантакузен находился при императоре и действовал от его имени, столичная аристократия вынужденно мирилась с этим фактом. Теперь же легитимность власти великого доместика, желавшего сохранить свою роль фактического правителя Византийской империи и опекуна царевича, была сведена к нулю. Оппозиция сплотилась вокруг императрицы Анны Савойской и Константинопольского патриарха Иоанна Калеки, но настоящим главой заговора был Алексей Апокавк (?—1345).

Бывший товарищ Кантакузена, ранее занимавший пост министра финансов и дуки флота, очень забеспокоился, узнав, что после смерти Андроника III доместик переехал в царский дворец, где пребывал царевич, и окружил его наемной варяжской стражей. Алексей полагал, что с минуту на минуту Иоанн объявит себя императором, но этого не произошло. Тогда Апокавк, все мерявший своими категориями, решил, будто Кантакузен желает вначале устранить царицу, патриарха и его, а затем уже брать в руки царскую власть. Эти размышления, совершенно не соответствовавшие мыслям самого Кантакузена, как полагают, и подтолкнули Апокавка к стремительному переходу в лагерь императрицы Анны Савойской и патриарха Иоанна Калеки[765].

Кантакузен напрямую отправился к Алексею Апокавку в Эпиваты, где тот располагался, и попытался договориться. Великий доместик удовлетворился его честным словом, которое Апокавк впоследствии не сдержал, и всеми силами старался умиротворить отношения. Однако первым публичный выпад сделал столичный архиерей, буквально в первые дни воцарения малолетнего василевса потребовавший признать себя регентом Иоанна V Палеолога. Поскольку на эту же роль претендовал и Кантакузен, данное требование являлось вызовом, породившим новую дворцовую войну.

Надо сказать, это были совершенно разные люди. Даже недруги Иоанна VI Кантакузена описывают его как человека великого предначертания, мужественного, умного, рассудительного и расчетливого. Годы походов и участия в государственном управлении закалили его и позволили приобрести громадный опыт. И в то же время великий доместик представлял образ человека поистине благородного, никогда не позволявшего себе чеголибо, противного правилам чести. Современник так характеризовал его: «Муж разумный и весьма способный к делу ратному, который был, так сказать, цвет благоуханный людей благоуханных, почему Андроник Палеолог и почитал его братом своим, и возложил, при кончине своей, на него и на сына своего царское звание»[766].

Нет, конечно, он был не прочь войти в царскую семью и приобрести права на императорство, но мягкими способами, например, путем женитьбы малолетнего Иоанна VI Палеолога на своей дочери Елене (1333—1396). Встретившись с императрицейвдовой и патриархом, он попытался убедить их, что при желании мог взять верховную власть в свои руки в самый день смерти Андроника III, но не сделал этого по благородству помыслов и боязни Бога. Видимо, в тот момент он выглядел понастоящему могущественным противником, поскольку его собеседники тут же дали клятву не строить против Кантакузена никаких козней и даже не помышлять об этом[767].

Честолюбивый и последовательный во всем, он, правда, в случае необходимости переступал границу дозволенного. Но, откровенно говоря, его противники также не баловали современников высокими понятиями о чести. Великий доместик состоял в широкой переписке с монахами Афонской горы и неоднократно писал им, что желал бы после бранных трудов принять монашеский постриг и завершить земной путь на Святой горе. К слову сказать, под конец жизни этот образованнейший человек своего времени написал «Историю», охватывающую значительный период истории Византии в XIV веке.

Императрица Анна Савойская, которую страстно любил император Андроник III Палеолог, не лишенная благородных качеств и ума, имела и очевидные пороки. Она составила при себе настоящий итальянский двор и ввела латинские привычки и игры, коробившие византийские национальные чувства, очень любила роскошь и с легкостью тратила последние остатки государственных средств на безделицы. Кроме того, как особа честолюбивая, но не волевая, императрица была подвержена чужому влиянию и нередко играла вторые роли в политике. Ее именем, как увидим, будут прикрываться и патриарх, и Алексей Апокавк[768].

Патриарх Иоанн Калека, по словам современников, только посохом и священническими одеждами походил на архиерея. Надменный и властный, недалекий, необразованный и смертельно опасный для каждого, ставшего на его пути, он был далеко не лучшим из череды Константинопольских архиереев. Нет никаких сомнений в том, что патриарх добивался регентства не из идиллических соображений.

Пожалуй, наибольшими государственными талантами из всех противников Кантакузена обладал Алексей Апокавк – выходец из простых служивых лиц, некогда замеченный великим доместиком, обеспечившим его карьеру. Но и он отличался коварством и неблагодарностью, предлагая вначале Кантакузену свергнуть Андроника III Младшего с престола, а затем, получив отказ, начав интриговать против своего же благодетеля. Как говорили, если бы к талантам Апокавка прибавить нравственность и добродетели, он мог бы стать самым выдающимся человеком своего времени.

Не прошло и 9 дней со смерти василевса, как собрался совет высших чинов Империи, на котором, при внешнем камуфляже благородства, обсуждалось главное – кто будет управлять государством. Патриарх опирался на письменный документ, врученный ему и членам Синода Андроником III Палеологом в 1334 г. Тогда своим актом император поручил Константинопольскому патриарху охранение своей жены и детей в случае политической смуты. В Византии действительно существовал обычай, по которому патриарх считался защитником законности престолонаследия. А потому Иоанн Калека мог смело апеллировать к практике патриархов Арсения и даже Николая Мистика.

Претензии Кантакузена основывались на дружбе, которую питал к нему Андроник III, и на власти, которой великий доместик располагал еще при жизни императора. То духовное родство, что образовалось между ним и покойным василевсом, позволяло ему говорить о том, что главным хранителем семьи должен быть только он. По словам Кантакузена, эту должность негласно ему завещал сам покойный император, чью волю он лишь выполняет[769].

Так в самые тяжелые минуты существования Византийской державы две политические партии, позабыв о нуждах государства, готовились к смертельной схватке друг с другом. На совете стороны открыто высказали свои аргументы. Патриарх, огласив указанный выше документ царя, подытожил: «Поскольку эти царские документы ясно возлагают на меня ответственность за сохранность супруги и детей императора, то разве справедливо будет нам по беспечности пренебрегать этими распоряжениями и добровольно допустить, чтобы на Ромейское государство обрушились бесконечные бури напастей? Так что я, вместе с императрицей, возьму на себя бремя государственных дел; я же позабочусь и о безопасности юного императора».

Речь Кантакузена была не менее насыщенной. Начав фразой: «Мне не кажется, что ситуация требует таких слов, пока я жив и нахожусь здесь с вами», он детально рассказал, как совместно с покойным царем управлял государством и на чем было основано доверие императора к нему. Далее он напрямую заявил, что письма, продемонстрированные патриархом, были даны покойным государем не на будущее время, а по конкретному случаю. «Император боялся, – сказал Иоанн, – ввиду того что случай много чего наводит вопреки всем ожиданиям, – как бы не подвергся опасности он сам, а вместе с ним и я, которому он всегда предлагал наследовать царство и весь свой дом. Ибо наши души настолько слились друг с другом, что все оресты и пилады очевидно блекли перед нашим единодушием». И далее уже «без дипломатий» заявил: «А патриарх, восприняв, по всей видимости, смерть императора как подарок своему честолюбию, выносит на середину и обнародует старые письма императора, нисколько не соответствующие настоящей потребности». На этом совет и закрыл свою работу, не приняв никакого решения[770].

Но до открытого разрыва пока еще не дошло – в ту минуту Кантакузен, как и его соперники, чувствовал свою силу. Когда великий доместик увидел, что находится в явном меньшинстве, то тут же заявил о своей добровольной отставке, будучи абсолютно уверенным, что царице и патриарху без него не обойтись. И правда, как только в столице узнали, что происходит во дворце, множество солдат и знатных аристократов поспешили туда, чтобы выразить свое возмущение отставкой любимого ими полководца. Перепуганным царице и патриарху пришлось упрашивать великого доместика выйти к ним навстречу. Порядок был восстановлен, а вскоре Кантакузену удалось еще раз продемонстрировать свои блестящие военные способности. В ближайшие месяцы он отразил два нападения турок в Дарданеллах и возобновил дружеский договор с султаном Орханом[771].

Несмотря на эти успехи, внешнее положение Византийской империи было все равно очень тревожным, и Кантакузен вынужденно принял к своему ведению международные вопросы. Щедро тратя собственные средства (а государственная казна была пуста), великий доместик довольно эффективно справился с первыми попытками болгар и сербов «подкорректировать» границы своих владений. Пусть и не без труда, но ему удалось заключить мирный договор с Болгарским царем Иваном Александром. Более того, в Дидимотих, где располагалась ставка Кантакузена, явились представители французской знати Ахейского княжества, предложивших принять их под свою власть – им очень не хотелось оставаться вассалами Анжуйского дома.

Впервые за много лет возникла возможность восстановить византийское влияние на территории всей Греции, окружив и уничтожив Каталонское государство в Афинах. Собственно говоря, об этом и мечтали некогда император Андроник III Палеолог и Кантакузен. Но для этого требовалось сконцентрированное усилие всех элементов политической системы Византии, единодушие и стремление к самопожертвованию – качества, уже отходившие в Империи в разряд легенд[772].

Великому доместику требовались деньги, солдаты и спокойствие в столице, но именно в это время оппозиция, используя его отсутствие в Константинополе, начала действовать. Апокавк решил сделать ставку на средние и низшие слои населения, крайне недовольные финансовой политикой правительства последних лет. Их руками, но от имени императрицы, патриарха и Синода, он обратился к народу с прямым воззванием уничтожить Иоанна Кантакузена и всех его сторонников. Напротив, сторонниками Кантакузена стали представители знатнейших аристократических семей. Как говорят, даже под окнами Влахернского дворца молодые аристократы, не стесняясь, выкрикивали требования предоставить Иоанну Кантакузену царские почести[773].

Зато призыв Апокавка вызвал положительную реакцию у плебса, и в одночасье домб Кантакузенов и его приверженцев в Константинополе были разграблены и сожжены. Самого Иоанна Кантакузена лишили всех прав состояния, объявили вне закона и предписали никуда не выезжать из Дидимотиха, пока готовится суд. Его земли и имущество были конфискованы. Сын Кантакузена Матфей (1325—1383) и его мать Феодора Палеолог оказались в темнице. Было бы наивным полагать, будто Кантакузен оставит эту расправу с близкими ему людьми без последствий. Но великий доместик, ярый сторонник легитимизма, никак не желал выступать в качестве узурпатора престола. Даже после начала смуты Кантакузен состоял в переписке с Анной Савойской, которая заняла двойственную позицию: опасаясь Апокавка, царица тайно писала Кантакузену, чтобы тот проявил терпение и осторожность, а в официальных документах называла доместика узурпатором[774].

Увы, и патриарх, и Апокавк не выказали примеров верности слову. В скором времени Калека тайно списался с Алексеем Апокавком и уведомлял того обо всех новостях, могущих представить интерес для заговорщиков. А по отбытии Кантакузена из Константинополя он вообще открыто перебрался в царский дворец, проводя вместе со своим товарищем по интриге дни и ночи возле перепуганной императрицы и убеждая ту в опасностях, источником которых является, по его мнению, великий доместик. Затем, как будто забыв, что совсем недавно давал клятву в присутствии священников доместику в своих мирных намерениях, Калека назначил себя главой государства, а Апокавка – правителем и наместником Византии, распорядителем всех публичных и частных дел. Фактически это был государственный переворот, организованный патриархом при содействии великого дуки[775].

В таких условиях сторонники Кантакузена не желали рисковать, а потому 26 октября 1341 г. в Дидимотихе они провозгласили великого доместика василевсом. А местный епископ короновал его императорским венцом. И все же, соблюдая принцип легитимности, сам Кантакузен приказал поминать свое имя при величаниях после Иоанна V Палеолога и императрицы Анны Савойской. Оправдывая свой шаг, император Иоанн Кантакузен в грамотах к населению отмечал, что борется за права Иоанна V Палеолога, попавшего в «дурное окружение» материцарицы и Алексея Апокавка. Для наглядности сразу после коронации Кантакузен снял с себя белые одежды и переменил их на траурные в знак печали по покойному императору Андронику III Палеологу, которого очень любил[776].

Этот шаг вызвал резкую реакцию официального Константинополя. 19 ноября 1341 г. Иоанна V Палеолога венчали на царство, а Анна Савойская была объявлена соправителем. Были также разосланы грамоты по всем областям, призывая к неповиновению «узурпатору». Новая волна грабежей имений сторонников Кантакузена пронеслась по Империи, и вскоре государство оказалось расколотым на два лагеря.

Но и после этого Иоанн Кантакузен попытался решить дело миром. В феврале 1342 г. он вступил в переписку с протом Афонской горы Исааком и просил того стать посредником между ним и Анной Савойской. Афонские старцы действительно приняли сторону Кантакузена и, кстати сказать, их авторитет и влияние в конечном счете обеспечили его окончательную победу. В свою очередь в Константинополе постарались сделать все, чтобы этот союз распался. Одного из послов, игумена Лавры Макария, назначили Фессалоникийским митрополитом и поручили действовать против Кантакузена. Остальных монахов задержали в столице[777]. Началась настоящая Гражданская война, причем война тотальная, захватывающая все слои населения, разделившая брата от брата и сына от отца.

Сторону Кантакузена заняла провинциальная аристократия. А наиболее крупные города, такие как Константинополь, Адрианополь и Фессалоники, а также вся Фракия категорически отказались признать его власть. Более того, адрианопольцы призвали на помощь Болгарского царя Ивана Александра, но сразу же предупредили того, что пригласили болгар в качестве союзников и не собираются изменять своему законному царю. Разочарованный этим условием, Болгарский царь разграбил нижнюю Фракию, а зимой заключил мирный договор с Иоанном Кантакузеном[778].

Гражданская война – страшное и трагичное событие в истории Византийской империи, окончательно похоронившее любые надежды на ее восстановление, приведшее к потере множества территорий и полному истощению государственной казны, финансовых и военных сил государства. Позорно, что ради победы обе противоборствующие партии в течение многих лет продавали Византию – туркам, болгарам и сербам в обмен на деньги и военную помощь. Пожалуй, никогда еще политические нравы не падали так низко. Но Гражданская война интересна для нас и по иным причинам. Как отмечал сам Кантакузен в своей «Истории», «народ всюду видел свой долг в том, чтобы оставаться верным Палеологам, в то время как собственники искренне были расположены к императору Кантакузену»[779].

Однако этот факт вовсе не предполагает наличия «классовой» составляющей в начинающейся Гражданской войне. Хотя замечательно демонстрирует то, что носители традиционных идей – рядовые византийцы, стояли за легитимного царя. Напротив, представители аристократии, ведомые западными идеями, были готовы признать императором «лучшего», к которым, безусловно, относился великий доместик Иоанн Кантакузен. Примечательно, что сам Кантакузен не разделял в полной мере мыслей и желаний своих сторонников и постоянно пытался найти компромиссный вариант, из чего, впрочем, ничего не вышло[780].

Иногда говорят, что за Иоанна V Палеолога стояла «национальная» партия, но при Анне Савойской было множество латинян, как, впрочем, и в армии Кантакузена. К этой ситуации, как нигде лучше, подходят слова, сказанные одним автором по другому поводу: «Нужно идти с крайними предосторожностями, постоянно рискуя попасть в непроходимые дебри, чтобы хоть до некоторой степени ориентироваться в этом запутанном деле».

Особенно острая борьба развернулась за «жемчужину Византийской империи» – Фессалоники, правителем которой был ставленник Кантакузена Синадин. Там сложилась довольно специфичная система управления. Зилоты, которых активно поддерживало сельское население и моряки, потребовали закрепить за ними право на участие в управлении Фессалониками. В результате в городе были введены две должности архонтов. Одну из них занимал Михаил Палеолог, глава зилотов, вторую – сын Алексея Апокавка Иоанн, представлявший Византийское правительство. Каждый из архонтов имел собственный совет и обладал правом созыва народного собрания. Все же, как считается, в действительности бульшими полномочиями по факту владел Михаил Палеолог.

Изначально фессалоникийские зилоты заняли сторону Анны Савойской и Апокавка, и для этого были свои причины. Вопервых, им совершенно не нравилась тенденция централизации государственного управления, идеологом которого выступал Кантакузен. Вовторых, зилоты, равно как и монахи Студийского монастыря, всегда испытывали симпатии к Римской кафедре. Палеологи, неоднократно пытавшиеся заключить унию с папой, были им гораздо ближе Кантакузена, стоявшего на строго ортодоксальных позициях. Наконец, втретьих, им весьма нравились сербы, с которыми зилоты связывали реализацию своих надежд на автономию города. И, как мы увидим, неоднократно зилоты Фессалоник будут пытаться сдать город Стефану IV Душану (1331—1355). Данные обстоятельства многократно увеличивали тяжесть проблем, стоявших перед Иоанном VI Кантакузеном[781].

Потеряв с начала войны почти все владения во Фракии (в его руках оставался только Дидимотих), Кантакузен решил непременно занять Фессалоники, сделав этот город базой для последующих операций в Македонии. Весной 1342 г. он отправился в поход, а ему наперерез уже двигался с флотом Алексей Апокавк, что значительно затрудняло положение кантакузенцев. Кроме того, Иоанн несколько запоздал с началом похода – пока он двигался, фессалоникийцы подняли восстание, перебили его сторонников в городе, да и местное сельское население выступило им на поддержку. В результате осада Фессалоник, организованная Кантакузеном, провалилась. Спасаясь, он обратился за помощью к королю Стефану IV Душану и с остатками войска летом 1342 г. ретировался в Сербию. Одновременно с этим Кантакузен попросил солдат у эмира Айдина Умурбея (1334—1348)[782].

Ситуация была из рук вон плохой: собственные солдаты едва не устроили мятеж, денег не было, местность оказалась малознакомой. В этот момент Кантакузена выручил некий Ливерий, знатный серб, знакомый с ним ранее и состоявший с Иоанном в дружбе. Именно он обеспечил войско всем необходимым, написал поручительные письма своему королю и сам же сопроводил Кантакузена к нему. В ответ, в виде благодарности, доместик обещал женить своего сына Мануила (1326—1380), будущего деспота Мореи, на дочери Ливерия.

В Приштине, где находился Стефан IV Душан, Иоанна встречали с императорскими почестями и даже обещали помощь, но на весьма жестких условиях. Сербский король потребовал уступки практически всей Македонии, и лишь после длительных уговоров Душан согласился на то, чтобы в виде платы за военную помощь Кантакузен признал за ним права на уже завоеванные византийские города[783].

Более 10 месяцев пробыл Кантакузен в гостях у сербов. Это было далекое от спокойствия время, поскольку патриарх и Апокавк регулярно слали письма Сербскому королю, предлагая различные преференции в случае пленения Кантакузена и препровождения его в Константинополь. Душану было сделано предложение выдать его дочь Марию за Иоанна V Палеолога и многие территории из числа близ прилегающих провинций Византии. По счастью для Кантакузена, серб оставался глух к этим предложениям. Тогда было сделано несколько попыток тайно умертвить Иоанна, но и здесь счастье было на его стороне[784].

Наконец, собрав силы и получив поддержку со стороны Душана, Кантакузен летом 1343 г. начал новый поход на Фессалоники. Первоначально все шло неплохо: аристократы Фессалии во главе с двоюродным братом императора Иоанном Ангелом явились в лагерь Кантакузена и принесли клятвы верности. Полководец назначил Ангела правителем этой области, сохранив за ним и управление Эпиром. В ходе военных действий Кантакузен захватил несколько важных городов – Веррию, Соск, Петру, Старидол, Платамон, Сервию и другие. Но, как и в прошлом году, Фессалоники ему опять не дались – зилоты настолько удачно организовали оборону города, что все атаки войск Кантакузена успеха не имели[785].

Эта неудача едва не стала фатальной для Иоанна. Сербский король был взбешен тем, что армия Кантакузена захватила город Веррию, на который претендовал он сам. Его недовольство активно поощряла Венеция, с которой Стефан IV состоял в дружеских отношениях. Венецианцы настоятельно рекомендовали ему завязать мирные отношения с Константинополем, где республиканцам уже был обещан новый торговый договор и большие льготы. Флот Алексея Апокавка с сильным турецким отрядом в это время совершил рейд к Фессалоникам, помешав их захвату, и попутно разорил и Веррию.

Теперь положение Кантакузена стало попросту отчаянным. Выручил его все тот же Умурбей, зимой 1342—1343 гг. с сильным войском высадившийся в устье реки Марица. Затем он поднялся вверх по течению и отбросил болгар от Дидимотиха, где находилась семья самого Кантакузена. Правда, не вытерпев зимних холодов, турок вскоре ушел на родину, но осенью 1343 г. вновь вернулся на 300 судах на помощь Кантакузену, располагавшемуся в Южной Македонии. Вместе они вновь отправились к Фессалоникам. Обеспечивать защиту Веррии доверили сыну императора Мануилу Кантакузену с частью войска.

Надо сказать, что жители мятежного города, где съестные запасы уже подходили к концу, разделились на две партии и бились друг с другом не на жизнь, а на смерть, защищая свою точку зрения по поводу того, кого из двух императоров следует предпочесть. Даже подход войска Кантакузена не прекратил этой междоусобицы. Более месяца длилась осада города, но она вновь не принесла успеха союзникам, и им пришлось отступить. Оставив при себе лишь 6 тысяч конных воинов, Умурбей последовал за Кантакузеном, а остальных солдат отослал домой – видимо, опасаясь нестроений среди них[786].

В это время в темнице в Константинополе скончалась мать Иоанна Кантакузена Феодора Палеолог. Одна из замечательнейших женщин своего времени, блестящий политик и патриотка, многократно выручавшая императора Андроника III Палеолога, она была доведена голодом и страданиями до фатального исхода. Насколько мало значили тогда Анна Савойская и ее сын, хорошо иллюстрирует тот факт, что сама царица ничего не знала о гибели аристократки. Лишь после смерти Феодоры Палеолог ей сообщил об этом лечащий врач покойной[787].

С приходом союзниковтурок ситуация стала выравниваться. Уже Алексей Апокавк был вынужден очистить Южную Македонию, а турки из других племен, ранее помогавшие ему, не пожелали воевать с соотечественниками и вернулись на родину. Кроме того, столица оказалась в тисках финансового кризиса – денег катастрофически не хватало на армию и военные расходы. Анна Савойская пошла на реквизицию церковного имущества и продажу императорских драгоценностей, что называется, за гроши. Впрочем, как это случалось и ранее, значительная часть этих средств оказалась расхищенной ближайшим окружением царицы[788].

Последующие действия не дали преимущества ни одной из сторон. Кантакузен безрезультатно пытался захватить города Христополь и Перифорион, а после вернулся в Дидимотих. Там он дал возможность своему уставшему и деморализованному войску отдохнуть и выплатил солдатам жалованье. Но у его противников дела обстояли не лучше. Весной 1344 г. Апокавк решил перекупить турок и направил Умур бею тайное предложение отделиться от Кантакузена, обещая взамен щедрое денежное вознаграждение. Тот, соблюдая верность союзническому долгу, довел предложение до сведения своего союзника и по совету Кантакузена ответил согласием, рассчитывая, что обещанная Апокавком мзда существенно истощит казну их врагов. Впрочем, из этой затеи также ничего не получилось – какимто образом Алексей узнал о готовящейся комбинации[789].

Но вскоре столь выгодный для Кантакузена союз с турками пусть и вынужденно, но всетаки распался, поскольку Римскому папе Клименту VI (1352—1362) удалось довести до конца дело своих предшественников. «Конференция», направленная против пиратских грабежей турок в Эгейском море, к которой присоединились официальный Константинополь, Генуя, Венеция, родосские рыцари и правитель Кипра, начала наконецто действовать. Это обещало длительную и ожесточенную войну латинян с турками, и Умурбею было уже не до Кантакузена[790].

В это же время произошло еще одно событие, имеющее прямое и самое непосредственное отношение к судьбе нашего Отечества и Русской церкви. До начала Гражданской войны Византийское правительство, опасавшееся растущего влияния Римокатолической церкви на Литву, отдало свое предпочтение почти неизвестной Москве, где в скором времени вначале стал квартировать, а затем и резидентировать митрополит Киевский и Всея Руси. Таковым был св. Петр (1305—1326), похороненный в Успенском соборе Кремля. Кантакузен, как сторонник идеи единой      Вселенской Церкви, активно поддерживал Москву и предпринял ряд усилий для сохранения церковного единства на Руси, не допуская создания параллельной митрополии в Галиче, на чем настаивали литовцы.

Однако патриарх Иоанн Калека поддержал их ходатайство и своим актом легализовал Галицкую митрополию, на что были свои причины. Как нередко бывает, внешняя политика государства, и Византия в этом отношении не составила исключения, напрямую связана с внутренними событиями. Естественными союзниками Анны Савойской и Калеки являлись итальянцы, имевшие свои колонии на Черном море. Однако татары давно уже зарились на их владения и при хане Джанибеке (1342—1357) добились своего – в 1343 г. ими была захвачена Тана, а в 1346 г. – Кафа.

Ввиду надвигавшейся беды генуэзцы и венецианцы на время забыли прежние обиды и создали оборонительный союз, а папа Климент VI призвал к Крестовому походу для освобождения Кафы. Вождем нового похода должен был стать Польский король Казимир III Великий (1333—1370), для которого наличие Галицкой митрополии имело большое значение. А потому патриарх и царица решили пойти на некоторые уступки латинянам, санкционировав этот шаг, могущий иметь весьма опасные последствия для Руси. При известном сценарии событий к политической раздробленности еще прибавилась и церковная. По счастью, альтернативная митрополия существовала недолго: сразу же после победы Иоанн Кантакузен своим актом упразднит Галицкую митрополию, вновь отдав предпочтение Москве. Именно с тех пор некогда Киевский, а теперь уже Московский митрополит стал по факту митрополитом Всея Руси[791].

Но это будет еще впереди, а пока Иоанн вновь начал испытывать трудности. Кроме того, под предлогом помощи Сербский король бесцеремонно вытеснил Кантакузена из Македонии, овладевая город за городом. Он захватил Лерин, Воден, Касторию и всю Албанию, за исключением Диррахия, попавшего в руки французов. В самом Константинополе имя Кантакузена было предано патриархом Иоанном Калекой анафеме. Еще хуже обстояли дела во Фракии, где действовали одновременно Кантакузен, Апокавк, Болгарский царь Иван Александр, 5тысячный отряд независимого болгарского правителя Момчила и турки. Одни сменяли других, стерилизуя местность. Причем этот конгломерат постоянно варьировался, создавая причудливые политические комбинации.

Первоначально царь Иван Александр согласился на союз с Апокавком при условии безвозмездной передачи Болгарии обширной области на Севере Фракии, включая города Филиппополь, Стенимах и Цепена. Однако его участие в боевых действиях носило номинальный характер – он не собирался лить кровь своих солдат за интересы той или иной политической партии византийцев. Другое дело – Момчил, которого зимой 1343—1344 гг. Кантакузен сумел привлечь в свои ряды. Но вскоре Апокавк предложил болгарину титул деспота, и Момчил с легкостью предал старого союзника[792].

В самом Константинополе между тем происходили удивительные, хотя и прогнозируемые события. Патриарх Иоанн Калека широко развернул благотворительную деятельность в отношении своих сыновей, зятей и внуков, наделяя тех государтвенными землями. Даже сильное землетрясение, ввергшее столицу в ужас и разрушившее восточную апсиду Храма Святой Софии, не смутило его. Из троицы союзников он являл, безусловно, самую сильную фигуру, а потому Алексей, подумав, предложил Калеке одеть пурную обувь, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кто настоящий правитель Византии.

«Давно следовало закрепить, – говорил всем Апокавк, – это право за Церковью царствующего града, как превосходящего все города под Солнцем. Пусть патриарх займет место императора в общественных делах и место отца для осиротевшего ребенка, молодого императора, а императрица пусть покорится ему, как хорошему правителю, который один может сохранить государство в безопасности. Что мешает символически воспользоваться инсигниями и некими знаками царского достоинства для подтверждения истинного положения вещей?» Обоснование своей идеи Апокавк видел в «Даре Константина», который считал истинным. Правда, Калека побоялся все же надеть пурпурную обувь, полагая, что данное событие может подорвать его авторитет в глазах граждан.

Но его престиж и так стремительно падал, в первую очередь в глазах самой императрица Анны, которой едва ли нравилась роль служанки при патриархе, уготованная ей Калекой под нашептывания Апокавка. В результате сам Апокавк вышел на первую роль, оттеснив союзникаконкурента – очевидно, этот результат и составлял всю «изюминку» затеянной им интриги. После этого Апокавк вместе с патриархом и юным Иоанном V Палеологом выдвинулся с войском в район города Перифонс, надеясь либо женить беззащитного юнца на своей дочери, создав собственную династию, либо использовать Палеолога как средство давления на Кантакузена для заключения мира при условии передачи самому Алексею Лесбоса и Хиоса в вечное владение[793].

Спасло Кантакузена одно неожиданное обстоятельство. Весной 1344 г. часть турецких кораблей, воюющих с латинской «конференцией», была оттеснена к берегам ЮгоВосточной Македонии. Турецкий отряд численностью 3 тысячи воинов высадился на берег и, поскольку их суда были сожжены, решил возвращаться домой по суше. Сербы попытались перегородить им дорогу, но потерпели поражение. Пробившись, турки прибыли к Кантакузену и, памятуя старые отношения, предложили ему свои услуги. Совместно с его отрядами они разгромили болгар царя Ивана Александра, чем вынудили того заключить мирный договор с Кантакузеном. Почувствовав новую конъюнктуру, Момчил расторг отношения с Апокавком и, получив от Кантакузена титул севастократора и права на захваченные территории, присоединился к нему.

В скором времени почти вся территория Фракии оказалась очищенной от правительственных войск, хотя многие области более не подчинялись византийцам – например, Ксанфия и Анастасиополь находились во владении Момчила, как суверенного правителя. Болгарская помощь оценивалась очень дорого, и теперь Филиппополь, Цепин, Кричим, Перуштица, Юстиниана, Станимак, Воден, Айтос навсегда оказались потерянными для Византии. Правда, это стало последним успехом и болгар, поскольку Кантакузен сумел отбить их нападение в область Морру[794].

В довершение всех бед для Апокавка, эмир Умурбек, разгромив латинян, вернул себе Смирну, захваченную «конференцией» в октябре 1344 г., и в январе 1345 г. с основными силами тоже присоединился к Кантакузену. Вследствие их совместных действий у правительства Апокавка и Анны Савойской остались во владении только Константинополь, полуостров Галлиполи, города Энос, Гексамилий и полунезависимые Фессалоники, где так и не прекращалась междоусобица[795].

Настал черед волноваться Константинополю. Разуверившись в полководческих талантах Алексея Апокавка, многие сановники из окружения Анны Савойской требовали заключить с Кантакузеном мирный договор. Апокавк попытался увезти Иоанна V Палеолога к себе в имение, чтобы оттуда диктовать царице условия с позиции силы, но ему помешал патриарх. Теперь Иоанн Калека начал во всем винить Апокавка, выставляя себя первым сторонником мирных переговоров с Кантакузеном[796].

Все решил, как обычно, случай, ставший предвестником грядущей катастрофы партии Анны Савойской. По принятой традиции 11 июня 1345 г. Апокавк обходил городские тюрьмы, проверяя качество содержания арестованных лиц. Смелый человек, он пренебрег охраной, чем воспользовались заключенные, внезапно набросившиеся на сановника и забившие его до смерти в тюремной камере. И хотя в ответ по столице понеслась еще одна волна убийств и грабежей сторонников Кантакузена (все почемуто решили, что это его рук дело, что не соответствовало действительности), а убийц Апокавка немедленно казнили, положение врагов доместика резко ухудшилось. Напротив, его дела резко пошли в гору.

К тому времени Кантакузен при помощи турок разделался с ненадежным Момчилом. 7 июля 1345 г. он разгромил войска болгарина, очистив от его солдат многие области Македонии. Это была тяжелая и кровавая битва. 5 тысяч всадников Момчила оказались прижатыми к городским стенам Перифеориона. Болгары спешились и молча рубились до конца. К моменту, когда сам Момчил пал, сраженный турецкими стрелами и мечами, в живых оставалась лишь небольшая группа его воинов, тут же сложивших оружие. Рассказывают, что Иоанн Кантакузен горевал над трупом павшего болгарского вождя, поразившего всех своим мужеством[797].

Затем союзники двинулись на сербов, осаждавших город Серры. Но в этот момент Умурбек оставил Кантакузена и вернулся на родину, где продолжил войну с латинской «конференцией». В конце концов в мае 1348 г. он будет разбит у Смирны и погибнет в сражении[798].

Расправившись с бывшим союзником, Кантакузен предпринял быстрые шаги по заключению договора с османами, и вовремя. Константинополь не прекращал попыток заручиться поддержкой султана Орхана, и отдельные отряды османов уже служили в армии Апокавка. Однако Иоанн Кантакузен, завоевав в 1345 г. Херсонес Фракийский, успел раньше своих противников заключить договор с Сулейманомпашой Гази (1324—1362), сатрапом Вифинии. Чтобы скрепить союз, император пошел на беспрецедентный шаг – выдал свою дочь, красавицу Феодору (1332—1381), за Сулеймана; так она стала его пятой женой.

Как говорят, этот пожилой мусульманин давно уже был наслышан о красоте принцессы и вожделенно хотел заполучить ее. Объективности ради следует сказать, что по сути никакого выбора у Кантакузена не было: параллельно с ним предложение о мире и дружбе сатрапу направила императрица Анна Савойская. Это и решило дело в его пользу. Феодора отправилась в Вифинию, а Кантакузен, по словам современника, «стал страшен и непобедим»[799]. Анне, конечно же, в мирном договоре было отказано.

В своей «Истории» бывший великий доместик описывал сцену прощания с дочерью и полагал ее поступок жертвой, принесенной ими обоими за весь христианский народ. И, надо сказать, Феодора Кантакузен действительно впоследствии многое сделала для Православия и спасения своей родины. Имея большое влияние на престарелого мужа, Феодора удерживала его от активных действий против Византии, восстанавливала храмы и на свои деньги выкупала пленных христиан. После смерти султана она вернется в Константинополь, где позднее и умрет[800]. Следует сказать также, что, пока Кантакузен договаривался о браке дочери, латиняне с папского благословения в 1344 г. овладели богатым городом Смирной, который будет оставаться в их руках почти 60 лет[801].

После заключения договора Кантакузена с Гази положение Анны Савойской и патриарха Иоанна Калеки стало безнадежным. Только непримиримые Фессалоники демонстрировали застарелую ненависть к сторонникам Кантакузена. Но и там прежнего единодушия уже не было. Иоанн Апокавк, один из архонтов города, перешел в жесткую оппозицию к зилотам, в начале лета 1345 г. заманил их главу Михаила Палеолога в засаду и умертвил его. Начались аресты зилотов, а Иоанн Апокавк, разуверившись в победе Анны Савойской, склонял население к тому, чтобы признать над собой власть Кантакузена[802]. Но это вызвало настоящее восстание. Успех сопутствовал зилотам: Иоанна Апокавка и его товарищей сбросили с крепостной стены, и толпа порвала их уже мертвые тела на куски. Ни о какой сдаче города Кантакузену никто не желал слышать, а новым архонтом стал присланный из столицы Алексей Метохит.

Яростный порыв фессалоникийцев с фатальной неизбежностью обрекал их на политическую и военную изоляцию. Константинополь был далеко и ничем не мог помочь городу. А сербы к тому времени захватили уже всю Македонию, вплотную подойдя к Фессалоникам. Если не Кантакузен, то они должны были стать новым хозяином мятежного города – выбор не большой.

Активность сербов объясняется не только богатством вожделенного ими города, но и иными причинами. Стефан Душан уже давно лелеял мечту о создании Сербогреческой империи на развалинах Византии. В течение почти 24 лет король был занят исключительно ЮгоВостоком, где имел очевидные успехи. Еще в самом начале Душан завоевал Македонию, а затем, используя смуты в Византии, захватил огромные территории, включая Албанию, Эпир, Фессалию, Акарнанию и Этолию. Стефан вступил в переговоры с Римской курией и был готов пойти на серьезные уступки, чтобы только получить покровительство папы и ликвидировать угрозы своему государству со стороны Запада[803].

В 1346 г. Стефан Душан, до сих пор носивший титул короля, провозгласил себя «царем сербов, ромеев, болгар и албанцев», был торжественно коронован в этом сане Сербским архиепископом Иоанникием (1338—1354), которого затем произвел в патриархи, и завел двор в Скопье наподобие византийскому. Затем в Сербии были введены византийские титулы и церемонии[804].

Это вызывающее по отношению к Константинопольскому патриарху, которого попросту проигнорировали, событие произошло при полной и открытой поддержке Болгарского патриарха и Охридского архиепископа. Конечно же, раздираемая Гражданской войной Византия никак не отреагировала на это попрание прав своего предстоятеля и императора.

Более того, Душан приблизил к себе представителей византийской знати, а греческий язык официально уравнял с сербским – не случайно многие грамоты и акты Стефана IV написаны погречески. Вместе с Душаном была коронована на царство и его супруга Елена Болгарская (1332—1374), а их сын Стефан Урош V Слабый (1355—1371), будущий последний царь из династии Неманечей, провозглашен «кралем всех сербских земель»[805].

Нет никаких сомнений в том, что учреждение патриаршества было вызвано не только желанием Душана укрепить Сербскую церковь, но и политическими соображениями. Разумеется, патриарх был нужен Сербскому царю для венчания по византийскому обряднику. Ведь императорство, на которое претендовал Душан, было немыслимо для современников, воспитанных в духе византийского имперского моноцентризма, без патриаршества. Естественно, позднее Константинопольский патриарх Каллист (1350—1354, 1355—1364) не признал решений Скопльского собора о поставлении Сербского патриарха и произнес отлучение на него. То обстоятельство, что в этом Соборе приняли участие старцы Святой горы Афон и некоторые греческие архиереи, вызвало новый раскол в Восточной церкви, завершившийся только в 1375 г., когда отлучение было снято с Сербской церкви[806].

В свете этих событий последним шансом Анны Савойской стал правитель Добруджанского деспотата, отделившегося от Тырновского царства, некто Балик (1320—1347), этнический половец, ветром судьбы поставленный над болгарами. По ее призыву он направил 1 тысячу всадников вместе со своими братьями Феодором и Добротичем (1347—1386), вскоре ставшим его преемником, на фракийский берег Понта, получив в награду руку дочери Алексея Апокавка. Но и Добротич был вскоре разгромлен полководцем Кантакузена Факрасисом у Силимврии. Остатки болгар укрепились в Мидии и успешно отражали попытки византийцев взять город штурмом[807].

В целом дела у Кантакузена шли совсем неплохо. Тем не менее, не желая продолжения войны, он направил послание к патриарху, написанное, к слову, пурпурными чернилами, в котором еще раз попытался убедить своего противника в чистоте собственных помыслов. В заключение император предлагал заключить мир. Предложение пришлось Калеке по душе. Он и сам начал понимать, что едва ли успех будет сопутствовать его делу. А потому, сославшись на искреннее, по его словам, раскаяние Кантакузена и нежелание истреблять ромейскую силу в междоусобной борьбе, попытался убедить императрицу принять мир.

Увы, Анна Савойская совсем иначе воприняла эту ситуацию, посчитав, что патриарх разменивает ее интересы на собственные гарантии. Императрицу можно понять: женщина, измученная годами внутренней борьбы, вдова, потерявшая мужа при юном наследнике престола, чужеземка (наконец) в глазах византийцев, она не могла рассуждать объективнокритически. А потому с тех пор ее отношения с Калекой резко ухудшились, начались постоянные скандалы, не сулящие ничего доброго для вчерашних союзников[808].

Разумеется, все это играло на руку Кантакузену. Укрепившись при помощи османов во Фракии, он 21 мая 1346 г. был венчан на царство Иерусалимским патриархом Лазарем (1334—1368) вместе со своей супругой Ириной (1346—1354). При этом Кантакузен отказал в венчании своему сыну Матфею – показательный момент. Примечательно также, что Кантакузен вновь отказался величать себя первым в списке царей, пропустив вперед Иоанна V Палеолога и Анну Савойскую. Одновременно с этим Собор созванных в Адрианополе Кантакузеном епископов низложил патриарха Иоанна Калеку. Теперь Иерусалимский патриарх на время стал попутно исполнять обязанности «Вселенского архиерея».

Стало очевидным, что время правления партии Анны Савойской практически подошло к концу. Императрица еще наняла 6тысячный отряд турок Саруханского эмирата для войны с Кантакузеном, но те вместо войны отправились грабить Южную Болгарию, а затем вернулись к столице и потребовали выплатить им жалованье. Встретив возмущенный отказ, турки стерли с лица земли пригороды Константинополя и отправились на родину.

К этому времени столицу охватил настоящий голод, вызванный конфликтом с генуэзцами, блокировавшими поставку хлеба в Константинополь. Желая поднять престиж своей власти, Анна Савойская 2 февраля 1347 г. низложила полностью скомпрометировавшего себя Константинопольского патриарха Иоанна Калеку и на его место назначила св. Исидора (1347—1349), друга св. Григория Паламы. Это далось ей совсем не просто, поскольку все предыдущие годы Гражданской войны она имела Калеку своим самым близким советником, чьи предложения не подлежали обсуждению. Именно под влиянием Калеки Анна Савойская отправила Паламу в темницу и посылала письма на Афон, в которых обвиняла Святителя в поддержке Кантакузена и распространении якобы лжеучений.

Но все это было в недалеком прошлом. А после того, как патриарх принял на себя знаки царской власти и предпринял попытку примирить императрицу с Кантакузеном, их отношения резко изменились. Быть заложницей чужих интересов ей явно не хотелось, к тому же Анна Савойская вовсе не относилась к числу молчаливопокорных женщин. Напротив, приняв решение, она осмотрительно и умело довела интригу до конца.

Систематически встречаясь с другими архиереями, она так повела дело, что для всех стало ясным как будто само собой, что Палама осужден ложно, а виновник всех бед – патриарх. В завершение, изолировав Калеку в его же собственных покоях, она организовала Синод, на котором был принят новый «Томос», подтверждавший истинность учения исихастов. Вслед за этим императрице осталось лишь поставить свою подпись под соборным осуждением Иоанна Калеки[809].

Но было уже поздно – когда 3 февраля части Кантакузена подошли к Золотым воротам Константинополя, они оказались открытыми. Мудрый Иоанн Кантакузен вновь проявил присущую ему осторожность – желая избежать грабежа Константинополя, он в течение 5 дней совместно с епископатом вырабатывал специальное соглашение с императрицей, согласно которому его признавали императором, но сроком на 10 лет, пока царю Иоанну V Палеологу не исполнится 25 лет. Затем они должны были царствовать с юным Палеологом сообща, как равноправные василевсы. Объявлялась всеобщая амнистия, но все имущество, которое ранее разграбили у Кантакузена и его сторонников, подлежало возврату прежним собственникам.

Дабы обеспечить соглашение зримыми гарантиями, стороны поступили следующим образом: Анна Савойская дала клятву ничего не замышлять против Иоанна VI Кантакузена, а тот в свою очередь выдал свою дочь Елену замуж за императора Иоанна V Палеолога. Теперь Кантакузен, как законный глава общего семейства, получал необходимую легитимацию своей власти. 13 мая 1347 г. была совершена повторная процедура венчания Иоанна VI Кантакузена и его жены Ирины на царство. Наконец, 21 мая 1347 г., около 16 часов, все императоры воссели на своих тронах, все 5 царей: Иоанн V Палеолог, его жена Елена Кантакузен, императрица Анна Савойская, Иоанн VI Кантакузен и его супруга Ирина[810].

Глава 2. Два самодержавных Иоанна

Победа была одержана, но слишком дорогой ценой. Как тонко заметил один автор, «если Кантакузен, как утверждали его враги, действительно являлся главным виновником междоусобной войны, он принял на себя страшную историческую вину. Ибо эта война нанесла Византийскому царству удар, от которого оно уже не могло оправиться впоследствии. Положение Византии даже при Андронике III должно быть названо блестящим, если сравнивать его с положением 1347 г.»[811].

Справедливое замечание, но, очевидно, эту вину должны разделить с Кантакузеном другие исторические персонажи. В первую очередь Константинопольский патриарх Иоанн Калека, без участия которого Анна Савойская никогда бы не рискнула выступить против самого близкого друга своего супруга, и Алексей Апокавк.

Нищая, опустошенная и обезлюдевшая Византия выглядела беспомощной на фоне окружавших ее врагов. После торжественной церемонии царского венчания был устроен пир, на котором, по словам современника, из всех чаш, поданных к столу, не оказалось ни одной золотой или серебряной. Часть посуды была из олова, часть из глины или морских раковин. Императорские диадемы и одежды были украшены стеклом (!) вместо бриллиантов, а позолоченная медь заменяла золото[812].

Экономический и финансовый коллапс охватил широкие слои населения. Рядовые обыватели не могли платить подати, сельское хозяйство почти прекратилось, византийская торговля лежала в руинах. Вследствие неуклюжей внутренней политики и постоянной зависимости от внешних сил ежегодные доходы от пошлины в Константинополе едва достигали 30 тысяч монет, в то время как таможня генуэзской Галаты собирала до 200 тысяч монет. В довершение всех бед в 1348 г. на Византию обрушилась чума, унесшая многие тысячи жизней, а затем перекочевавшая в Западную Европу[813].

Это моровое бедствие было занесено из побережья Азовского моря в Крым, а оттуда через генуэзские галеры – в Константинополь, где унесло 8/9 населения города. Из Константинополя чума распространилась на острова Эгейского моря и Средиземноморское побережье. Вскоре Италия, Франция, Испания, Германия, Англия, Норвегия и даже далекая Русь стали жертвами страшной болезни[814].

Эта эпидемия в буквальном смысле слова опустошила христианские государства, на время вынужденно прекратившие междоусобные войны. Смертность была страшная, например, в Венеции ежедневно умирало более 600 человек, а когда чума схлынула, выяснилось, что ее жертвами стали 2/3 венецианцев[815].

Была пуста не только казна – Византийское государство потеряло множество богатых территорий, обеспечивавших ранее его бюджет. Фракия стала пустыней, в Македонии, Эпире и Фессалии от византийских владений остались жалкие лоскутки, да и то в окружении сербских владений. Значительная часть Северной Фракии отошла к болгарам, а по другим свободно разгуливали банды турецких наемников, убивавших последние остатки жизни. Острова Хиос, Самос, Никария, Панагия захватили итальянцы, Фокея стала генуэзской колонией, связь столицы с островом Лесбос практически отсутствовала. Флот прекратил свое существование, и Эгейское море теперь всецело принадлежало венецианцам и торговцам Генуи.

Попрежнему не признали Иоанна VI Кантакузена Фессалоники, жители которой публично сжигали на кострах царские указы. Разумеется, они проигнорировали низложение Иоанна Калеки и избрание патриархом Исидора. Когда на смену умершему Фессалоникийскому митрополиту Иакинфу в 1347 г. правительство прислало св. Григория Паламу, того просто не пустили в город. Однако окруженные со всех сторон врагами, Фессалоники были обречены, и вопрос о взятии города правительственными войсками касался лишь конкретных сроков[816].

Первоначальные мероприятия Иоанна VI Кантакузена сводились, собственно говоря, к решению двух проблем – обеспечению целостности Византийской империи и ликвидации последствий Гражданской войны; а также в восстановлении совершенно истощенных финансов государства. Но налоговая политика императора, предусматривавшая лишь установление новых сборов, не вызвала, конечно, сочувствия у населения. Идея василевса покончить с феодальным раздроблением Империи путем передачи земельных наделов в собственность членам семьи КантакузеновПалеологов также привела к негативным последствиям.

Особенно невзлюбили Кантакузена крупные аристократы и даже близкие родственники, начавшие проводить линию на признание своих владений независимыми от власти Константинополя. Племянник Кантакузена Иоанн Ангел закрепился в Фессалии, сын императора Матфей получил в собственность обширную область во Фракии от Дидимотиха до Христополя; свой надел получил и император Иоанн V Палеолог. Флот, который мечтал возродить Иоанн VI Кантакузен, строился очень медленно изза отсутствия денежных средств[817].

Но еще бульшие беды грозили Кантакузену со стороны его старшего сына Мануила (1326—1380), получившего в 1348 г. во владение Морею, его первой опоре и правой руке в годы Гражданской войны, и Матфея. Повстречавшись както раз на охоте с севастократором Иоанном Асенем, братом императрицы Ирины Кантакузен, Матфей обсудил с ним текущее состояние дел, которое их никак не радовало. Родственники пришли к выводу, что, став императором, Иоанн VI слишко много уделяет внимания представителям проигравшей партии, обделяя своих бывших товарищей по оружию. После этого Матфей легко убедил себя в том, что ему следует признать свой статус царским, посколькуде лишь таким способом удастся организовать порядок и обеспечить защиту от турок на территориях, отданных ему в правление.

Узнав об этом, Иоанн VI немедленно направил императрицу Ирину к сыну для переговоров, и этот шаг спас Византию от новых бед. С материнской любовью и предельной разумностью царица объяснила сыну, сколь пагубны для государства и него самого эти начинания, и просила довериться им с отцом. «Ты питаешь в себе, – говорила она ему, – такие помыслы, которые поистине заживо низводят меня вместе с твоим отцом в глубины Аида. Подожди, если хочешь, немного, пока сам не станешь отцом детей, и тогда на собственном опыте хорошо узнаешь, какой огонь любви к детям питают в себе родители».

В ходе долгого разговора мать убедила сына в том, что ничего страшного не произошло, поскольку он еще, по счастью, не успел связать себя никакими клятвами и не усугубил свое положение какимилибо опрометчивыми поступками. Вслед за этим она доказательно показала, сколь нелепо создать новое царство – без денег, без войска и без оружия эта затея была обречена на провал. В заключение Ирина сыграла и на патриотических чувствах: «Посмотри, как слабо стало государство ромеев и в какую явную низведено бездну несчастья, до какой малости сократилась оно, до какой бедности докатилось оно!»

Последующие переговоры произошли уже без нее, поскольку в эти же дни она получила известие о смерти их младшего сына, царевича Андроника, в столице и «на много дней погрузилась в глубокую скорбь». Вместо нее в Дидимотих прибыл сам Иоанн VI Кантакузен, который, встретившись с Матфеем, согласился с упреками сына в обделении его богатым наделом. Но, продолжил император, ты сам видишь, что «у нас нет – даже если бы мы того захотели этого и много думали над этим вопросом – никакой другой области, которую мы могли бы предложить тебе вместо той, какую дали. Ты видишь, как сильно сократилось государство ромеев: вместо всех прежних владений нам доступна лишь почти непроходимая и населенная дикими зверями земля Фракии».

Итак, завершил царь свои увещевания, «тебе следует мужественно терпеть, когда удары судьбы приносят тебе чтото не соответствующее твоему желанию. Проводить не затронутую скорбью жизнь невозможно и абсолютно чуждо человеческой природе; а всегда пытаться мужественно переносить постоянно встречающиеся непредвиденные бедствия подобает разумным мужам и в особенности тем, кто всю жизнь занимается управлением государством. Если ты будешь хорошо править и с надлежащим попечением управлять небольшим государством своих подданных, то, пожалуй, и тебе когданибудь будет возможно принять бульшую власть».

Нельзя, конечно, не удивиться тому терпению и любви, с какими император вместе с царицей вели переговоры, а также точности их аргументов и самого духовного настроя в осознании ими тех задач, какие сопровождают царскую власть. Убедив сына, Кантакузен вернулся в Константинополь, где его ждали другие многосложные дела[818].

Между тем, пользуясь слабостью Византии, ее продолжали добивать враги. В 1347—1348 гг. Стефан IV Душан завоевал Янину, южную часть Эпира, Акарнанию, Этолию и Фессалию. Он настолько вошел в роль «царя ромеев и сербов», что решил взять под свое покровительство Святую Афонскую гору. Сербский король неоднократно посещал Афон, а в конце 1347 г. провел там более 4 месяцев, щедро одаривая монахов деньгами и льготами по налогам – Афон к тому времени уже отошел к его владениям. Нет сомнений в том, что таким способом серб надеялся поколебать авторитет Византийского императора, как «благочестивейшего и святого царя всех христиан» на Балканах и утвердить симпатии авторитетных старцев Святой горы к Сербскому патриарху и к себе лично[819].

Кантакузен вновь обратился за помощью к султану Орхану, но османы оказались способными лишь на то, чтобы по прибытии на фронт военных действий начать грабеж последних оставшихся населенных пунктов, а затем вернулись домой.

В конце 1348 г. случилась новая беда. Желая возродить национальную торговлю, Кантакузен изменил таможенные пошлины, резко увеличив их размер для генуэзцев. Те, привыкшие к полной свободе «торгового маневра», возмутились, захватили район Галата и блокировали столицу с моря (!). Император Иоанн VI Кантакузен срочно вернулся из Дидимотиха, где проводил курс лечения, и построил 9 больших судов, дабы деблокировать Константинополь. 5 марта 1349 г. случилась битва царского флота с генуэзцами, закончившаяся наглядным поражением византийцев; генуэзцы сохранили свои торговые привилегии.

Правда, к чести Кантакузена, он вынес для себя урок и начал бороться с генуэзцами иными способами: увеличил пошлины на итальянские товары и снизил на отечественные. В скором времени казне удалось собрать некоторую сумму денег, на которые построили новый флот. При его помощи император вскоре вернул Византии Фокеи. Кроме того, ему удалось наконецто захватить Фессалоники. В 1349 г. зилоты заявили о необходимости отдать город во власть Сербского короля, чем подорвали доверие к себе со стороны остальных горожан. И в 1350 г. император вместе с юным Иоанном V Палеологом торжественно въехали в Фессалоники, а св. Григорий Палама занял свою кафедру[820].

Успех придал императору Иоанну VI Кантакузену уверенности и смелости. Пользуясь тем, что в это время Стефан Душан воевал в Боснии, василевс отправился с войском, значительную часть которого составляли турецкие наемники, в Македонию. Ему удалось освободить множество городов, причем зачастую без штурма и осады – греческое население встречало его как своего освободителя. Была возвращена Веррия, и даже Скопье признал над собой власть Византийского императора. Болгарский царь, не так давно требовавший от Душана голову Кантакузена, теперь униженно молил василевса о мире. А султан Орхан настоятельно рекомендовал императору Иоанну VI избавиться по турецкому обычаю от Иоанна V Палеолога и даже прислал Кантакузену своего личного палача. Однако василевс отверг это предложение, что, конечно же, делает ему честь[821].

Отдельные военные успехи демонстрировал и царевич Матфей, для которого недавний разговор с отцом не прошел даром. Когда в 1348 г. довольно большой отряд турецких разбойников вторгся во Фракию, он не стал отсиживаться в крепостях. С тремя сотнями кавалеристов и полком пехоты Матфей отправился вдогонку за турками, разорившими несколько селений, и дал врагам бой. Турки, верные своей тактике, поставили вперед легковооруженных конных лучников, в задачу которых входило заманивание византийцев притворным отступлением. Однако атака византийцев была стремительной и победоносной.

Сам Матфей, сражаясь вместе со своими бойцами, подбадривал их короткими репликами. Когда же его лошадь пала, турки толпой устремились к нему в надежде добить полководца или пленить его. Но Матфею подвели нового коня, и он, возглавив очередную атаку, прорвал фронт врага. Победа была решительной и полной: погибла вся кавалерия турок, такая же участь постигла и их пеший отряд[822].

Но эта победная вспышка вскоре была погашена: прервав войну в Боснии, Сербский король вернулся в Македонию и в короткое время вернул себе все ранее утраченное. Однако Кантакузен не унывал – его сознание пленила мечта вернуть Империи исконные территории на Балканах. И после неудачной сербской кампании он попытался наладить союзнические отношения с Болгарским царем Иваном Александром. Но тот сетовал на грабежи болгарских земель турецкими отрядами, а, кроме того, понимал, что флот, деньги на который у него просил царь, может быть использован и против Болгарии. Кроме того, узнав о переговорах, правитель сербов немедленно уведомил Болгарского царя о том, что тот сам создает себе врага в его лице. В общем, соглашение византийцев с болгарами не состоялось, и христианские державы попрежнему находились друг к другу во враждебных отношениях, не подозревая, что эта разобщенность укорачивает срок их существования[823].

Следующая страница истории Византии относится к числу наиболее мрачных. В сентябре 1350 г. случился очередной конфликт между Венецией и Генуей. И хотя Кантакузен официально заявил о нейтралитете Империи, генуэзцы полагали, что византийцы помогают их врагам. Весной 1351 г. совместно с союзниками арагонцами они обстреляли Константинополь из метательных орудий, вынудив императора Иоанна VI Кантакузена присоединиться к Венеции. К несчастью для византийцев, Османский султан, зять императора, оказался вовлеченным в стан генуэзцев и, как главенствующая сила, заметно усилил данный союз. Вместе с турками генуэзцы разорили Созополь и Ираклию; на выкуп пленных ушли последние остатки государственной казны.

13 февраля 1352 г. в Босфоре состоялось генеральное морское сражение, в котором приняли участие и византийцы. Несмотря на тяжелые потери и ярость сражающихся, битва не выявила перевеса ни одной из сторон. Но результатом ее стала полная морская блокада Константинополя генуэзцами; в городе тотчас начались голод и болезни. Венецианцы предательски оставили своего недавнего союзника один на один с могущественными врагами, и лишь ценой невиданных унижений император Иоанн VI сумел заключить мир с Генуей. Несмотря на свою ненависть к генуэзцам, Кантакузен отдал им монопольное право торговли в Азовском море, отодвинув в сторону византийских купцов, и предоставил разрешение расширить территорию Галаты. Но и венецианцы не остались без приобретений: они приобрели за 20 тысяч дукатов стратегически важный остров Тенедос[824].

Едва закрылась эта страница предательств и поражений, как открылась угроза новой Гражданской войны. Иоанн V Палеолог, которому исполнилось уже 20 лет, откровенно тяготился опекой царственного тестя. Венеция, недовольная мирным договором Генуи с Константинополем, и Стефан IV Душан, лелеявший собственные планы, настойчиво убеждали молодого василевса устроить заговор против Кантакузена, обещая военную и финансовую помощь. Надеясь в случае успеха без войны занять все области Империи к западу от Фракии, Душан помимо этого подкупил окружение Иоанна V Палеолога и разработал масштабный план подчинения себе молодого василевса. Предполагалось, что царь разведется с Еленой Кантакузен и женится на сестре жены Душана, которая являлась Болгарской царевной. Об этом стало известно императору Иоанну VI Кантакузену, и, обеспокоенный, он срочно отправил в Фессалоники, где пребывал молодой царь, Анну Савойскую, которой удалось убедить сына не вступать в союз с сербами и венецианцами[825].

Чтобы смягчить Палеолога, василевс отдал ему в собственность удел своего сына Матфея, а тому взамен выделил Адрианополь. Однако это привело к открытой войне между двумя молодыми людьми, и осенью 1352 г. Адрианополь добровольно признал над собой власть императора Иоанна V. Узнав об этом, Кантакузен немедленно направил Матфею, находившемуся в осажденном акрополе, нанятое турецкое войско. Несмотря на отчаянное сопротивление, Адрианополь пал, те города, которые выказали верность молодому Палеологу, были разграблены турками, а сам Иоанн V Палеолог скрылся в Дидимотихе. Ему срочно на помощь поспешило большое сербское войско. Болгарский царь Иван Александр также заявил о своей поддержке Палеологу, но солдат, правда, не прислал.

В ответ Константинопольский патриарх, «вспомнив» историю 1346 г. с образованием без его согласия Сербской патриархии, предал сербов анафеме. Однако сербы никак не отреагировали на этот акт, будто его и вовсе не было, зато Болгарская церковь демонстративно заявила о собственной независимости, чем вызвала крайнее недовольство «Вселенского архиерея».

В декабре 1352 г. у Дидимотиха разыгралась решающая битва, в которой турки Кантакузена перемололи сербов Иоанна V Палеолога. Продолжая преследование врага, турки вторглись в Южную Болгарию и совершенно опустошили ее. Потеряв все, Иоанн V Палеолог запросил мира и пощады, но, узнав, что в обмен от него требуют отказ от своего удела и сдачу Дидимотиха, предпочел бежать на остров Тенедос, чтобы продолжить борьбу[826].

Бегство Иоанна V Палеолога дало повод Кантакузену объявить об отстранении того от царской власти. Своим соправителем он в 1353 г. назначил сына Матфея (все же!). Константинопольский патриарх Каллист отказался признать законность такого решения, за что был немедленно смещен с кафедры Кантакузеном. Назначенный вместо него столичным архиереем св. Филофей (1354—1355 и 1362—1376), друг св. Григория Паламы, в 1354 г. венчал сына Матфея (1354—1357) императорской диадемой во Влахернском храме. Конечно, оппозиция и сам Иоанн V Палеолог посчитали себя глубоко оскорбленными.

Опасаясь новых волнений, Иоанн VI Кантакузен решил окончательно сделать ставку на турок, впрочем, у него не было другой альтернативы. Полагая, будто мусульмане могут легко перейти в Православие, он выделил большие деньги туркам во Фракии и субсидировал их из последних остатков государственной казны – едва ли удачная идея. Конечно, это вызвало большое недовольство рядовых византийцев, начавших симпатизировать императору Иоанну V Палеологу. Разъезжавший по области свергнутый патриарх Каллист громогласно призывал ромеев бойкотировать власть Кантакузенов и восстановить на царстве единственно законного василевса Иоанна V. Как и следовало ожидать, вскоре оба патриарха – действующий и отставленный предали друг друга анафеме[827].

Но тут выяснились еще более неприятные обстоятельства:

Иоанн VI Кантакузен явно недооценил политический инстинкт своих малоазиатских друзей. Как только выдался шанс, турки бесцеремонно захватили крепость Цимпе на полуострове Галлиполи, а 2 марта 1354 г. и сам Галлиполи, который начал заполняться турецкими переселенцами. Когда об этом узнали в Константинополе, столицу сотрясла волна ужаса и страха. Все ждали, что с минуты на минуту к городу подойдут турецкие войска и займут его. Спешно многие тысячи византийцев целыми семьями бросались на корабли и эмигрировали в Италию и Испанию.

Все попытки Кантакузена мирным путем вернуть Галлиполи ни к чему не привели – турки были непоколебимы в сознании своей силы и бессилия императора. В том же году турки захватили Кипселлы и Малгару под Редесто и, таким образом, вышли за границы полуострова Галлиполи, ставшего для них базой, откуда можно было планировать атаки на Европу. По существу, уже в этот момент Византийская империя перестала существовать, и в высших кругах Константинополя активно дебатировался лишь один вопрос: кого признавать правителем Византии – Венецию, Сербского царя или Венгерского короля[828].

Осталась одна надежда – Иоанн V Палеолог, и его имя открыто провозглашалось на улицах столицы, как единственного законного императора. Чтобы покончить с молодым соперником, Кантакузен сделал морской поход на остров Тенедос, но экспедиция закончилась полным провалом. Вслед за этим остальные острова Эгейского моря признали над собой власть представителя династии Палеологов, а в ноябре 1354 г. один генуэзец на своем корабле привез Иоанна V в Константинополь, где царя уже ждали.

Едва он вошел в город, как его окружили толпы сторонников, и начался грабеж домов приверженцев Кантакузена. Открыли арсенал, вооружились и осадили царский дворец, где скрывался Иоанн VI. У императора еще оставались возможности для обороны – среди верных ему отрядов состояло подразделение наемниковлатинян, но он сдался на милость врагу, понимая, что в противном случае ему и его семье грозит неминуемая гибель. Отрекшись от власти, Иоанн VI Кантакузен принял монашеский постриг под именем Иоасафа, а императрица Ирина – Евгении. Сбылась мечта Кантакузена, о которой он говорил во время посещения Святой горы Афон[829].

Лишь император Матфей Кантакузен не признал власти Иоанна V Палеолога, но и он был обречен. Турки оставили его, а сербы, когда Матфей отступил в Родопы, пленили царя и выдали Византийскому правительству. Прибыв в Константинополь, Матфей в 1357 г. тоже отрекся от царства. Однако его брат Мануил Кантакузен, правитель Мореи, умудрился сохранить свою независимость и методично увеличивал военные силы. Император Иоанн V Палеолог ничего не мог с ним поделать.

Так завершалась «эпоха гражданских войн», окончательно подорвавшая Византийскую империю в военном, экономическом и политическом отношениях. Почти все владения были потеряны, в самом Константинополе хозяйничали генуэзцы и венецианцы. А османы совершенно недвусмысленно указывали остриями своих ятаганов, куда будет нанесен их следующий удар. Казалось, теперь никакая сила не способна восстановить Византию. Но, по счастью, крепость общественного сознания была еще такова, что ромеи сделали для себя вывод из минувшего лихолетья. И, неожиданно, затяжной период феодальной вольницы сменился временем резкого усиления авторитета царской власти, в которой греки единственно видели свою защитницу и спасительницу перед врагами.

Это обстоятельство придало Византийской империи в последние десятилетия ее существования своеобразный шарм, породив «золотой век» императорства, хотя в действительности уже не могло ничего кардинально изменить. «История Империи вступила в свою финальную фазу. Существование Византии еще в течение столетия было в действительности лишь затянувшейся агонией»[830].

Что касается одного из главных героев нашего повествования, то, на удивление, уйдя в монастырь, Иоанн Кантакузен вовсе не утратил своего влияния на императора и политическую жизнь Византии. Отречение лишь увеличило его моральный авторитет среди высшей элиты Империи. По словам патриарха Филофея, Иоанн V считал Кантакузена «опорой его собственной власти, божественным советником, как бы душой своей политики, своей жизни, власти своей и своих детей; он видит в нем ходатая, покровителя, защитника, отца и хранителя и заставляет домочадцев относиться к нему так же». А вскоре для всех станет очевидным, что при всей непривлекательности протурецкая политика Кантакузена явилась лучшим итогом по сравнению со стратегическим курсом молодого императора.

Патриарх Филофей так описывал положение монахаимператора: «Когдато подданные падали ниц перед ним потому, что он был повелителем, хотя никто не делал этого от чистого сердца; почему – сказано выше. Но ныне все делают это искренне, с подобающей доброжелательностью и любовью; в первую очередь – все императоры и императрицы, все это облаченное в золото семейство, – все любят его, как дети любят отца. Таково же отношение и того, кто ныне с Божией помощью является нашим правящим императором»[831].

Деятельность Кантакузена в монашестве была далеко не безуспешной. В течение пяти лет, с 1354 по 1359 г. он пытался примирить своего сына Матфея с Иоанном V, что ему в итоге удалось сделать, предотвратив очередную Гражданскую войну. После смерти своего брата Мануила в 1380 г. Матфей получил в виде отступного Морею, правителем которой и пребывал до своей смерти в 1383 г. Напоследок бывшему императору довелось стать свидетелем последней активной вспышки крестоносного движения, которая была обязана своим существованием новому королю Кипра Пьеру I де Лузиньяну (1359—1369).

Еще в юности он организовал новый рыцарский орден Меча, объявив единственной его целью возвращение Иерусалима христианам. Почти 3 года этот 30летний король объезжал дворы европейских государей и провел несколько месяцев в гостях у папы Урбана V (1362—1370), которого не мог не растрогать этот словно оживший образ Людовика Святого. Вместе с понтификом король развернул широкую подготовку к очередному Крестовому походу, которая неожиданно увенчалась успехом. Правда, ни один из аристократов Франции, Германии и Англии не откликнулся на этот горячий призыв. Зато к Пьеру I во множестве устремились дворяне из Чехии, Венгрии, Польши и даже далекой Шотландии. Вместе с венецианцами и госпитальерами новая армия погрузилась на 165 кораблей – весомая сила. Понятно, что в отсутствие других венценосных особ Пьер I был безоговорочно воспринят всеми крестоносцами в качестве вождя похода. И когда 4 октября 1365 г. пилигримы отплывали от Родоса, ставшего пунктом сбора, повсеместно раздавались крики: «Да здравствует Пьер, король Иерусалима и Кипра, враг неверных сарацин!»

Памятуя старые неудачи, на этот раз крестоносцы решили напасть не на Демьетту, а на Александрию (Каир), которая была не только богаче, но и взятие которой позволило бы, по существу, ввергнуть Египет в экономическую блокаду. Помимо прочего, Александрия могла бы стать прекрасной базой для последующих наступательных действий. Момент для нападения был выбран очень удачно, поскольку султаном Египта в то время являлся 11летний мальчик альАшрафНасирадДин Шабан II (1363—1376) – игрушка в руках эмира Ялбуги, которого ненавидела вся страна. Было бы странно полагать, что в таких условиях оборона Каира могла быть организована более или менее сносно. Вечером 9 октября крестоносцы подплыли к городу и обманным путем проникли в гавань, сразу же устремившись на штурм его стен. И уже к полудню следующего дня овладели Александрией.

Как уверяют очевидцы, вслед за тем началась страшная резня, сопоставимая по безумию и количеству жертв со взятием Иерусалима в ходе 1го Крестового похода. Причем пострадали не только мусульмане, но местные евреи и христиане, которые точно так же становились во множестве жертвами кровавых мечей. Победители не знали пощады и разорили все мечети, склепы и даже христианские храмы. Им досталась огромная, просто фантастическая добыча, не говоря уже о 5 тысячах пленных, которых, разумеется, продали в рабство.

Тщетно Кипрский король пытался восстановить порядок. Более того, когда он попытался напомнить собратьям по оружию, что цель их похода не только Александрия, то неожиданно узнал, что, получив столь богатые трофеи, крестоносцы вовсе не намерены продолжать это опасное предприятие. И буквально в течение недели основные силы крестоносцев покинули экспедицию; в городе остался сам король и небольшой контингент преданных ему рыцарей. И когда пришли известия о приближающейся армии мамелюков, Пьер I посчитал разумным также ретироваться на свой остров.

Так, кровью и позором, завершилось очередное мероприятие пилигримов, резко ударившее по христианам Востока. К тому времени они вполне мирно жили по соседству с мамелюками, утратившими былой религиозный ригоризм и вполне дружелюбно относившимися к соседям. Теперь же, после очередной страшной бойни со стороны пилигримов, фанатизм мусульман вырос неимоверно. Местные христиане подверглись гонениям, их храмы разрушались, и даже храм Гроба Господня был закрыт на 3 года.

Новости о победе крестоносного оружия первоначально всколыхнули Европу. Папа пришел в восторг от известий и обещал Пьеру любую посильную помощь, король Франции также заявил о намерении подключиться к последующим кампаниям. Однако вскоре пришли известия о том, что Кипрский король и султан Египта скрипя зубами подписали мирный договор, поскольку иначе сильно страдала торговля. После чего наступил, как точно выразился один историк, «долгий неспокойный мир». Возможно, чтото еще и могло организоваться, но в 1369 г. Пьер I де Лузиньян был убит одним из рыцарей, с которым ранее имел неосторожность поссориться. Так завершалась великая эпоха Крестовых походов и история христианских государств в Палестине…[832]

Конечно же, некогда великий Кантакузен был лишь далеким свидетелем этой истории, но уже никоим образом не активным ее участником. Впрочем, несмотря на все свое желание, Кантакузен на Афон, куда первоначально замыслил удалиться, так и не попал, полностью отдавшись политической деятельности. В 1367 г. именно он принимал папского посла, прибывшего в Константинополь для переговоров о возможности организации Вселенского Собора. Чуть позже Кантакузен попытался противостоять узурпатору Андронику IV, когда тот покусился на власть собственного отца (об этом повествование пойдет ниже), был схвачен в качестве заложника и вернулся в Пелопоннес лишь в 1381 г., где и скончался 15 июня 1383 г.

Глава 3. Исихастские соборы

Рассматриваемый нами период византийской истории интересен также новыми событиями, возникшими вокруг исихастских споров, вернее, их продолжением. Накал страстей и деятельное участие высших лиц Византийского государства в разрешении богословского конфликта наглядно показывает, насколько политическая и церковная жизнь Византии были неотделимы друг от друга.

Опровергнув Варлаама, июньский Собор 1341 г. на самом деле не поставил точки в споре, поскольку соборный протокол утвердительно не признал исихазм православным вероучением, да и сам формально не был утвержден царем. Но сторонники Варлаама не собирались складывать оружия. Теперь предметом обсуждения стали суждения Акиндина, первоначально занявшего нейтральную позицию по отношению к св. Григорию Паламе и Варлааму. Но затем сами обстоятельства времени и места привели к тому, что Григорий Акиндин стал фактическим главой антипаламитов. В этом нет ничего удивительного, поскольку с точки зрения философских методов и способов мышления он всегда был ближе к Калабрийцу, нежели Паламе.

Да, для Акиндина было совершенно неприемлемым презрительное отношение Варлаама к молитвенному опыту Афонских монахов. Однако он не принимал и учения исихастов об «ощутительном» восприятии Божественной благодати. Такую позицию он считал мессалианской ересью, фактически солидаризируясь с Варлаамом. Акиндин критиковал также учение св. Григория об исхождении Святого Духа и о Пятидесятнице. Для обсуждения и осуждения его взглядов и пришлось созывать новый Собор[833].

Любопытно заметить, что и св. Григорий Палама, и Акиндин черпали свои доводы из творений Святых Отцов и Учителей Церкви, но каждый толковал их посвоему. Желая сохранить верность ортодоксии и незыблемым учение, полученное от Святых Отцов, Акиндин, на свою беду, понял его как формальный консерватизм. Его богословие полностью исключало органический синтез их мыслей. И в этом отношении, увы, Григорий Акиндин ничем не выделялся из большой массы византийских богословов того времени.

Главной задачей его было доказать, что различие между сущностями и энергиями, которое проповедовал Палама, безосновательно. А потому он родил очень сомнительный тезис, будто принятие Святых Даров подразумевает причащение самой сущности Бога. Разумеется, ни Святые Отцы, ни сам св. Григорий Палама не думали, будто Причастие подразумевает участие человека в Божественной сущности. По их мнению, причащение – это приобщение лица к Божественному человечеству Христа, поскольку оно, человечество Христа, стало человечеством БогаСлова. Причащаясь Телу Христову, мы причащаемся Богу, но не Божественной сущности, которая принадлежит только ипостаси Бога и не может быть нам сообщена[834].

«Бог, – писал св. Григорий, – в то, что Он есть, нечто по сущности, изъят и отрешен от всего, совершенно превыше всякого ума и всякого слова, единения и всяческой причастности, безотносителен, непостижим, непричастен, незрим, неуразумеваем, безымянен и абсолютно невыразим. И богоименование есть название относительное, а не абсолютное. Именно в энергиях относительно узревается безотносительный по сущности, как начало, как зиждитель и виновник причинносущего. Согласно этим энергиям Он имеет какуюто причастность, будучи непричастным»[835].

Собор состоялся 9 августа 1341 г. в храме Святой Софии. Его участниками являлись те же лица, что раньше, в июне, рассматривали «личную ссору» Варлаама и св. Григория Паламы. За исключением, разумеется, покойного императора Андроника III. Как следует из сохранившихся документов, этот Собор вовсе не собирался заново изучать спорное дело. В его задачу входили корректировка протокола июньского Собора и дисциплинарное дело Акиндина[836]. Того вызвали и под давлением патриарха и царицы заставили подписаться под осуждением Варлаама. По просьбе св. Григория Паламы, сохранившего теплые чувства к бывшему другу, Акиндина не анафематствовали[837].

Но вскоре ситуация резко изменилась. Иоанн Калека решил использовать авторитет и связи св. Григория Паламы против ненавистного ему Кантакузена. В октябре 1341 г. архиерей пригласил к себе Паламу, рассчитывая, что «обязанный» ему Святитель поддержит антикантакузенскую партию, но ошибся. Застывшему в недоумении патриарху св. Григорий заявил, что считает себя защитником «мира и согласия» и вовсе не желает отчетливо зарождающейся Гражданской войны двух партий. Как говорили очевидцы, патриарха охватил такой гнев, что только личное присутствие Алексея Апокавка спасло Паламу от немедленной расправы.

Сохранилось его послание Афонским монахам, наглядно демонстрирующее позицию Паламы. «Что должны мы делать, когда начался раздор? Возбуждать единоплеменников друг против друга или объяснять им, что они суть члены друг друга и что они не должны обращаться со сродными себе, как с иноплеменниками? Таким образом, мы были предназначены судьбой в служители мира»[838].

Это был важный мотив, но не единственный. Несмотря на то, что прежде Варлаам считался «креатурой» великого доместика, Палама испытывал к Кантакузену чувство глубокого уважения. Святитель искренне полагал, что великий доместик является единственным человеком, способным продолжить «дело возрождения Римской империи», начатое Андроником III Палеологом. Наконец, благочестивый и сугубо православный Кантакузен был в значительной степени симпатичнее представителей противоположной партии, куда входило множество иностранцев. Хотя лично к императрице Анне Савойской и Алексею Апокавку Палама проявлял неизменное уважение. В его письмах много строк, посвященных Алексею Апокавку, и ни в одном из них не содержится обвинений.

После неоднократных попыток изменить ход политических дел, Палама удалился в монастырь св. Михаила Сосфенийского на Босфоре, в нескольких километрах от столицы. Однако патриарх не простил Святителю его отказа, а потому негласно предоставил возможность (или все же дал поручение?) Григорию Акиндину высказывать критические замечания о богословии Паламы, хотя и не позволил издавать письменных сочинений. Зимой 1341—1342 гг. тот написал несколько резких и критических писем Паламе, затем в полемику включились Иосиф Калафет и Давид Дисипат, занявшие сторону св. Григория. Любопытно, что уже в это время патриарх Иоанн Калека занял сторону Акиндина, хотя пока еще не открывал публично своей позиции[839].

В марте 1342 г. представитель столичного патриарха прибыл в монастырь к св. Григорию Паламе и предложил тому выбор. Если св. Григорий согласится вернуться в Константинополь и поддержать партию противников Кантакузена, всем его идейным противникам запретят нападки на Паламу. В противном случае этой критике дадут ход. Естественно, св. Григорий ответил отказом, а в столицу вернулся в последнюю неделю Великого Поста. В течение всего времени пребывания в Константинополе он имел несколько встреч с представителями антикантакузенской партии, включая императрицу Анну Савойскую. Однако все попытки заставить святителя выступить против Кантакузена ни к чему не привели. Он неизменно демонстрировал лояльность по отношению к вдовствующей императрице и отвращение от политики патриарха[840].

В середине мая 1342 г. Палама вернулся в свой монастырь, но уже через несколько дней был вновь вызван в столицу как обвиняемый на заседание Синода. По стечению обстоятельств св. Григорий не получил этого приглашения, и Синод начался без него в июне 1342 г. На нем присутствовали, конечно, патриарх Иоанн Калека, Григорий Акиндин, епископы из числа их сторонников и множество молодых сановников, находящихся в родстве с Палеологами. Особенно никто и не скрывал, что собрание организовали только с целью осуждения св. Григория Паламы и его учения. Однако, поскольку св. Григорий отсутствовал, а приглашение лично ему никто не передавал, осуществить богословский разбор его учения с точки зрения процедурных правил оказалось невозможно.

Но Иоанн Калека придрался к тому, что в течение года после окончания июньского Собора 1341 г. Палама продолжал писать об исихазме, а следовательно, нарушил формальный запрет на продолжение богословского спора. В отсутствие св. Григория было принято решение об уничтожении всех сочинений Паламы, написанных после июньского Собора 1341 г. Но, вероятно, решение не имело никаких практических последствий. Тем не менее эта мера была сходна той, которой подвергся сам Варлаам, и теперь Акиндин мог считать обоих в равной степени еретиками[841].

Разумеется, тут же вмешались афонские монахи, явившиеся к патриарху и напомнившие тому, что сам он не так давно восторгался богословием и доводами Паламы. Калека оправдывался тем, что и в мыслях не имел осуждать св. Григория, а лишь хотел рассмотреть несколько его сочинений. Тогда монахи потребовали созвать открытый Собор, как в июне 1341 г., с обязательным участием императора, но патриарх не сдавался. Он заявил, что у него на руках имеются перехваченные письма Паламы к Кантакузену и тем самым разоблачился в своем желании разделаться с «защитником мира». Всем стало очевидно, что богословие для Калеки явлется всего лишь ширмой[842].

Однако все же между «мог считать еретиком» и «был признан еретиком» – дистанция огромного размера. И синодального определения было недостаточно для ареста св. Григория, что являлось желанной мечтой патриарха. Тем не менее через 4 месяца арест все же состоялся, хотя уже по политическим мотивам. Патриарх какимто образом сумел надавить на Анну Савойскую, откровенно симпатизировавшую Паламе, заявляя, будто св. Григория следует признать политическим преступником хотя бы потому, что тот публично не отрекся от Кантакузена.

Вскоре в келью святителя в Ираклии, где он находился, прибыли императорские чиновники для отыскания доказательств связи с Кантакузеном, но ничего не нашли. Тем не менее св. Григорий был задержан, привезен в столицу и предстал перед следствием. Хотя его признали невиновным, патриарх Иоанн Калека лично приказал арестовать его и отправил в темницу. Конечно, это являлось грубейшим нарушением закона: политическим преступником св. Григория не признали, а его сочинения никто не анафематствовал; брать под арест было, собственно говоря, не за что.

Об аресте узнал Алексей Апокавк и немедленно вызволил Святителя. Но, аргументируя свою позицию заботой о Паламе, патриарх перевел того в монастырь Христа – фактически ту же тюрьму. Попутно запретив ему общение с внешим миром. И все же св. Григорию удалось покинуть эту неприютную «обитель» и найти убежище в Храме Святой Софии, где вместе со своими 16 учениками он скрывался в течение 2 месяцев.

Тот факт, что св. Григорий Палама оставался в безопасности, очень мешал патриарху и вызывал возмущение Григория Акиндина, который собирался представить Синоду доказательства еретичества Паламы. Иоанн Калека развил активную деятельность при царском дворе и сумелтаки убедить правительство в том, что Святитель должен быть арестован как политический преступник. В апреле 1343 г. св. Григорий был препровожден в дворцовую тюрьму, где находились все политические противники правительства.

Надо полагать, императрице, которой донельзя надоел интриган на патриаршем престоле с бесконечными требованиями арестовать Святителя, пошла на этот шаг сознательно, чтобы лишить архиерея возможности донимать Паламу, получившего в виде тюрьмы спокойное убежище. Патриарх только проиграл от ареста Паламы царицей: как политический преступник, св. Григорий не подпадал под его юрисдикцию и свободно излагал в камере свое учение, распространяя послания через ученика Дорофея. Но это был максимум того, чего добился патриарх: правительство Анны не разделяло новоявленное пристрастие Калеки к антипаламитскому богословию, и царица категорически отказалась давать свое согласие на осуждение Святителя[843].

Однако тюрьма всегда остается тюрьмой, даже если оставляет возможности для творчества. Проведя 4 года в заточении, Палама резко сдал: его тело стало слабым и болезненным. Впрочем, его угнетал не только и не столько факт нахождения в темнице, а то обстоятельство, что опасность для Церкви исходила от тех, кто должен был являться ее первым защитником, т.е. патриарха и епископата[844].

В это же время патриарх официально принял от Григория Акиндина «Донесение», содержавшее довольно тенденциозное изложение событий, происшедших с начала 1341 г. Патриарх, сумевший политически низвергнуть св. Григория, дал прямое поручение подготовить богословское оправдание принятых против Паламы государственных мер. И Акиндин довольно успешно справился с заданием: в период с 1342 по 1344 г. он опубликовал 7 трактатов против св. Григория, которые все обращены к патриарху Иоанну Калеке, и большое число менее значительных произведений, не считая многочисленных писем на ту же тему самым разным адресатам[845].

Характеристику его оценок могут дать некоторые отрывки из них. Так, например, Григорий Акиндин писал: «Тщательно избегай Паламы всякий благочестивый христианин, ибо он, раз преступив границы правильного мышления и отвергнув отеческие наставления и, что еще хуже, утратив свет ума, без всякого стеснения привносит нечестивые учения». В другом сочинении звучат следующие строки: «Он перевернул вверх дном и не оставил на месте ни одного догмата. Дух же его изворотливого умствования – эллинский свыше всякой меры. Тут есть и Демокритово множество, и Эмпедоклова вражда, и Платоновы формы, и боги Эллады, и заблуждения Ария и Савелия»[846].

Но и св. Григорий Палама не бездействовал, публикуя свои послания и доказывая истинность исихазма. Наряду с письмами, написанными к разным лицам в Константинополь и в провинцию, он составил семь трактатов «Против Акиндина». До 1344 г. правительство Анны Савойской не поддерживало столичного патриарха в его стремлении представить Паламу еретиком. Более того, в некоторых случаях императрица и Алексей Апокавк открыто брали св. Григория под свою защиту. А потому явный сторонник св. Григория, будущий Константинопольский патриарх св. Исидор, в течение долгого времени продолжал заседать в Синоде в качестве титулярного епископа Монемвасии и заниматься управлением своей епархией, хотя Иоанну Калеке и удалось под какимто надуманным предлогом отложить его хиротонию.

Однако в конце 1344 г. ситуация резко изменилась. Положение столичного правительства ухудшалось, с Кантакузеном договориться не удалось, а потому Анна Савойская и патриарх ужесточили политику в отношении своих противников. 4 ноября 1344 г. Иоанн Калека отлучил всетаки Святителя от Церкви. Обвинение в адрес св. Григория сводилось к тому, что будто бы он и его сторонники придавали ложное истолкование «Томосу» 1341 г., а также не поминали патриарха на Литургии. Но из этого также автоматически вытекало, что никакого разбора его учения, на чем настаивал патриарх и Акиндин, произведено не было, а потому отлучение невольно стало идейной победой Паламы[847].

Чтобы придать приговору Синода бульший вес, Иоанн Калека передал его на подпись Иерусалимскому патриарху Арсению (1344) и Антиохийскому архиепископу Игнатию II (1342—1353), находившимся в те дни в столице. Они были очень тесно зависимы от своего Константинопольского собрата, а потому не стали отказывать в удовлетворении этой просьбы. Впрочем, едва ли подписи патриархов, уже давно превратившихся в «клиентов» столичного архиерея, были весомы. Гораздо важнее для Калеки было императорское осуждение, подтвердившее принятые Синодом меры.

Как утверждают, Константинопольский патриарх находился в это время на вершине своего религиозного и политического могущества. Предпочитая жить в императорском дворце, а не в патриархии, он практически управлял делами государства. И Калека добился, чтобы правительство Анны Савойской официально поддерживало его религиозную политику. Тем не менее действия Калеки были достаточно осторожны: он даже не отправил на Афон текст отлучения Паламы и просто хранил в своем архиве осуждающее св. Григория письмо. По его совету императрица категорически отказалась рассматривать жалобы афонских монахов, которые те подали на синодальное решение. Разумеется, сам Калека также отклонил их прошение о пересмотре дела[848].

Этот успех подтолкнул патриарха к дальнейшим действиям ради укрепления своего положения. Чтобы придать Акиндину, как богослову, вес, он решил посвятить его в диаконы, пресвитеры, а затем и в епископы. Надо признать, патриарх в данном случае действовал вполне логично, поскольку ранее сам же останавливал Варлаама от обсуждения догматических вопросов ссылкой на то, что Калабриец не являлся архиереем, а потому не вправе заниматься этой тематикой. Но здесь неожиданно он встретил решительную оппозицию со стороны Анны Савойской. Она заявила, что патриарх не вправе нарушать постановление, принятое при императоре Андронике III Палеологе, то есть игнорировать официальное осуждение Григория Акиндина.

К ней примкнул давний сторонник Паламы Алексей Апокавк. Императрица отказалась признать священническое рукоположение Акиндина, поскольку, как говорилось в документе, патриарх трижды проигнорировал ее запрет на это действо; а сам Акиндин даже был арестован. Однако Константинопольский патриарх являлся слишком мощной политической фигурой, чтобы можно было безнаказанно так поступать. Вскоре царица пришла к выводу, что ссора с архиереем ей ни к чему. Григорий Акиндин был рукоположен в священники, и, как казалось, стал всемогущ при патриархе. Он даже рекомендовал патриарху кандидатов на вакантные епископские кафедры и даже добился дисциплинарного наказания монаха Марка, ученика св. Григория Синита, который осмелился из своего уединения на острове Хиосе выступить в защиту Паламы[849].

В то же время Калека опубликовал ряд документов, которые должны были оправдать отлучение св. Григория от Церкви и рукоположение Акиндина. Главным из них являлось «Истолкование Томоса 1341 г.», в котором приводилась официальная позиция патриарха. Калека утверждал, что в июне 1341 г. Варлаам был осужден только по двум пунктам: изза его неприятия «Фаворского света» и молитвы. Палама, по словам Калеки, нарушил соборный запрет обсуждать догматические вопросы, а когда он, как патриарх, хотел его одернуть, просто скрылся от него в Ираклии. Об осуждении Акиндина в «Истолковании» не было ни слова, равно как и о политических причинах гонений на св. Григория. Однако Анна Савойская не приняла этот документ, и с ноября 1344 г. наметилось открытое расхождение между императрицей и патриархом.

Желая сохранить за собой инициативу, Калека, вопреки мнению царицы, поставил на митрополичью кафедру в Фессалониках друга и приверженца Акиндина монаха Иакинфа, уроженца Кипра, перед которым поставил задачу искоренить паламизм. И тот рьяно взялся за порученное дело, чем еще более охладил отношение Анны Савойской к патриарху[850].

На протяжении 1345—1346 гг. продолжалась упорная скрытая борьба – вопервых, между патриархом и царицей, а, вовторых, среди самих антипаламитов и противников Кантакузена (что тогда воспринималось как одно и то же), понявших, что развязка Гражданской войны уже близка. Теперь императрица Анна Савойская полностью изменила свою игру, но прежде решила основательно подготовиться к главным событиям. Ей очень хотелось низложить патриарха Иоанна Калеку, ответственного за многие преступления перед Церковью и государством. Воспользовавшись тем, что в январе 1346 г. афонские монахи прислали ей два трактата, написанных св. Филофеем против Григория Акиндина, она запросила подборку посланий от св. Григория Паламы на эту же тему.

Акиндин хотел продемонстрировать императрице свою максимальную лояльность по отношению к ней и старался оправдаться от «клеветы» в свой адрес. «Если ктото другой попросил бы у меня доказательство нашего благочестия, я бы его направил к моей матери, к Церкви, соответственно с божественными законами, и сказал бы ему: “Если ты горячо любишь нашу Церковь, то у нее ищи свидетельство и исповедание нашего благочестия”. Но раз твоя владычная, святая и благочестивейшая царственность приказывает мне это, приняв некоторые подозрения относительно меня изза клеветы некоторых людей (ведь я отказался следовать их общеизвестному пустословию, и ими на меня воздвигается клевета, будто я мыслю то, что на самом деле исповедуют они), то я исповедую так же, как мыслит и исповедует Святая Божия Церковь»[851].

Полученные материалы императрица передала своему духовнику небезызвестному нам Давиду Дисипату, дабы тот вынес окончательную оценку, не сомневаясь внутри себя в его итоговом заключении. Поняв, что задумала царица, патриарх предпринял срочную попытку примириться со Святителем, надеясь таким путем приобрести утраченный авторитет в глазах Кантакузена и Анны Савойской. Но Калека уже не был интересен ни Кантакузену, что вполне естественно, ни царице. А после неудачных переговоров с Паламой и резким охлаждением к нему царского двора, число сторонников патриарха начало таять, как снег.

Шесть епископов из числа ближнего окружения столичного архиерея, неожиданно сосланных им на покой, в сентябре 1346 г. подали императрице Анне Савойской прошение о проведении церковного суда над Константинопольским патриархом. Епископы обвиняли своего архиерея в симонии, святотатстве и ереси, а также в том, что архиерей рукополагал в священники осужденных еретиков – очевидный намек на Григория Акиндина. В перечне обвинений значилась также торговля вакантными епископскими кафедрами, игуменствами, церковной утварью и пристрастное решение дел, когда по одному и тому же вопросу Калека принимал разные акты.

Более того, епископы обвинили патриарха в предумышленном искажении «Томоса» июньского Собора 1341 г. – очень серьезное по тем временам преступление. «Этот жалкий человек впал в самое крайнее зло и, покинутый Богом, уклонился от Православия в ересь, подверг себя анафеме, так как дерзнул опровергать мнения и решения того Собора, который был под председательством преблаженного и святого государя нашего и царя, и вступил в согласие с учениками и преемниками Варлаама». Участь Иоанна Калеки была решена[852].

2 февраля 1347 г. императрица созвала Собор, на заседаниях которого присутствовали Анна Савойская и Иоанн V, епископы, множество монахов из Афона и чиновников, однако не было подсудимого – Калеке запретили покидать свои покои во дворце. Были зачитаны «Томос» 1341 г. и подборка материалов, ранее представленных императрице патриархом. Их рассмотрели, а затем осудили Иоанна Калеку за ересь и низвергли его из сана[853]. А вечером того же дня Иоанн VI Кантакузен вошел в Константинополь, и Анна Савойская срочно направила св. Григория Паламу и Андроника Асеня к Кантакузену для переговоров. Наконец, Святителю удалось выполнить то, о чем он мечтал – обеспечить мир в Империи[854].

Как и следовало ожидать, окончание Гражданской войны не принесло государству и Церкви моментального благоденствия. Патриарх Иоанн Калека не принял соборных определений и не желал оставлять кафедру. Как утверждают некоторые источники, пришлось даже составлять в царском дворце новый Собор с участием всех императоров, и оглашать новый соборный «Томос». Под ним подписался Иерусалимский патриарх Лазарь (1334—1368) и те епископы, которые ранее отлучили Иоанна Калеку и низвергли с патриаршества в Адрианополе. Получилось, что Иоанн Калека был анафематствован дважды.

Вновь осужден был и Григорий Акиндин, который, судя по сообщениям Иоанна VI Кантакузена, не посмел явиться на Собор, хотя был зван четыре раза. Теперь патриаршая кафедра могла считаться вакантной. Новым Константинопольским патриархом в мае 1347 г. был назначен св. Исидор, бывший епископ Монемвасии, друг св. Григория Паламы и смертный враг Калеки. Первоначально хотели избрать Паламу, но тот вежливо уклонился от предложения. Впрочем, Святитель всетаки был рукоположен в митрополита Фессалоникийского.

Хотя вскоре Иоанн Калека скончался в ссылке, так и не пожелав принять амнистии, предложенной ему Кантакузеном, а Акиндин скрывался «в бегах», антипаламиты не теряли надежды поквитаться с противником. Сам Григорий Акиндин в начале 1348 г. направил друзьям и ученикам трогательное послание, в котором совершенно искренне доказывал, что всю жизнь пытался защищать истину. Как говорят, буквально через пару недель после этого он скончался[855].

Всего оппозиция св. Григорию насчитывала около 20 епископов, систематически устраивавших заседания в храме Святых Апостолов, а затем в монастыре Первомученика Стефана. В июле 1347 г. они обнародовали определение об отлучении патриарха св. Исидора и св. Григория Паламы от Церкви. Неожиданно их поддержали некоторые интеллектуалы, среди которых значился философ и историк Никифор Григора (1293—1360). Стало очевидно, что новый Собор неизбежен.

Он и был созван императором Иоанном VI Кантакузеном и Константинопольским патриархом Каллистом (1350—1354, 1355—1363) 28 мая 1351 г. в одном из залов Влахернского дворца, стены которого украшали изображения Вселенских Соборов. Собор был довольно многочисленным и весьма торжественным. Председательствовал на нем сам император Иоанн VI Кантакузен в окружении всего состава сената, 25 митрополитов и 6 епископов. Оппозиция была представлена двумя митрополитами – Матфеем Эфесским и Иосифом Ганским, но главным образом – философом Никифором Григорой.

Необходимо заметить, что, желая воссоздать былую практику «симфонического» обсуждения догматических вопросов, как это было во времена древней Церкви, император Иоанн VI сыграл решающую роль в этом деле. Не случайно позднее, уже в 1367 г., папский легат Павел, прибывший в Константинополь, во время аудиенции у царя Иоанна V Палеолога сравнивал Кантакузена с вертелом, способным вращать вокруг себя всю Восточную церковь. Становится понятным также, почему и после оставления царского престола авторитет Кантакузена, уже скромного монаха Иоасафа, в церковных кругах был невероятно высок[856].

При всем том, что сам царь и подавляющее большинство архиереев придерживались точки зрения св. Григория Паламы, оппозиции дали возможность детально изложить свои доводы. На первом заседании 28 мая 351 г. был задан вопрос: ради чего они дерзнули вносить смуту в Церковь? В ответ антипаламиты ответили, что их смущают некоторые тезисы учения св. Григория в его опровержении Варлаама и Акиндина. «Так вы придерживаетесь их мнения?» – задал вопрос сам Святитель. «Нет», – последовал быстрый ответ. «Тогда почему вы считаете ошибочной наше учение?» – последовала новая реплика. И оппозиции пришлось долго и довольно путано объяснять, что они также анафематствуют Варлаама.

Но чем дольше говорили, тем явственнее становилось для всех, что Григора, Матфей Эфесский и Иосиф Ганский лишь повторяют старые доводы Акиндина. Тогда отцами Собора было принято решение изучить вопрос с самого начала, т.е. предоставить оппозиции право обвинить Святителя. Реакция сторон была неожиданна: Палама охотно дал свое согласие вновь предстать в роли обвиняемого с правом вчинить встречный иск, но Григора категорически пытался отказаться от предоставленного ему права.

30 мая 1351 г. состоялось второе заседание Собора. На все претензии Григоры о неточностях и путанице в терминологии Палама ответил, что следует делать различие между спорами о Православии и исповеданием веры. В то время как исповедание требует абсолютной точности выражений, в спорах нередко возникают термины, допускающие пространное толкование. Чтобы не соблазнять никого, сам он в диспутах с Варлаамом и Акиндином неизменно излагал свое исповедание веры, к которому и следует обращаться, если ктото желает его обличить. Когда по требованию царя Святитель изрек свое исповедание, весь Собор дружно одобрил его.

Третье заседание Собора состоялось 8 июня 1351 г. От Григоры и его товарищей потребовали их собственного исповедания веры, но те ограничились «нейтральным» НикеоЦареградским Символом Веры, к которому прибавили осуждение Варлаама и Акиндина. А затем вновь набросились на Паламу, хотя теперь обвиняемыми на процессе стали уже они сами. Тем не менее им позволили до конца изложить свои аргументы, на разбор которых ушла львиная доля времени третьего и почти все четвертое заседание Собора, состоявшееся на следующий день, 9 июня 1351 г.

Были подняты соборные акты июня 1341 г. против Варлаама, и выяснилось, что нынешние противники Паламы, по существу, повторяют мысли Калабрийца. Когда все отцы пришли к единомыслию, патриарх Каллист вновь обратился к оппозиции с вопросом: признают ли они православным исповедание, оглашенное на Соборе? И те ответили отказом. Тогда он низложил митрополитов Эфесского и Ганского[857].

Казалось, Собор уже завершил свою работу. Но буквально на следующий день епископ Арсений Тирский, занимавший осторожную позицию, принес апелляцию императору на только что совершившееся собрание. Не касаясь содержательных аспектов, он основал свой протест на формальных обстоятельствах: несправедливое распределение мест на заседаниях, одностороннее решение вероучительных вопросов столичным патриархом без согласования с другими патриархами и т.п. Император дал несколько дней одуматься «кассатору», но затем принял решение созвать новый Собор. На него уже не были приглашены осужденные антипаламиты, но зато прибыли по царскому указу два иеромонаха с Афонской горы, доставившие Святогорское исповедание веры, тождественное исповеданию св. Григория Паламы.

По инициативе императора Собором были рассмотрены шесть вопросов:

1. Существует ли в Боге боголепное различие между сущностью и энергией?

2. Если существует, то тварна энергия или нетварна?

3. Если энергия нетварна, как избежать сложности в Боге?

4. Можно ли, не впадая в двубожие, применять к энергии термин «Божество»?

5. Справедливо ли и соответствует ли преданию говорить, что сущность превосходит энергию?

6. Поскольку существует причаствуемость Бога, есть ли это причаствуемость сущности или энергии?

И на каждый из этих вопросов Собор ответил в согласии с богословием св. Григория Паламы. Хартофилакс Ампарис опросил всех отцов Собора, клириков и мирян и услышал одобрительные крики. Завершил заседание сам василевс. Он утвердил, что св. Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, православен, и его учение соответствует учению Святых Отцов Церкви[858].

Соборный «Томос» был подготовлен значительно позднее св. Филофеем, будущим Константинопольским патриархом, тогда еще – митрополитом Ираклийским. В постановлении утверждались следующие решения:

1. «Свет Фаворский не есть ни сущность Божия, ни тварь, но энергия сущности»;

2. «Энергия сущности нераздельна с сущностью и неслиянна с ней»;

3. «Энергия сущности нетварна»;

4. «Энергия сущности не вносит разделения в самую сущность и не нарушает ее простоты»;

5. «Имя “Божество” относится не только к сущности Божией, но и к энергии, т.е. энергия Божия то же есть Сам Бог»;

6. «В сущности Божией тварь не может участвовать, в энергии же – может».

А затем выносились анафемы всем «злочестивым писаниям» и всем «болевшим болезнью Акиндина и Варлаама»[859].

15 августа 1351 г., в Праздник Успения Богородицы, император Иоанн VI Кантакузен вошел в алтарь храма Святой Софии и торжественно передал соборный «Томос» со своей подписью патриарху Каллисту. Император Иоанн V Палеолог, отсутствовавший в Константинополе во время этих церемоний, подписал «Томос» в феврале 1352 г., и документ был помещен в «Синодик Православия». После анафематствования варлаамитов провозглашается «вечная память» тем, кто боролся за Православие. Среди них первое место принадлежит императору Андронику III Палеологу: «Андронику приснопамятному и блаженному царю нашему Палеологу, созвавшему первый собор против Варлаама».

Сам святитель Григорий Палама последние годы весьма успешно пытался организовать жизнь в Фессалониках, где все еще пребывал мятежный дух сепаратизма, и снискал большое уважение своими проповедями, в которых много места уделял социальной несправедливости. Скончался св. Григорий 27 ноября 1359 г. в городе своего служения, и уже в 1368 г. был причислен к лику святых по инициативе своего друга и ученика св. Филофея, Константинопольского патриарха[860].

Глава 4. Самодержавное правление Иоанна V Палеолога. Заговоры царевичей

Иоанн V Палеолог, чье царствование длилось более 45 лет, красивый и мужественный мужчина, имел тяжелую судьбу. Можно смело сказать, что ни одному Византийскому императору не пришлось пережить за свою жизнь столько унижений, потерь и вынужденного позора, как герою нашего повествования. Впрочем, при всех ударах судьбы Иоанн V Палеолог умел держать удар и диктовать свою волю. Ему не было чуждо чувство самопожертвования во имя «общего блага», в чем мы вскоре сами убедимся. Этот царьтруженник в течение десятилетий выискивал малейшие шансы, чтобы хотя бы както отсрочить гибель Империи. И в целом это ему удалось.

Византия досталась Иоанну V в исключительно бедственном состоянии. Армии не было, равно как и денег, и Палеологу понадобилось 3 года для того, чтобы руками турок разделаться с непокорным Матфеем Кантакузеном. Кстати сказать, мятежника оставили жить в столице и сохранили на его одеянии некоторые знаки царской власти – очевидное свидетельство благородства василевса. Слабость государства стала совершенно явной для всех заинтересованных лиц. Дошло до того, что 16 апреля 1355 г. венецианский посол в Константинополе заявил на Совете Республики, что нужно без всяких рассуждений присоединять Византию к Венеции. Правда, соотечественники не поддержали его инициативы, но только потому, что не видели выгоды[861].

Ввиду грядущей турецкой оккупации Палеолог обратился за помощью к Западу, путь к которому лежал через Рим. Пришлось отправлять посольство к папе Иннокентию VI (1352—1362) с обещанием принять меры по воссоединению Церквей. «С настоящей минуты, – писал император в своем послании папе, – я пребуду верным, покорным, почтительным и преданным блаженнейшему отцу и господину нашему Иннокентию VI, святой Римской и Вселенской Церкви, верховному первосвященнику и его преемникам. Употреблю все возможные средства к тому, чтобы все народы нашей Империи также сделались верными, послушными, почтительными и преданными тому же нашему отцу и верховному первосвященнику и его преемникам. Но, так как время ожесточило сердца народа, так как его с трудом можно отвлечь от того, с чем он сроднился, и поставить его на новый путь можно не иначе, как действиями мудрыми и умеренными, то я решил поступить следующим образом», и дальше перечисляет их[862].

В свою очередь император просил апостолика организовать военный союз заинтересованных европейских держав для помощи Византии. Сам Иоанн V Палеолог обещал папе стать «первым капитаном и знаменосцем МатериЦеркви, главнокомандующим над христианским воинством, которое придет в Константинополь изза моря». Предлагая оставить заложником своего сына Мануила, он просил у папы 15 транспортных судов, 5 галер, 500 рыцарей и 1 тысячу пехотинцев (всегонавсего!) на 6 месяцев для войны с турками[863].

В ответном письме понтифик выражал крайнюю радость по поводу послания императора и обещал обратиться с соответствующими просьбами в адрес Родосских рыцарей, венецианцев, генуэзцев и киприотов. Он действительно разослал свои призывы, но на них почти не обратили внимания. Единственное, что обе стороны вынесли полезного из свершившегося факта, так это возможность прямой и многолетней переписки. Но император Иоанн V был настойчив в своем стремлении объединиться с Западом против турок. И, тронутый его энергией, папа направил буллу об организации нового Крестового похода, хотя и эта мера не принесла успеха[864].

Фракия теперь была спокойна, но спокойствием покойника. Архонты областей откровенно желали перейти под власть османов, и эта «добрая воля» многократно увеличила возможности турок закрепиться в Европе. Император почти совершенно утратил узы управления и не мог ничего противопоставить сепаратизму своего же чиновника в Фокее, некоего Калофета, объявившего себя самостоятельным правителем. Безнаказанность этого сановника превосходила всякие границы: когда его пираты захватили Халиля (1347—1360), сына султана Орхана, и османы потребовали вернуть принца, Калофет запросил за это с василевса 100 тысяч золотых монет и титул севастократора. Чтобы сгладить дипломатический скандал и сохранить союз с османами, без которых Византия теперь оказывалась абсолютно беззащитной перед болгарами и сербами, Иоанну V Палеологу пришлось пойти на откровенное унижение. Он выдал свою малолетнюю дочь Ирину Палеолог за Халиля, который к тому же приходился ей кузеном: его матерью являлась Феодора Кантакузен.

Мануил Кантакузен, сын Иоанна VI Кантакузена, многократно увеличивший могущество Мореи, также не собирался подчиняться центральной власти. А отряд наемников, направленный против него Иоанном V, был разбит сыном талантливого полководцаотца. В конце концов, император признал Мануила Кантакузена Морейским деспотом, сохранив видимость его зависимости от императора. Кроме того, приходилось расплачиваться за помощь в борьбе с Иоанном VI Кантакузеном. И царь отдал в качестве приданого своей сестры, выданной замуж за генуэзца Гаттелузи, остров Митилену (Лесбос)[865].

Однако и в таких непростых условиях император не забывал о своем долге перед Церковью. Хотя Собор 1351 г. поставил точку в исихастских спорах, Никифор Григора в 1355 г. начал новую дискуссию. Видимо, он надеялся, что со смертью старого покровителя св. Григория, императора Иоанна VI Кантакузена, позиции Святителя во дворце пошатнулись, но ошибся. Повод для дискуссии дал приехавший в Константинополь папский легат Павел Смирнский, заявивший, что желает узнать непосредственно «из первых рук» о новейших богословских течениях в Восточной церкви. Неожиданно его поддержал сам василевс, заявивший, что хотя и поставил свою подпись под актами Собора 1351 г., но на нем не присутствовал, а потому трудно понимает причину разногласий Григоры и Паламы. Диспут носил публичный характер, и ему придавалось очень большое значение. Свидетельством тому – присутствие на диспуте непосредственно царя со всем семейством, множества высших сановников, клириков и богословов[866].

Однако Григоре пришлось испытать горькое разочарование – император вовсе не собирался ревизовать акты «кантакузенского» Собора 1351 г. Когда философ заявил с первых слов, что желает, чтобы «Томос» 1351 г. был сожжен, и лишь потом готов вступать в спор с Паламой, император его перебил: «Цель собрания нашего – не вызывать вновь судебного разбирательства и выносить решения, ибо это уже случилось, и нет сейчас того, кто бы это изменил. Сей Томос соборный и принадлежит всей Церкви, и дело каждого – возвеличивать его. Но я тогда не присутствовал и соглашаюсь выслушать вас, дабы и самому уяснить, в чем же дело». После этого диспут потерял для Григоры смысл, кроме того, при всем своем умении философ и историк ничего не мог противопоставить аргументам св. Григория[867].

Это было едва ли не единственным значимым событием, где царь демонстрировал свою власть. Империя медленно погибала, и ее слабость тем более казалась смертельной, что в 1359 г. скончался султан Орхан, многие десятилетия дороживший дружбой с византийцами, хотя под конец жизни не без удовольствия взиравший за тем, как его сын Сулейман завоевывает Галлиполи. Теперь же его наследник Мурад I (1359—1389) был готов к тому, чтобы использовать турецкую силу исключительно во славу османского оружия.

К слову сказать, по словам современников, это был блестящий и мужественный воин, великодушный человек, благочестивый мусульманин и щедрый правитель. Никогда султан без необходимости не проливал крови и был довольно милостивым к побежденным врагам. Он реформировал армию, резко увеличив количество корпусов янычар и создав прекрасные кавалерийские части. Обладая большой веротерпимостью, он обеспечил вполне приемлемые условия для существования своим новым христианским подданным и имел все основания считать, что его политика дала прекрасные результаты[868].

Вначале Мурад I окончательно сокрушил сопротивление оставшихся независимых сельджукских правителей в Малой Азии. Ему удалось довольно быстро разгромить Караманского бея, захватить Анкару и близлежащие области. А затем султан Мурад двинулся на Фракию. В 1360 г. его полководцы ЛалаШагин и Евреносбей захватили сильнейшие крепости Димотику и Чорлу. А в 1361 г. ЛалаШагин вогнал в страх архонта Адрианополя, бесстыдно сдавшего город без боя. Теперь второй по величине город Фракии стал новым опорным пунктом османов в Европе[869].

Это событие сделало общение между императором и Римом более интенсивным. Но и нарастающая турецкая угроза не привела ни к какому результату. Папа хотел не бумажных обещаний, а действительного перехода Константинопольской церкви под свой омофор. Однако и царь просил не громких слов, а солдат и денег для войны с мусульманами. На самом деле это было странное зрелище: в результате обе стороны обещали друг другу то, чего сделать никак не могли[870].

Вслед за этим османы хлынули в Болгарию и Западную Фракию, захватив Филиппополь. Теперь Болгарскому царю Ивану Александру пришлось воочию убедиться, до чего довела его страну междоусобица последних десятилетий с Византией. Он срочно заключил мирный договор с Византией и в 1362 г. выдал свою дочь Марию Кераца (1348—1390) за Андроника Палеолога (1348—1385), сына императора Иоанна V. На время это спасло положение, но уже в 1365 г. Болгарский царь скончался. Его преемниками стали сыновья Иоанн Срацимир (1365—1396) и Иоанн Шишман (1371—1390), разделившие Болгарию. Более того, Иоанн Шишман, сын покойного царя от второй жены, еврейки, повел себя совершенно подло. Он вступил в тайный сговор с турками и пригласил императора Иоанна V Палеолога к себе для переговоров. Но по прибытии василевса попросту арестовал (!) и бросил в темницу как пленника[871].

Сказать, что известие об этом вызвало повсеместный шок, значит не сказать ничего. До сих пор только один Римский император попадал в плен – Роман IV Диоген в несчастной для Византии битве при Манцикерте в 1071 г. Но тогда его захватили турки, мусульмане, которые, кстати сказать, проявили уважение и предупредительность к носителю царского сана, а через неделю вообще отпустили на свободу. Теперь же василевс попал в плен к христианам, причем удерживался в плену более 6 месяцев. А сам Болгарский царь проявил полное безразличие к условиям, в которых находился Иоанн V Палеолог[872].

Этот омерзительный поступок возмутил все европейские дворы. Немедленно графом Амадеем VI Савойским (1334—1383), двоюродным братом императора по матери, была организована экспедиция для освобождения Иоанна V Палеолога. Итальянцы вместе с генуэзцами и венецианцами разбили турок, овладели Галлиполи и вышли в Черное море. Вскоре все приморские города вплоть до Месемврии, которую союзники взяли после кровопролитного штурма, принадлежали им, а не болгарам. Блокада Варны окончательно отрезвила Шишмана. Он отпустил василевса, дав обещание никогда более не нападать на Византию[873].

Эта неожиданная и поистине рыцарская помощь Запада возродила надежды на союз с латинянами, и небезосновательно. Реальность турецкой угрозы встревожила Венецию, Геную, которые, несмотря на вековую вражду, протянули друг другу руку дружбы. Если уж они сумели примириться, то, следовательно, есть надежда на новый Крестовый поход против мусульман. Однако для этого необходимо было в первую очередь решить вопрос о церковной унии, а попутно найти союзников, способных оказать реальную помощь. А с этим как раз возникли проблемы. Франция, традиционный лидер почти всех предыдущих крестоносных движений, находилась в пике противостояния с Англией. Болгария и Венгрия не проявили особой заинтересованности, а Сербия после смерти в 1355 г. Стефана IV Душана оказалась на грани развала[874].

Сын покойного царя, 19летний Стефан V Урош (1355—1371), не пользовался никаким авторитетом, и страна распалась на множество полунезависимых от центральной власти княжеств. В Трикале брат Душана Симеон Палеолог Урош (1355—1371) венчался на царство как «краль ромеев и сербов»[875]. Другой брат Душана, Симеон Синиш (1326—1371), с 1347 г. правил как самостоятельный правитель в Этолии и Акарнании. А болгарин Асень, брат вдувой Сербской царицы Елены (? – 1347), объявил свою область свободной от власти Сербского царя. В Фессалии власть захватил некий Фома, на Востоке и Севере, в областях от Сереса до Дуная, сильнейшими правителями считались два брата: маршал Иоанн Углеша Мрнявчевич (1355—1371), владетель Серрерского деспотата, и король Прилепского королевства Вулкашин Мрнявчевич (1366—1371). Не удивительно, что вскоре боснийцы заявили о своей независимости, а венгры захватили Белград. Разумеется, ни о каком серьезном сопротивлении османам, вскоре хлынувшим на земли Сербии, не могло быть и речи[876].

К тому же далеко не все латиняне проявили солидарность в борьбе с турками, и некоторые из них даже вступили с османами в союз, как, например, каталонцы, заключившие с мусульманами договор против венецианцев. Правда, это вызвало гневную реакцию Римского папы Урбана V (1362—1370), призвавшего остальных европейцев напасть на предателей. Этот понтифик являлся горячим сторонником идеи нового Крестового похода в помощь гибнущей Византии. Но и на этот раз непременным условием помощи должна была стать уния – без нее никакие переговоры оказывались невозможны.

18 апреля 1365 г. понтифик написал императору письмо, выдержанное в самом мирном тоне, в котором присутствовали слова о том, что папа и Иоанн V принадлежат одной Церкви и что Урбан V обещает ему помощь против турок. Венгерский король и его мать Елизавета Польская (1305—1380), входившие в круг лиц, активно участвовавших в этих переговорах, настойчиво требовали, чтобы Иоанн V не просто признал власть папы, но и крестился заново (!), поскольку его первое крещение, на их взгляд, недействительно. И император, вынуждаемый обстоятельствами, отправил папе письмо, в котором просил определить каноническую процедуру взаимного соединения.

По счастью для Иоанна V, папа оказался благоразумнее венгерских ригористов, и его ответ императору был довольно миролюбив: он настаивал лишь на том, чтобы царь произнес исповедание веры на латинский манер; не более того. Для продолжения переговоров папа делегировал в Константинополь своего легата Павла, полуитальянцаполугрека, который ранее являлся епископом Смирны. Теперь, актом понтифика, Павла поставили Латинским патриархом Константинополя, дабы подчеркнуть статус посла и его полномочия[877].

Весной 1367 г. император вместе со своим спасителем графом Амадеем VI Савойским прибыл в Константинополь, где им предстояло обсудить вопрос об унии. Как признался правитель Савойи, перед началом похода против болгар он дал слово понтифику, что сумеет убедить византийцев в необходимости воссоединения Церквей. И теперь очень хотел сдержать свое обещание[878].

Помня, как встретила Византия известие о Лионской унии, Иоанн V Палеолог решил действовать осторожнее. Василевс пригласил к себе нескольких епископов и двух патриархов – Константинопольского архиерея св. Филофея и Иерусалимского патриарха Лазаря (1334—1368), и запросил их мнение. Прием папского посла был возложен на плечи все еще авторитетного и всесильного бывшего императора Иоанна Кантакузена, в монашестве Иосафа.

Однако сразу же встретились препятствия формального характера, которые, конечно, латинянам следовало предусмотреть заранее. Так, патриарх св. Филофей, узнав, что легат не имеет мандата от папы, отказался предоставить тому аудиенцию, что, в общемто, справедливо. Ведь лишь при наличии мандата легат мог считаться «устами папы», в противном случае все сказанное им становилось лишь частным мнением. С учетом того что он числился Константинопольским патриархом (пусть и латинским), встреча его со св. Филофеем выглядела бы весьма нелепо: ведь он, по сути, претендовал на ту же кафедру, что и греческий архиерей. Чтобы не срывать переговоры, Иоанну Кантакузену предложили возглавить греческую делегацию. Для авторитета собрания в переговорах приняла участие вся царская семья, правда, за исключением самого Иоанна V[879].

Мнение архиереев было единогласным – нужно созвать Вселенский Собор и на нем решить догматические разногласия. И лишь потом, как уверяли царя архиереи, возможен разговор об унии – создавалось впечатление, будто турки не стояли во Фракии и Византийская империя имеет неисчерпаемый запас времени. Получив соответствующее послание, апостолик был взбешен и категорично отсоветовал королю Лайошу I Венгерскому (1342—1382) идти на помощь Византии[880]. А тому, подогреваемому своей матерью Елизаветой Польской, того и надо было.

Чтобы хоть както сгладить впечатление, василевс убедил Павла Смирнского собрать Вселенский Собор в Константинополе, а сам направил в Рим посольство из представителей белого и черного духовенства, которое ввиду категоричного отказа патриарха св. Филофея, возглавил Иоанн VI Кантакузен, но уже в статусе монаха[881].

К несчастью для Кантакузена, его бывший товарищ по трону нарушил негласные правила поведения, заведенные между ними. Ранее бывший император ассоциировался в византийском обществе с исихастами и слыл горячим поборником Православия. Иоанн V, как уже говорилось выше, играл роль сторонника сближения с Римом. Когда переговоры с папой заходили в тупик, василевс всегда мог сослаться на влиятельного эксимператорамонаха, дабы сгладить неприятные результаты. Теперь же за спиной Кантакузена Палеолог повел переговоры с Павлом Смирнским и Амодеем Савойским и даже оставил папскому послу залог в размере 20 тысяч флоринов, согласившись уступить в спорных вопросах веры.

Как справедливо замечают, в таких условиях папе Урбану V пришлось выбирать между туманной далью грядущего Вселенского Собора, который ориентировочно назначали на промежуток с 1 июня 1367 г. по 31 мая 1369 г., и личной капитуляцией Иоанна V. Разумеется, разультат был предопределен. Понтифик еще написал несколько ободрительных писем Кантакузену, но в 1370 г. официально отказался от идеи Вселенского Собора, который, как он выразился в документе, мог в ходе бесплодных споров поставить под сомнение доктрину Римской церкви[882].

Между тем Иоанна V менее чем коголибо можно было обвинить в попытках внести коррективы в Святоотеческое учение. Император и ранее неизменно демонстрировал свою приверженность Православию, и св. Григорий Палама многим обязан царю своими победами над «варлаамитами». Более того, в том же 1368 г., в апреле, василевс приказал организовать еще один Собор, который наконец окончательно добил противников исихазма. Причина спора заключалась в жалобе монахов Афонской горы на Прохора Кидониса, брата месадзона (первого министра двора) Димитрия Кидониса. По их словам, Прохор, являясь иноком Лавры, только для видимости согласился признать акты Собора 1351 г., а сам втайне писал опровержение трудов св. Григория Паламы.

Его сочинения изучили, нашли нелепыми и посоветовали читать священные книги, позволяющие монаху понять свои ошибки; но Прохор отказался. Тогда святогорцы решили направить дело на рассмотрение церковного суда. Суд был обстоятельным, но скорым. Сочинения Прохора и он сам были анафематствованы, и тут же Синод принял решение о почитании памяти св. Григория Паламы[883].

Тот факт, что император не попытался хоть какимто образом повлиять на результат судебного слушания и смягчить участь брата своего первого министра, ученицей которого являлась сама супруга царя, императрица Елена, свидетельствует о редкой принципиальности василевса[884].

Однако факт остается фактом – в своем желании спасти Империю через помощь со стороны Запада и неизбежную унию царь оказался одиноким. В этом отчаянном положении василевс попытался лично убедить Венгерского короля. Он направился к нему – неслыханный прецедент! – и просил помощи, но получил отказ со ссылкой на Рим. Венеция, по обыкновению, опять воевала с Генуей, Франция – с Англией, и результатом тяжких унижений стал отказ всех крупных европейских государств помочь гибнущей Византии.

В отчаянии в 1369 г. Палеолог отправился к Урбану V и совершил до сих пор беспрецедентный поступок – принял латинскую веру! 19 октября того же года император вручил латинским кардиналам свой хрисовул с латинским Символом Веры, куда, разумеется, был включен Filioque. Это был верх торжества Римской курии, и через 3 дня император посетил мессу, которую папа служил в храме Св. Петра. Там он и присягнул понтифику на верность по сложившейся на Западе традиции. Император трижды преклонил колена перед апостоликом, поцеловал его ногу, затем руки и уста. Папа встал, взял василевса за руку и начал петь гимны[885]. Однако – важный момент – Иоанн V Палеолог предупредил понтифика, что его личный переход в католичество не означает признание всеми византийцами первенства Римского епископа[886].

К сожалению, жертва императора оказалась напрасной – Французский король Карл V Валуа (1364—1380) по прозвищу «Мудрый» вновь отделался вежливым кивком, но никакой помощи не прислал. Что в принципе понятно: буквально в эти же дни он возобновил военные действия с англичанами, которыми руководил Эдуард III Уэльский (1343—1376), «Черный принц». Месадзон Димитрий Кидонис писал своему брату: «Мне тягостно думать о судьбе Отчизны, о врагах, которые смеются над нами, о том, что в будущем их стены будут для нас тюрьмой, и с высоты их мы увидим, как враги увозят свою добычу, так как здесь никто не заступится за нас»[887].

В довершение всего на обратном пути Иоанна V Палеолога арестовали (!) кредиторывенецианцы. Еще находясь в Риме, василевс получил послание Венецианского дожа Андреа Контарини (1368—1382), напомнившего императору о драгоценных камнях царской диадемы, заложенных императрицей Анной Савойской в 1343 г. за 30 тысяч дукатов. И когда царь прибыл в Венецию в начале мая 1370 г., от него без обиняков потребовали вернуть кредит. В силу безвыходности ситуации император согласился уступить остров Тендос в качестве погашения долга. Венецианцы, мирящиеся со всем, кроме бедности, охотно согласились и даже были готовы предоставить Иоанну V Палеологу вдобавок 6 военных галер, 25 тысяч дукатов, из них 4 тысячи сразу, чтобы василевс мог добраться домой, и, конечно, вернуть драгоценные камни. Но тут возмутился царевич Андроник Палеолог, оставленный в Константинополе для управления Византийским государством. В результате император оказался под арестом[888].

Это был неслыханный позор, какоето фатальное несчастье, уже дважды обрушившееся на голову несчастного царя! Андроник Палеолог, честолюбивый и легкомысленный царственный юноша, не спешил выполнить просьбу отца, думая уже о самостоятельном царствовании. Только благодаря помощи младшего сына императора, св. Мануила, правителя Фессалоник, приславшего в Венецию деньги и корабли для перевозки царя, василевс получил возможность возвратиться в столицу. По возвращении в 1371 г. император в наказание отказал Андронику в праве наследовать престол[889].

Возвращение царялатинянина в Константинополь не привело, как ни странно, к какимто гневным акциям со стороны патриарха св. Филофея, клира и народа. Если кто и вызывал антипатию, так Димитрий Кидонис, месадзон императора, которого обвиняли, да и то исподволь, в тайных связях с Римской курией. Но перемену в василевсе просто никто не заметил. Как и раньше, его имя упоминалось на Литургии, он попрежнему считался дефензором Церкви, и никаких епитимий, конечно, на него не налагалось. Объясняется это, очевидно, не только высочайшим уважением византийцев к царской власти, но и личностью самого императора. Все жалели его в дни вынужденного пребывания в темнице и выражали свое сочувствие.

Напрасно папа писал в 1371 г. послание к византийским клирикам, в котором утверждал, что его радость по поводу возвращения восточного епископата в лоно Римской церкви была бы неизмеримо выше, чем радость просто по поводу признания василевсом первенства главы Апостольского престола. И недвусмысленно намекал, что помощь Запада Византии последует только после того, как клирики принесут соответствующую присягу. В 1374 г. он направил в Константинополь своих легатов, чтобы на месте узнать, сколько потребуется времени и средств для организации унии. Но в скором времени Риму будет уже не до Константинополя – начнется «Великий раскол» Западной церкви, доставивший папам множество забот[890].

Пока император разбирался с кредиторами и сыном, турки продолжали свои атаки на болгар и сербов. В 1375 г. Иоанн Шишман (1371—1395) был разбит турецкими армиями, признал себя вассалом султана Мурада I и даже отдал свою сестру царевну Тамару (1340 – после 1371) в его гарем. Эта девушка, ставшая такой же жертвой за свой народ, как и Феодора Кантакузен, вошла в историю Болгарии. О ней читается в церковных документах: «Кире Тамаре, дочери великого царя Иоанна Александра, великой госпоже, которая была отдана Амиру Амурату за болгарский народ и, будучи его супругой, сохранила христианскую веру и спасла свой народ, хорошо и благочестиво провела жизнь и в мире скончалась, вечная память!»[891]

Слабость Болгарии почувствовали венгры и сербы, решившие поживиться за ее счет территориями. Но при помощи турок Шишман сумел отбить войска Лайоша I Венгерского. Сербская армия должна была напасть на турок в Адрианополе, но потерпела поражение еще раньше на Марице, застигнутая османами врасплох. Самое поразительное, что 60тысячная сербская рать потерпела поражение от 4тысячного турецкого конного отряда, направленного для разведки местности. Кроме погибших от мечей и стрел, множество сербских воинов утонуло в реке во время бегства, и лишь очень незначительная часть спаслась и вернулась на родину[892].

Буквально тут же вся Восточная и Южная Македония оказалась оккупированной отрядами султана Мурада I. В эпоху безвластия сербские аристократы наперебой спешили признать свою зависимость от султана, их отряды вошли в состав турецких вооруженных сил и весьма ценились османами. Зато Сербский архиерей, забыв о своей автокефалии, поспешил вернуться под власть «Вселенского патриарха». Но и сам Иоанн V Палеолог, не дождавшийся помощи от латинян, был вынужден пережить очередной позор в своей жизни – фактически признать себя вассалом султана Мурада I и даже отдать ему своего сына св. Мануила в качестве заложника[893].

Этот шаг привел в 1373 г. к очередному дворцовому перевороту, во главе которого стал тот самый Андроник Палеолог, которого отец лишил наследства. Интересно, что соучастником заговора стал сын Османского султана Санджи, который также желал свергнуть отца с трона, но уже своего. Царевичи объединили усилия, и султану Мураду пришлось приостановить все остальные операции, чтобы расправиться с непокорным отпрыском. С немалым трудом ему удалось взять Дидимотих, где скрывался Санджи.

Помог авторитет султана: войска оставили османского принца, когда узнали о приближении Мурада. Султан ослепил, а затем обезглавил Санджи и приказал Палеологу так же поступить с Андроником. Но отец смилостивился над сыном, и того ослепили только на один глаз, отправив затем вместе с сыном Иоанном (1370—1408), внуком Иоанна V, в темницу[894].

В это же время василевс решил возобновить контакты с Римом, прекрасно понимая, что у его «дружеских» отношений с османами нет будущего. Во дворец был приглашен известный сторонник унии, бывший месадзон Димитрий Кидонис, и с особыми поручениями направлен к папе. Но, как и прежде, ответ пришел нейтральный, хотя и доброжелательный. Понтифик многое обещал, но ничего не делал для исполнения и нынешних, и прежних слов[895].

Ситуацию осложнил побег Андроника Палеолога изпод стражи. Выяснилось, что у него оказались неожиданные союзники – генуэзцы. В отместку за то, что император отдал Венеции в виде платы за многие услуги остров Тендос, генуэзцы решили сместить царя с престола, поставив василевсом своего выдвиженца. Они помогли Андронику бежать из темницы и укрыли его в Галате. Генуэзцы же снабдили царевича войском и деньгами для начала войны с отцом. Естественно, василевс не ожидал такого поворота, и после месячной осады при помощи наемной сербской дружины Андроник без особого труда захватил Константинополь. Нравы в столице были уже турецкими, поэтому победитель 18 октября 1376 г. венчался на царство как Византийский император Андроник IV Палеолог, а отца и св. Мануила, своего брата, отправил в темницу. Уже к 23 августа 1377 г. он переуступил остров Тендос генуэзцам и позволил тем безнаказанно расправиться с венецианцами на Босфоре[896].

Положение двух царственных узников было ужасным. Как позднее вспоминал св. Мануил II Палеолог, «пока мы находились в заключении без малого три года, многие недуги овладели нами, доставляя беспокойство, не щадя ни тело, ни душу. У нас не было надежды на освобождение, и обстоятельства вынуждали нас ненавидеть даже саму жизнь, которой другие дорожат, потому что для нас она была полна страданий».

Впрочем, для сильных характеров и это испытание оказалось по силам. Вспоминая эти трагичные годы, св. Мануил Палеолог позднее писал, как он увлекся чтением книг и молитвой, коротая почти все время в этих благочестивых и интеллектуальных занятиях. «В тюрьме вечно царила мрачная ночь, – писал он. – Поэтому любой, кто брался за подобное занятие, вынужден был пользоваться светильником. Наша тюрьма гасила для нас полуденные лучи так же успешно, как гдето на земле ночь гасит их для тех, кто находится на свободе. Лишенный наставников, я не смог долго продвинуться в постижении многочисленных и достойных трудов. Но тем не менее благодаря регулярности занятий, страсть к наукам глубоко вошла в мою душу. Она настолько полно мной овладела, что сделала меня не просто любителем этих занятий, но одержимым ими»[897].

И вновь Иоанна V Палеолога выручил султан Мурад, хотя эта помощь стоила Византии новых территориальных потерь. Турок выступил арбитром в «семейном» споре Палеологов и в 1379 г. организовал побег бывшего императора и его сына. Затем султан, не испытывавший к изменникусыну никакого сочувствия, потребовал, чтобы Андроник IV добровольно вернул престол отцу, получив взамен города по побережью Мраморного моря и звание наследника престола. Тот нехотя согласился, надеясь в скором времени захватить власть, но умер 28 июня 1385 г.[898] 8 июня 1379 г. Иоанн V Палеолог и св. Мануил торжественно вступили в Константинополь, отдав туркам за услугу остров Самос.

Но и эти беды не сломили характер Иоанна V Палеолога. В 1380 или 1382 гг. случился один эпизод, чрезвычайно интересный в части характеристики церковногосударственных отношений в Византии и самого Иоанна V Палеолога. Обеспокоенный начавшимися конфликтами при распределении епископских кафедр при патриархе Ниле (1380—1388), император потребовал от столичного архиерея и Синода сформулировать церковные полномочия императора.

Как известно, до сих пор этот вопрос никогда не регулировался актами писаного права – скорее, церковнополитическим обычаем. И теперь василевс решил изменить практику, инициировав несколько важнейших канонов. В результате за царем было признано право выбора лица на митрополичью кафедру из трех кандидатов, представленных синодом. При этом синод обязался ни в коем случае не включать в списки кандидатов лиц, не лояльных к царю. Более того, за императором закрепили право фактически самостоятельно определять состав Синода, устанавливая, кто из провинциальных архиереев может находиться в столице, а кому – запрещено. За императором сохранилось старое полномочие перемещать епископов с кафедры на кафедру, изменять границы епископий и митрополий, а также введено новое право назначать 15 высших чинов Константинопольской патриархии[899].

В это время османы активно стремились к новым завоеваниям. К 1370 г. они подчинили себе всю Фракию, а потом двинулись на болгар и отняли у них Айтос, Созополь, Визию, Киркилиссу, Карнабад, Диамполь, Самоков и Ихтиман[900]. Наступательный порыв османов был непрерывным, как горный поток. Только в 1387 г. султан Мурад I был вынужден на время прервать свое движение на Балканах изза конфликта с беем Карамана Алаэддином I (1361—1398). Хотя бей был женат на его дочери Нефисе Мелекхатум (1360—1425), Караманид был очень недоволен расширявшейся экспансией османов, а потому вступил с ними в борьбу и даже, пользусь тем, что силы Мурада были отвлечены на Балканы, захватил город Бейшехир, находившийся под властью султана.

Впрочем, осман разделался с могущественным врагом довольно быстро: Мурад перебросил войско к Анкаре и на Конийской равнине разгромил армию Караманида. Тот укрылся в Иконии, но османы осадили город, не оставляя ему никаких шансов. И тогда Алаэддин запросил пощады. Только благодаря своей супруге, сумевшей смягчить гнев отца, он получил прощение; мирный договор был заключен при условии возврата ранее захваченного Бейшехира туркам.

Пока Мурад воевал в Малой Азии, Сербский князь (уже не царь или король!) св. Лазарь Хребелянович (1370—1389) попытался собрать славянскую коалицию против османов. Боснийский бан Твртко I Котороманович (1377—1391) сразу принял предложение серба объединить усилия, но Болгарский царь Иоанн Шишман вновь занял выжидательную позицию. Конечно, он желал, чтобы османская угроза вдруг исчезла, но очень боялся Мурада, а потому не давал никакого решительного ответа на запросы сербов. Но и без него те вместе с боснийцами разгромили в 1387 г. 20тысячное войско османов у Плочика на Топлице; спаслось не более 5 тысяч турок[901].

Радость по этому поводу на Балканах была неописуемая. Даже опасливый Болгарский царь поспешил присоединиться к союзникам и отказал Мураду в исполнении своих вассальных обязательств. Более того, венецианцы внимательно изучали, стоит ли им присоединиться к коалиции, и в случае успеха обещали помощь сербам и боснийцам. Но Мурад I и не думал ждать, когда его враги соединят усилия, перейдя от слов к делу. В том же 1388 г. его передовая армия численностью 30 тысяч солдат напала на Болгарию и после страшного погрома ее областей выключила Шишмана из числа возможных противников. Затем Мурад захватил сербский город Ниш, вынудил св. Лазаря выплачивать ему ежегодную дань в размере 1 тысячи фунтов серебра и выставлять для турецких походов отряд численностью в 1 тысячу рыцарей. В 1388 г. турки захватили уже Фессалоники, но сохранили византийское муниципальное управление и поручили Иоанну V Палеологу «присматривать» за своим городом[902].

В 1389 г. Мурад вернулся на Балканы, желая разделаться с сербами. 15 июня того же года османы и сербы встретились на печально знаменитом (и в прошлом, и в настоящее время) Косовом поле, «Поле черных дроздов» – равнине, находящейся на границе Боснии, Сербии и Албании близ города Приштины. В тот день сербский рыцарь Милош Обилич (?—1389) обессмертил свое имя, положив жизнь на алтарь победы. Перед началом сражения он явился в турецкий лагерь, как перебежчик, и потребовал провести его к султану, дабы сообщить важную информацию о расположении союзных войск. Но, вступив в шатер, он заколол Мурада кинжалом.

Рыцарь был, конечно, немедленно зарублен телохранителями, а командование османами принял на себя сын Мурада, новый султан Баязед (1389—1402), прозванный «Молниеносным». Несмотря на подвиг Обилича, союзное войско потерпело сокрушительное поражение от османов. Сербский князь св. Лазарь был ранен и захвачен в плен. Ему на глазах умирающего от раны султана Мурада отрубили голову. Судьба Сербии была решена – она вошла в состав Османского султаната в качестве провинции, а ее правитель, пока еще серб, выплачивал дань туркам как их вассал[903].

После усмирения Сербии и Болгарии, Баязед направил свои войска на Север и Северозапад. Его отряды проникли в Албанию, но завязли там, не в силах сломить сопротивления горцевалбанцев. Зато османский клинок прошел через боснийцев вплоть до Скопье, подчинил себе валахов и вступил в непосредственное соприкосновение с мадьярами. С византийцами пока еще Баязед сохранял мирный договор, но поведение султана по отношению к старому императору Иоанну V Палеологу стало поистине издевательским[904].

Как данник османов, Иоанн V Палеолог со своим войском был вынужден по приказу султана сопровождать османа в поход против Филадельфии – единственного греческого города в Малой Азии, еще сохранившего свою независимость от турок. Когда на все уговоры царя, к глубокому изумлению филадельфийцев пребывавшему в турецком лагере, они ответили отказом, начался штурм, и к своему позору

Иоанн V Палеолог вместе с сыном св. Мануилом был вынужден сражаться против соотечественниковединоверцев в первых рядах.

Во время этого похода царственные византийцы воочию убедились, что несет турецкая оккупация христианскому населению. Упоминая об одном месте, где турки разбили лагерь, св. Мануил писал своему корреспонденту: «Место оставлено жителями, укрывшимися в расселинах скал, в лесах и горах, пытаясь спастись от смерти, от которой, однако, нет спасения, от жесточайшей и бесчеловечной смерти без какойлибо видимой справедливости. Ибо всякий раз открытые для жалобы уста были немедленно затворены мечом. Никого не щадили: ни малых детей, ни беззащитных женщин. У тех, кто не мог спастись бегством в силу преклонного возраста или болезни, нет надежды избежать смертоносного клинка»[905].

А в это время, 14 апреля 1390 г., Иоанн VII Палеолог, сын императора Андроника IV Палеолога, поднял восстание против царственного деда и захватил Константинополь, объявив себя новым Римским царем. Как небезосновательно полагают, этот заговор был подготовлен самим Османским султаном – Баязед рассчитывал поставить 20летнего Иоанна VII Палеолога на трон лишь временно, а затем сместить и объявить себя властителем Империи. По крайней мере, сохранившиеся в венецианских архивах документы дают повод для этого вывода[906].

Правда, царствование Иоанна VII Палеолога продолжалось всего 5 месяцев, поскольку св. Мануил Палеолог пришел на помощь отцу и вновь вернул столицу законному императору. Но и старый василевс уже завершал свой земной путь. 16 февраля (по другим данным, 28 июня) 1391 г. Иоанн V Палеолог отдал свою многострадальную душу Богу, печально взирая в последние минуты жизни на то, как белокаменные стены столичных храмов используют в качестве строительного материала для укрепления оборонительных сооружений Константинополя[907].

IX. Император cвятой Мануил II Палеолог (1391—1425)

Глава 1. Турецкий заложник. Первые осады Константинополя

После смерти несчастного императора Иоанна V новым Римским царем стал его сын 41летний св. Мануил II Палеолог, родившийся 27 июня 1350 г. Надо сказать, его восшествие на престол было далеко не простым. Узнав о смерти деда, Иоанн VII Палеолог немедленно заявил свои права на царство. Хотя коронация св. Мануила состоялась в феврале 1392 г., зимой 1393 г. оба претендента прибыли в ставку Баязеда в г. Серры. Там дядя и племянник попытались договориться: св. Мануил признал Иоанна своим преемником, а тот соглашался с тем, что его наследником станет сын св. Мануила Иоанн VIII. В ту минуту жизнь св. Мануила II полностью зависела от настроений султана и могла быть прервана по самому ничтожному поводу. Правда, он не стал спрашивать разрешения, а самовольно бежал в Константинополь из ставки османа[908].

Увы, соглашение между царственными родственниками было недолговечным. И уже зимой 1394 г. Иоанн VII принял участие в осаде Константинополя турками. Лишь позднее, после 1397 г., им удалось договориться окончательно[909]. Ввиду того что никаких новых дерзостей Иоанн VII Палеолог более себе не позволил, ему было разрешено проживать частной жизнью. Более того, при последующем императоре молодой Палеолог вновь войдет в фавор и будет храбро бороться с турками за свободу родины. Умрет Иоанн VII Палеолог своей смертью в 1415 г., имея титул «василевса Фессалоник»[910]. Следует заметить, что он поддерживал тесные отношения со многими монастырями, в том числе с Афонской горой. В архивах монастырей Ватопеда, Лавры, Св. Павла и Ксиропотама сохранилось несколько его хрисовулов, дарующих монастырям некоторые льготы. Интересно, что незадолго до смерти Иоанн VII Палеолог принял монашеский постриг с именем Иосаф. После смерти мужа его жена, царица Ирина Гаттилузи (? – 1440), родом из Генуи, переехала на остров Лемнос и также приняла монашество с именем Елена[911].

Человек редкого ума, несомненных талантов, настоящий христианин, позднее прославленный Церковью как святой и благочестивый император, св. Мануил II был послан гибнущей Византии в самую тяжелую минуту ее истории. Даже ненавидевший его султан Баязед сказал както о нем: «Всякий, кто не знает, что он царь, сказал бы по одному виду, что он – царь»[912].

Отец своего отечества, он стал духовным наставником патриотам Византии, с горечью наблюдавшим гибель Империи. В одном из своих писем Димитрию Кидонису св. Мануил II писал: «Ты поступил бы правильно, приняв все во внимание, если бы отказал каждому, кто приглашал тебя отправиться в чужие земли. Ты должен держаться отечества крепче, чем осьминоги скал. Тем более, что отечество захлестывают бури». И в другом частном послании царя звучит та же мысль: «Наибольшим позором было бы, если б хвала, воздаваемая собственным предкам, оттенялась ничтожностью сыновей, и было бы гораздо худшим злом для сыновей быть менее выдающимися, чем их отцы»[913].

Образованный монарх и писатель, ценивший просвещение, знаток классической литературы, очень осторожный и точный в достижении цели, честный и прямодушный, открытый для шутки и веселья, прекрасный дипломат, политик и полководец, св. Мануил II Палеолог относился к числу достойнейших Римских царей. И в то же время, василевс не злоупотреблял властью и отличался редкой корректностью по отношению к своим подданным. Убежденный сторонник унии, он никогда не пытался силой заставить смириться со своим мнением окружающих, и это же заповедал сыновьям. Их, кстати, сказать, было у него шестеро, а сам император был счастливо женат на сербской княжне из рода Драгашей св. Елене (1392—1425). Их брак состоялся 10 февраля 1392 г.[914]

Об интеллекте монарха свидетельствуют его литературные и философские труды, среди которых выделяется «Диалог о браке», написанный им в промежутке 1394—1396 гг. В этом сочинении, изложенном в классическом стиле, выделяются две главные линии: рассуждения о необходимости брака для императора и оценка политических проблем, вызванных внутридинастическими конфликтами. Как писал василевс, царство, доставшееся ему от отца, находилось в ужасном состоянии. «Когда я вышел из ребяческих лет и не достиг еще возраста мужа, меня в то время окружала жизнь, полная треволнения и смуты. Но по многим признакам она позволяла предвидеть, что наше будущее заставит смотреть на прошедшее, как на время ясного спокойствия». В другом письме он добавлял: «Судьба лютует хуже диких зверей. По воле Господа настоящее время неблагоприятно для нас. Я прошу Бога о том, чтобы либо заслужить прощение для всех, либо взыскать наказание с меня одного»[915].

В отличие от своих отца и деда св. Мануил II Палеолог был яростным турконенавистником и до конца дней не мог забыть того унижения, которое испытал, пребывая заложником у Османского султана и принимая участие в штурме греческого города, когда стоял во главе турецких отрядов. В своих посланиях император неизменно именовал Баязеда «свирепым чудовищем», «циклопом, которому хамство заменяло слепоту, а бесстыдство – пещеру», «пастухом для людей, которые ничем не лучше зверей», «бичом, уничтожавшим города и народы»[916].

Поход с Баязедом по Малой Азии в 1391 г. оставил неизгладимую рану в душе императора. Он изливал свою печаль в одном из писем: «Несомненно у римлян было название для маленькой долины, где мы сейчас находимся, когда они жили и правили здесь… Здесь много городов, но им недостает того, что составляет истинное великолепие города, а именно людей. Большинство лежит в руинах сейчас, не сохранились даже их названия. Я не могу сказать, где точно мы находимся. Трудно все это вынести. Скудость провианта, суровость зимы и болезни, свалившие многих наших солдат, чрезвычайно опечалили меня. Невыносимо видеть чтолибо, слушать чтолибо, делать чтолибо все это время, что могло бы хоть както поднять наш дух. Эти ужасающие времена не дают никаких послаблений нам, кто считает наиважнейшей целью оставаться в стороне и ничего не предпринимать и не участвовать в том, во что мы сегодня вовлечены, и с чемлибо имеющим к тому отношение, поскольку нас не готовили к такому развитию событий, не можем мы принять нынешнее положение дел, это не в нашем характере, не говоря уже о личности Баязеда, который за них ответственен»[917].

Правда, сдержанный по натуре человек и опытный дипломат, василевс всегда старался контролировать чувства. И, как мы увидим, умел устроить добрые отношения с султанами, настроив их миролюбиво в отношении Константинополя. Однако Баязед не относился к этой категории лиц. Отличавшийся редкостным умением тонко чувствовать людей, он всегда не доверял св. Мануилу. Как рассказывают, султан Баязед очень огорчился тем, что не успел умертвить императора, когда тот находился у него во дворце в качестве заложника. И был чрезвычайно возмущен тем, что его вассал без разрешения занял императорский трон. В отместку, демонстрируя свою силу и власть, осман направил в Константинополь турецкого кадия (судью) для разбора дел не только между мусульманами, проживавшими в византийской столице, но и их споров с христианами. Мотивировал Баязед свой поступок тем, что мусульманам не надлежит судиться у «неверных»[918].

А затем направил к св. Мануилу II Палеологу посла со словами: «Если ты хочешь исполнять мои приказы, затвори ворота Константинополя и царствуй внутри него. Все, что лежит вне города, принадлежит мне!» И, надо сказать, султан почти ничего не преувеличил – от Византийской империи к тому времени оставалась только слабая полоска вокруг столицы и несколько разрозненных областей в Пелопоннесе.

Жестокосердный Баязед и позднее постоянно находил повод для того, чтобы лишный раз унизить св. Мануила II. Когда император вместе со своим младшим братом деспотом Мореи Феодором Палеологом (1383—1407) воздвиг на Коринфском перешейке крепостную стену для защиты от латинян, султан вызвал к себе в ставку обоих правителей на суд. Он посчитал, что действия византийцев направлены против османов и должны быть квалифицированы как измена, поскольку и св. Мануил II, и деспот Феодор являлись его вассалами. Если бы не содействие местного вельможи Алипаши, оба они в тот же день пали бы от рук палачей. А затем, по счастью, обоим удалось бежать.

Понимая, что спасение Византии зависит исключительно от того, сумеет ли он поднять латинян на борьбу с османами, василевс прилагал для достижения этой цели титанические дипломатические усилия. Но все было напрасно. Наступило какоето всеобщее помешательство – в то время как турки наступали, греческие правители самостоятельных областей и латиняне продолжали междоусобные войны, призывая османов на помощь. И не отдавая себе отчета в том, что сами отдают себя в руки мусульман.

Так, правитель Фессалоник Елена Кантакузен и местный архиепископ поспешили признать над собой власть султана, а правительница даже выдала Баязеду свою дочь в гарем. Таким образом они надеялись остоять город от поползновений соперников. Неаполитанский король Владислав Анжуйский (1386—1414) просил у султана помощи против венецианцев, захвативших остров Корфу, и герцога Людовика II Анжуйского (1384—1417). А в 1387 г. флорентинец Нерио I Ачайоли (? – 1394) захватил Афины и прекратил существование Каталонского государства в Греции, став независимым герцогом этого города. В Морее правил деспот Феодор I Палеолог (1383—1401), схлестнувшийся с венецианцами изза Аргоса. А архонт Монемвасии Мамона, опасаясь аппетитов Морейского деспота, натравил на него османов. И эта вечная круговерть личных и мелких амбиций только многократно увеличивала мощь османов и, естественно, уменьшала шансы Византии на выживание[919].

Хотя царь желал в душе разделаться с османами, его обязанности вассала перед Баязедом никто не отменял. И когда в 1392 г. султан устроил морской поход на Синоп в Черное море, то во главе своего флота он поставил Византийского императора, что привело к конфликту с венецианцами, посчитавшими, будто св. Мануил II по своей воле решил напасть на их колонии. В ходе вынужденных переговоров по уточнению истинных целей похода василевсу удалось несколько поправить отношения с республиканцами[920].

Надо сказать, положение самого Баязеда в странах Ислама было далеко не однозначным. С первой оппозицией себе ему пришлось столкнуться сразу же после смерти отца, когда малоазиатские эмираты создали антиосманский союз во главе с уже знакомым нам Аллаэдинбеем. Правитель Карамана посчитал, что после смерти султана Мурада его обязательства перед османами закончились. Он тут же захватил столь приглянувшийся ему город Бейшехир, и напрасно. Баязед ничем не уступал своему блистательному полководцуотцу. Уже в 1391 г. мятежники потерпели несколько поражений и униженно просили мира. Отправляясь в поход, Баязед, как указывалось выше, потребовал принять в нем участие и св. Мануила.

В связи с тем, что силы Баязета были отвлечены на Караманского бея, Европа подвергалась лишь стихийным налетам отдельных турецких отрядов. И в целом казалось, что османы удовлетворятся вассальной зависимостью европейских государей. Но когда Аллаэдинбей сложил оружие (как вскоре выяснится, и на этот раз на время), настал черед греков, сербов и болгар, а за ними – остальных европейцев.

Баязед вовсе не собирался отказываться от экспансивной политики своего отца и в течение ближайших 7 лет произвел несколько опустошительных походов. В 1393 г. он захватил столицу болгар Тырново, обороной которого руководил Болгарский патриарх св. Евфимий (1375—1393). В наказание на сопротивление султан приказал зарезать на площади всех именитых людей города, а главный православный храм превратил в мечеть. Плененный патриарх был отправлен в ссылку, где и скончался. Как говорят, царь Иоанн Шишман тоже попал в плен и находился под стражей в Филиппополе; что с ним стало дальше – неизвестно. Один его сын, Александр (? – 1418), принял Ислам и перешел на службу к Баязеду. Под новым именем Искандер он стал губернатором Самсуна, а затем Измира (Смирны). Зато другой, Фружин, впоследствии боролся с османами под венгерскими знаменами. Третий его сын, незаконнорожденный Иосиф, станет в скором времени Константинопольским патриархом; мы с ним еще встретимся. Так закрылась страница истории независимой Болгарии.

Пройдя эту страну, Баязед затем подчинил себе Валахию, его флот тем временем напал на Эвбею, а османские отряды попутно опустошили Фессалию и Морею. Передовые турецкие разъезды дошли до венгерской границы, но были отбиты войском Венгерского короля Сигизмунда (1387—1437)[921].

Вслед за этим Баязед призвал в свою ставку в город Серес, что в Македонии, всех своих христианских васссалов: Феодора, деспота Мореи, правителя Сербии Константина Драгаша (1355—1395), Стефана Лазаревича (1377—1427), правителя Сербии, Иоанна Палеолога и, наконец, самого св. Мануила II. Осторожный император не выказывал горячего желания исполнить волю султана, хотя и понимал, что его приглашение не относится к числу тех, которые можно игнорировать. Как писал сам св. Мануил, «турок собрал тех, кто в той или иной степени считался лидерами христианства, крайне желая истребить их всех; а они предпочли приехать и посмотреть в лицо опасности, чем быть доставленным позже в результате неповиновения его приказам. Конечно, у них были веские причины полагать, что будет опасно предстать пред ним, особенно одновременно всем вместе».

Однако опасения василевса на тот момент не оправдались: султан лишь отчитал вассалов за плохое, на его взгляд, управление вверенными им землями, после чего их отпустили восвояси. Хотя кто знает, не стал бы св. Мануил исключением из списка гостей, вернувшихся живыми? По этой ли причине или султан лишь воспользовался неявкой императора как поводом, но весной 1394 г. он отправился в поход на Константинополь, желая подчинить себе город[922].

Но сил, чтобы осадить византийскую столицу по всем правилам военного искусства, у него не было. И осман просто блокировал город с суши и с моря, вызвав в Константинополе настоящий голод. Византийцы со страхом наблюдали, как на их глазах на противоположном берегу Босфора вырастает Анатолийская крепость – ключ блокады. Венецианцы, с которыми император успел наладить отношения, присылали понемногу продовольствие в осажденную византийскую столицу. Однако его было явно недостаточно. Положение стало столь тяжелым, что латиняне полагали падение Константинополя неизбежным со дня на день. Лично уважая св. Мануила, они предоставили ему даже корабль для бегства; естественно, василевс отказался от этой услуги[923].

Спасла Византию энергия императора, не устававшего предпринимать меры по организации общехристианской коалиции против османов. Отправив очередное письмо папе, св. Мануил II понял, что толку от него не будет. И тогда он решился на то, что ранее казалось бессмысленным без Рима – направить прямые послания к королевским дворам Европы. Как ни странно, этот шаг принес свой результат. В частности, послание царя к Венгерскому королю встретило живой интерес; король немедленно обещал помощь собрату по вере, не требуя при этом никаких посреднических услуг со стороны Римской курии. Именно он стал инициатором нового Крестового похода против турок[924].

Вслед за тем Сигизмунд разослал просьбы ко всем монархам, и тоже не без успеха. Правда, Франция, Англия, Польша и Германия выделили лишь по небольшому отряду рыцарей. Но за счет чехов, итальянцев, бургундцев и баварцев получилось довольно боеспособное крестоносное войско, во главе которого стал сам Венгерский самодержец. Всего под его знаменами в 1396 г. находилось до 10 тысяч человек и грузовой флот для перевозки по Дунаю продовольствия. Эта неожиданная помощь пришлась как нельзя вовремя: повидимому, в противном случае Константинополь неизбежно бы пал. Теперь же Баязед вынужденно свернул осаду и срочным маршем направил свои войска против крестоносцев[925].

Надо сказать, события развивались весьма стремительно. Уже в скором времени пилигримы взяли город Видин, Рахов сам открыл им свои ворота, и лишь Никополь на 16 дней задержал их продвижение. Но навстречу латинянам уже двигался «молниеносный» Баязед с войском численностью 12 тысяч бойцов. Обиднее всего было то, что, соблюдая вассальную клятву, Стефан Лазаревич с отрядом сербских рыцарей находился в армии мусульман.

В общем, силы противников были почти равными, крестоносцы даже имели известное преимущество за счет тяжеловооруженной рыцарской кавалерии. Но, в отличие от турок, объединенных железной волей султана, у крестоносцев единое руководство, как обычно, отсутствовало. И главенство Сигизмунда Венгерского являлось скорее номинальным. Когда дело дошло до главных событий, король созвал военный совет, но французские рыцари потребовали уступить им право первой атаки и ничего не желали слышать о действиях остальных отрядов. Пока они спорили, цвет османского войска – янычары заняли удобные позиции на возвышенности южнее Никополя и окопались; остальные войска расположились на флангах и в засаде.

На рассвете 28 сентября 1396 г., у стен Никополя, французы начали атаку легкоконных стрелков турок, сипахов, но попали под контратаку янычар и почти все были перебиты. С присущим западным рыцарям отчаянным безумством, когда речь заходила о подчинении, все последующие отряды действовали по аналогичной схеме, не считая нужным согласовывать свои атаки с Сигизмундом. В результате к полудню практически все крестоносное войско было перемолото турками[926].

Правда, и сами османы понесли большие потери – можно представить, насколько иным мог бы быть результат сражения, если бы пилигримы действовали сообща. С большим трудом король Сигизмунд Венгерский спасся морским путем. Раздосадованный большими потерями, Баязед приказал перерезать (!) всех пленных христиан, и только некоторые наиболее знатные пленники получили право на общий выкуп в 300 тысяч золотых монет[927].

Покончив с крестоносцами, Баязед решил развить успех. Потрясенная разгромом крестоносного воинства у Никеи, Европа увидела в скором времени турецкие конные отряды в Штирнии. Вслед за тем османы захватили Морею, и деспот Феодор Палеолог поспешил подтвердить свои вассальные клятвы перед султаном. Затем была опустошена Валахия и Фессалоники. Для Византии гибель крестоносцев грозила новой катастрофой, на этот раз практически неизбежной, поскольку турки вновь блокировали Константинополь. Баязед потребовал от царя немедленно сдать город, но получил отказ. Тогда османы начали методично опустошать и присоединять к своему султанату последние оставшиеся византийские территории, еще принадлежащие Империи. Не снимая, конечно, осады.

В осажденной столице цена хлеба доходила до 20 золотых монет за хлебец, и множество неприбранных трупов людей, скончавшихся от голода, валялось на улицах Константинополя. Практически не осталось воинов, способных держать в руках оружие и занять позицию на крепостных стенах. Но Баязед не торопился – он был уверен, что город падет и без штурма. Султан хвалился в своих посланиях василевсу, что после взятия Константинополя сделает из Святой Софии мечеть, а всех мужчин до 30 лет обрежет и обяжет принять Ислам[928].

Обезумевшие константинопольцы, ожидая неминуемой гибели, обвиняли во всем св. Мануила II. Они даже хотели сместить царя и поставить вместо него бывшего василевса Иоанна VII Палеолога, который в это время проживал в ставке султана[929]. Едва ли могут быть сомнения в том, что Иоанном VII Палеологом играли и сам он являлся заложником ситуации. Но, как полагают, в глубине души бывший василевс и нынешний претендент был не очень против нового царствования, надеясь после коронации какимто хитрым способом избавиться от Баязеда. Скорее, это была наивная мечта, чем реальный план, свидетельствующая, однако, об отсутствии у Палеолога мыслей о предательстве родины[930].

И вновь император разослал послания о помощи во все христианские государства, включая далекую Москву. Особую надежду царь питал в отношении Французского короля Карла VI Валуа (1380—1422), и его послание отличалось исключительной изысканностью. И действительно, христианнейшая Франция, находившаяся в смертельном противостоянии с Англией, нашла возможность выделить Византии отряд маршала Жана II ле Менгра по прозвищу «Бусико» (1366—1421), в состав которого вошли 1200 рыцарей самых знатных и аристократических семей.

Сам маршал, человек необычайной храбрости, живая легенда французской армии, всю свою жизнь провел в далеких путешествиях и опасных походах и не нуждался в дополнительных рекомендациях. В 1396 г. Бусико принял участие в Крестовом походе Сигизмунда Венгерского, под Никополем был ранен и попал в плен, чудом избегнув смерти – его (одного из очень немногих пленников) выкупили. И теперь, услышав зов о помощи императора св. Мануила II, маршал с радостью возглавил отряд соотечественников.

Однако, как всегда, остальная помощь явно была неадекватна турецкой угрозе. Некоторые государи сочувственно приносили соболезнования, другие выделили скромные денежные средства для византийцев. Наиболее существенные пожертвования были получены от Московского князя Василия Дмитриевича (1389—1425), но и он не мог помочь войсками. Между тем Бусико с французами начал свой беспримерный поход к Константинополю. Заранее оповещенный об этом, султан Баязед попытался перекрыть ему проход через Дарданеллы, но французский флот пробился через ряды турецких судов и под восторженные крики византийцев в начале 1399 г. вошел в Босфор[931].

В значительной степени успех соединеннных франковизантийских войск был обусловлен тем, что в это же время Баязед был вынужден вновь заняться проблемами на Востоке. Его беспокойный родственник Аллаэдинбей даже после блестящей победы османов над крестоносцами у Никополя заявил, что вовсе не считает себя вассалом всесильного султана. Он осмелел настолько, что атаковал Анкару и даже посадил в темницу губернатора этого города ТемирТаша пашу. В результате Баязед был вынужден отправиться навстречу Караманскому бею и в нескольких сражениях разгромить Аллаэдинбея, отступившего в крепость Конья. Лишь зимой 1397 г. мятежный эмир был предательски выдан Баязеду, который не без удовольствия казнил врага.

Присоединение Карамана к османским владениям освободило, с одной стороны, Баязеда от страха перед постоянными угрозами со стороны караманских сельджуков. С другой – предрешило возникновение новых проблем, еще бульших. На севере, в Сивасе, все еще собирал силы кади и поэт Бурхан альдин Ахмад (1345—1398), правительузурпатор государства Бурханеддина, воевавший и с караманидами, и с османами, и с монголами. В какойто момент он пошел на союз с мамелюками и при их помощи отбил нападение караманских сельджуков.

Все же, поочередно предаваемый своими союзниками и подданными, Бурхан альдин Ахмад был разгромлен войском Баязеда в 1398 г. в битве у Карабела, в горах Харпут, что в Анталии. Как вскоре выяснится, это была пиррова победа, поскольку, в отличие от других противников по Малой Азии, этнических тюрков, Бурхан альдин Ахмад представлял наследников Монгольской империи Чингизхана Ильханидов, и его претензии были лишь новым вызовом османам со стороны очередного делателя истории Тамерлана (1370—1405). Теперь, после захвата османами Сиваса, две силы неизбежно должны были столкнуться[932].

Тем временем, объединив свои скромные силы с французами, св. Мануил II деблокировал Константинополь, а затем совершил вместе с Бусико несколько очень удачных рейдов по азиатскому побережью и даже вышел с маленьким флотом в Черное море. К сожалению, эти локальные победы уже ничего не решали – денег не было, подвоз продовольствия в Константинополь был все равно затруднен. Да и французские рыцари не могли вечно оставаться в Византии – их задачей являлась кратковременная помощь, а не перемена места жительства.

Но и благородный маршал Бусико никак не желал оставлять своего союзника в одиночестве, а потому уговорил императора отправиться вместе с ним в Западную Европу, чтобы наглядно показать, как много может сделать соединенная сила нескольких христианских государей против мусульман. Делать было нечего, и василевс с неохотой согласился.

В это время Иоанн VII Палеолог при помощи вездесущего маршала Бусико сумел бежать из ставки Баязеда и вернуться в Константинополь, где состоялось окончательное его примирение со св. Мануилом II. Старый василевс настолько поверил племяннику, что оставил того управлять государством. А сам в конце 1399 г. двинулся с французами в путь, направившись для начала в Венецию[933].

Глава 2. Заграничный вояж императора. Последние годы мира

Там св. Мануила ждала первая неудача: венецианцы никогда не забывали о своих торговых интересах и неоднократно вступали в соглашения с султаном Баязедом по отдельным вопросам. Поэтому Республика не пожелала заключать публичный военный союз с Византией изза опасений испортить отношения с османами. Кроме того, сказалось вечное противостояние Генуи с Венецией, в котором византийцы часто вольно или невольно оказывались на стороне исконного врага венецианцев. Иными словами, Венеция отказала в помощи Византии.

Следующий путь императора лежал в Италию. Как и в Венеции, его пышно и торжественно встречали, глаза итальянцев горели от восторга (видимо, они еще помнили свою древнюю историю), но кроме общих фраз и обещаний св. Мануил II ничего не получил. Как полагают, отчаянность положения привела его к готовности заключить унию, если бы ему ктонибудь в ту минуту ее предложил. Но в этот момент в Риме шла борьба между папой Бонифацием IX (1389—1404) и антипапой Бенедиктом XIII (1394—1423). По этой причине унию заключать было просто не с кем. Впрочем, по некоторым источникам, царь все же заезжал в Рим и имел аудиенцию у понтифика. Во всяком случае, в Париж, куда далее направился император, он приехал кемто заметно ободренный и обнадеженный.

В столице Франции Палеолога встречали великолепно. Несмотря на длившуюся Столетнюю войну и скудность государственной казны, король Карл VI сделал все, чтобы достойно встретить «Императора греков», как Римского царя называли на Западе. 3 июня 1400 г., когда св. Мануил II въехал на Шарантонский мост, его встречал сам Французский король со свитой, канцлер, президенты обеих палат Парижского парламента в сопровождении 500 депутатов, три кардинала и 2 тысячи конных парижан. Император, верхом на лошади, в белых шелковых одеждах, производил прекрасное впечатление на французов. Его приветствовали громкими криками на всем пути следования. После королевского пира василевса отвезли в Лувр, где разместили в прекрасных апартаментах[934].

Целых 4 месяца провел св. Мануил II в Париже и получил долгожданную помощь, хотя и в скромных размерах. Королевский совет дал ему разрешение сформировать отряд численностью 1200 рыцарей во главе с тем же маршалом Бусико, но более ничем помочь не смог. Дальнейшее пребывание во Франции становилось накладным. Хотя парижане и определили средства для содержания василевса и его двора, но царь постоянно нуждался в деньгах. Чтобы покрыть текущие расходы и собрать средства для нового Крестового похода, св. Мануил II был вынужден продавать святые мощи, находившиеся при нем. А его чиновник Хрисолор торговал папскими индульгенциями. Согласимся, жалкое зрелище для величественного императора тысячелетней Империи[935].

Из Парижа Палеолог отправился в Лондон, где его также обнадежили – видимо, Английский король Генрих IV Болинброк (1399—1413) не хотел отставать от «наихристианнейшего короля» Франции. Как и французы, англичане выказали большое уважение царскому сану св. Мануила, надеясь, что сбор пожертвований даст приличную сумму денег. По всей стране были установлены специальные деревянные ящики для приема денег, и всего набралось около 4 тысяч фунтов стерлингов[936]. Однако какимто «таинственным» образом с таким трудом собранные средства исчезли, и вопрос об этом неприятном инциденте рассматривался на заседании Английского парламента еще в 1426 г.[937]

Помимо этого, византийцам были обещаны рыцари и знаменитые английские лучники, о чем император св. Мануил II радостно уведомил Константинополь в своем письме. Однако эта помощь осталась на бумаге – сославшись на непредвиденные обстоятельства, Английский король вскоре фактически аннулировал свои обязательства[938].

В начале 1401 г. василевс вернулся в Париж, где прожил еще около 2 лет, все надеясь на то, что ему удастся в ходе личных встреч с политической элитой Запада получить помощь. Положение его было унизительным, и не случайно один современник так описывал европейское турне царя. «Я подумал, увидев его: насколько больно, что этот великий и далекий восточный христианский государь, побуждаемый насилием неверных, вынужден был посетить далекие западные острова, прося против них помощи. О Боже! Что с тобой, прежняя римская слава? Великие деяния твоей Империи теперь разбиты; о тебе справедливо можно сказать изречение Иеремии: “Великий между народами князь над областями сделался данником” (Иер. 1: 1). Кто когдалибо мог подумать, что ты, который, восседая обычно на престоле величия, управлял всем миром, дойдешь до такого унижения, что не будешь в состоянии оказать никакой помощи христианской вере!»[939]

Пока император искал помощи на Западе, ситуация на Востоке резко изменилась, и османам Баязеда, как писалось выше, пришлось столкнуться с врагом, который ни в чем не уступал им в силе и численности, – татарами Тамерлана. Этот великий полководец и завоеватель многих стран родился неподалеку от Бухары. Уже с 12 лет Тамерлан вместе с отцом принимал участие в военных походах, попутно овладев основами Ислама и став ревностным мусульманином. Неизменно проявляя личное мужество и храбрость на поле боя, сопряженное с мудростью настоящего государя, Тамерлан сумел покорить узбеков, захватил Самарканд и разгромил своего главного врага – правителя Моголистана хана ТоглукаТимура (1347—1363).

Сделав Самарканд своей столицей, Тамерлан организовал великолепное постоянное войско, установив воинам жалованье. Не забывал татарский правитель и о технике, поэтому в составе его армии присутствовали метательные орудия и даже «греческий огонь». В 1378 г. Тамерлан подчинил себе Хорезм, затем Афганистан, Персию и Грузию. В 1389 г. под нынешней Самарой он разгромил Золотоордынского хана Тохтамыша (1380—1395), который ему же был обязан своим престолом (Тамерлан помогал хану в борьбе с другими претендентами на власть в Орде), и повторил свои успехи против неверного союзника в 1391 г. при Кондурче и в 1395 г. при Тереке. Спустя десятилетие Тамерлан вторгся в Индию и покорил многие ее территории[940].

Внешний повод для столкновения нашелся довольно быстро. Претендуя на титул Румского султана, Баязед отправил соответствующее прошение к халифу, располагавшемуся в Каире. Однако и Тамерлан по праву наследника Чингизхана претендовал на эту и иные территории, находившиеся под властью неисчислимого множества местных князьков. А потому потребовал от Баязеда признать свой сюзеренитет над ним. Разумеется, султан отказался.

Почти одновременно образовалось два союза: в 1399 г. к Тамерлану обратились тюрки племенного союза Каракоюнлу («Белые овцы») с призывом начать поход против османов, и тот ответил согласием. Параллельно этому султан Багдада Ахмад Джалайир (1382—1410), незадолго до этого вернувший при помощи египетских мамелюков свой город, захваченный Тамерланом еще в 1393 г., обратился за помощью к Баязеду. Разумеется, Тамерлан посчитал себя оскорбленным. И пока Баязед думал о захвате Константинополя, старый воитель начал самый длинный в своей жизни поход[941].

Противоборства начались, как это нередко бывает, спонтанно. В одном из первых вооруженных столкновений погиб сын Баязеда Эртогрул Челеби. Как и следовало ожидать, отец решил отомстить за погибшего, это было очень вовремя, поскольку султан только что вновь осадил Константинополь. Но едва турки заняли исходные позиции вокруг города, как к Баязеду явился посол Тамерлана с требованием немедленно снять осаду и вернуть христианскому императору все ранее захваченные земли. Возмущенный Баязед отправил не менее оскорбительный по тону и содержанию ответ, и столкновение стало неизбежным[942].

Эта неожиданная распря между единоверцамимусульманами может вызвать удивление, если не знать, что еще в начале 1401 г., узнав о продвижении Тамерлана, император втайне от османов направил к нему послов для переговоров. Взамен вассальных отношений, но уже с Тамерланом, св. Мануил II обязался помогать ему в грядущей войне с турками и выставить 20 судов для нападения на османское побережье. В свою очередь у монголов появился прекрасный повод для войны, ссылаясь на обязанность сеньора (Тамерлана) защищать своего вассала (Палеолога).

Татары почти вдвое превосходили османов и их союзников (200 тысяч воинов против 120 тысяч), а потому Тамерлан первым начал сражение атакой своей кавалерии. Янычары, занимавшие центр позиции, и сербские рыцари, расположенные на левом фланге, отбили конные атаки монголов, но правое крыло, которым командовал старший сын Баязеда Сулейман Челеби (1402—1411), дрогнуло. Полагают, в значительной степени дело было решено 32 боевыми слонами, которыми располагал Тамерлан. Сидя верхом на животных, его воины бросали на турок горшки с «греческим огнем», чем усугубляли панику в стане врага.

В довершение всего часть османской армии, представленной отрядами мелких малоазиатских князьков, дезертировала с поля боя. Предвкушая скорую победу, Тамерлан пустил в дело резерв и войска второй линии; турки побежали. Янычары были почти полностью перебиты, сербы с тяжелым боем умудрились прорваться сквозь кольцо врагов, остальные османы полегли на поле боя или бежали. Султан Баязед вместе с сыновьями Мусой Челеби (1388—1413) и Мустафой Челеби (1380—1422) попал в плен, его сын Сулейман с большим трудом сумел спастись бегством на корабле[943].

Пленного Баязеда поместили в железную клетку, но это было только началом позора. Его дочь Гюльфем Султан была отдана в гарем внуку Тамерлана, и пока султан, раздираемый муками бессильной ярости, оканчивал дни в заточении, татары опустошали Малую Азию. Они захватили Смирну и разрушили Бруссу, колыбель османского величия. Сулейман с остатками армии бежал в далекую Румелию, откуда молил татар о мире. И было почему: не только он заявил свои претензии на султанский титул, но и его младшие братья Иса Челеби (1380—1403) и Мехмед Челеби (1387—1421) посчитали себя преемниками отца. В общем, после Анкарской битвы османской армии более не существовало.

Чтобы обеспечить свое преемство, Сулейман был вынужден пойти на ряд стратегических уступок. Вопервых, он согласился отдать владения османов в Малой Азии Тамерлану, а вовторых, обратился с призывом о помощи к западным христианам, надеясь при их помощи сохранить за собой Румский султанат. Помимо этого, по условиям заключенного в 1403 г. в Гелиболу мирного договора Сулейман пошел на значительные уступки св. Мануилу. Империя освобождалась от обязательств выплаты дани, ей возвращались Фессалоники с окрестностями, включая Афонскую гору, Черноморское побережье от Варны до Босфора и несколько островов в Эгейском море. Все пленные византийцы без выкупа получали свободу, а турецким кораблям запрещалось входить в гавани Константинополя без разрешения императора. Султан просил только оставить за ним Фракию и Адрианополь[944].

Положение османов было настолько слабым, что император осмелился выгнать османских купцов из своей столицы и даже разрушил мечеть, недавно сооруженную в Константинополе. По счастью, это действие не понесло наказания: Сулейман не отличался воинственным характером, был довольно дружелюбен и однажды даже посетил Константинополь с дипломатическим визитом[945].

Это было чудо, настоящий Божий промысел, что «Бич Божий», как называли Тамерлана враги, разгромил османов, но не тронул Константинополь. Ведь забыть прежние договоренности – не так уж сложно. Но здесь также сыграл свою роль «счастливый случай». Разгромив турок, Тамерлан вполне удовлетворился тем, что византийцы принесли ему вассальную присягу. Кроме того, он не имел флота, а попытка взять Константинополь с суши была чревата многими проблемами и серьезной потерей времени. Вслед за этим «повелитель Вселенной» уже задумал поход на Китай и вернулся с войском в Самарканд. Однако в 1405 г., во время подготовки похода на Китай, Тамерлан скончался[946].

И на этот раз успех Византии в превратностях войны решили мудрые предупредительные действия василевса. После битвы у Анкары царь не спешил с выполнением своих обязательств по отношению к Тамерлану, напротив, даже помогал султану Сулейману, полагая, что это лучший союзник для Византии из всех возможных претендентов[947].

Прав он был или нет, но на некоторое время опасность для Византии миновала. Конечно, этим периодом мирной передышки необходимо было срочно воспользоваться. Поэтому св. Мануил II Палеолог оставил Париж и направился в Константинополь, куда прибыл через два с половиной месяца. Городб, через которые следовал василевс, приветствовали его как героя.

Используя короткие дни мира, св. Мануил II начал деятельно восстанавливать государственное управление и закрывать финансовые прорехи. К несчастью, его возможности были весьма ограниченны – фактически василевс вынужденно принимал те условия, которые ему диктовали сильные соседи. В 1406 г. венецианцы заключили с Константинополем договор, согласно которому св. Мануил II обязывался выплатить им долг в размере 16 тысяч золотых монет, предоставить торговые привилегии, а взамен республиканцы всего лишь отказывались от прав на недвижимость в столице, если та считалась освобожденной от налогов. Море и так уже почти полностью принадлежало им. Попутно венецианцы сумели восстановить свои права на остров Корфу, заняли Навпакт, Дураццио, оккупировали Албанию и даже попытались свести счеты с Мореей. Ни о какой безвозмездной помощи Византии венецианцы даже и не думали, словно турецкая угроза навсегда канула в Лету[948].

Но она вскоре дала о себе знать. Игривый сибарит, султан Сулейман недолго удерживал за собой власть. Его грозный брат Муса, жаждавший султанского трона, был отпущен Тамерланом на свободу под опеку эмира Гермияна, а тот перепоручил Мусу Мехмеду, разгромившему незадолго до этого войско своего брата Исы и занявшему Бурсу. В 1403 г. Сулейман умертвил брата Ису, переправился в Малую Азию, где по удалении Тамерлана уже хозяйничал его брат Мехмед, отбил у того Анкару и Бурсу и в скором времени мог считать свое положение надежным. Но с прибытием на фронт «братской войны» младшего принца Мусы ситуация резко изменилась. Теперь против Сулеймана выступили соединенные силы двух братьев.

Правда, первоначально успех был не на их стороне: в битве неподалеку от стен Константинополя султан одержал над ними победу. Как утверждают, братьев подвели сербские отряды, в решающие минуты сражения перешедшие на сторону Сулеймана. Однако Муса сделал надлежащие выводы из случившегося: отплыв из Синопа, он прибыл в Валахию и женился на дочери валашского воеводы Мирче, ненавидящего покойного Баязеда и перенесшего всю свою ненависть на Сулеймана. Так Муса и Мехмед получили плацдарм и дополнительные вооруженные силы.

И их следующее нападение, случившееся в 1411 г., стало смертельным для старшего брата. Муса двинулся на Эдирне, захватил город и заставил султана уйти из Малой Азии. Сулейман, не имея достаточно войска, пытался бежать в Константинополь, надеясь найти там спасение, но был пойман. Как утверждают современники, поверженного султана убил его же брат, когда пребывал в пьяном состоянии – возможно, это обстоятельство стало решающим при решении его судьбы. Спасся лишь сын Сулеймана принц Орхан Челеби, с которым мы еще столкнемся в ходе нашего изложения. Сразу вслед за этим Муса осадил Константинополь, но безрезультатно – стены города были все еще неприступны для османских отрядов.

Однако с воцарением Мусы (1411—1413) восстановление единовластия еще не было завершено. Едва покончив с Сулейманом, Мехмед и Муса решили выяснить отношения уже между собой. Полагая, что в споре двух братьев наименее опасен для них Мехмед, св. Мануил и Сербский князь Стефан Лазаревич объединили с ним усилия. Серб даже попытался захватить владения Мусы в Румелии. Но уже на следующий год Муса отплатил за обиду, напав и разгромив несколько сербских крепостей. Затем османы в короткое время прошлись по Болгарии, Фессалии, осадили Фессалоники, хотя и здесь без результата. Интересно, что принц Орхан попытался деблокировать город, потерпел поражение и попал в плен к дяде, однако почемуто был отпущен им на свободу и вернулся в Константинополь. Правда, у Принцевых островов византийский флот сумел нанести туркам поражение, но это был разовый успех[949].

Однако и Мехмед не терял времени даром. При помощи императора св. Мануила II, обеспечившего его армию продовольствием и кораблями для переправы войск, претендент на престол в скором времени собрал под своим стягом всех недовольных Мусой, включая отряды эмиров Малой Азии, а также союзные отряды венгров, сербов, боснийцев и византийцев. В битве при Чамурли в 1413 г. Муса был разбит и пал на поле боя, убитый кемто из командиров Мехмеда (1413—1421), ставшего новым султаном[950]. Для Византии наступило долгожданное время мира – плод императорских рук и его мудрой дипломатии[951].

Отношения между новым султаном и василевсом сложились самые теплые. Мехмед называл св. Мануила II «своим отцом» (император действительно был уже очень немолод), подтвердил за Византией права на Фессалоники и ЮгоВосточную Фракию, а всем независимым правителям в Греции обещал твердый мир. Только уже Венеция, пренебрегшая помощью Мехмеду во время войны с Мусой, оказалась обиженной вниманием. Наступили мирные и спокойные дни, первые за последние полстолетия.

Тем не менее, предвидя, что мирные дни коротки, василевс не переставал предпринимать дипломатические усилия для того, чтобы создать новый альянс против турок. Проблема, однако, осложнялась жестким противостоянием между Венгрией и Венецией. Король венгров Сигизмунд (1387—1437), будущий император Священной Римской империи германской нации, небезосновательно пенял венецианцам в нежелании воевать с османами и явном противодействии попыткам организовать новый Крестовый поход.

В этих условиях св. Мануил II попытался принять на себя функции миротворца, в связи с чем его посол в 1407 г. посетил Республику и поставил перед ее сенатом вопрос о поддержке предложений венгров объединить усилия для захвата крепости Галлиполи, контролирующей проход через морской пролив, в Дарданеллах. Для этого и нужен был флот Венеции. Но венецианцы отклонили это предложение, сославшись на наличие мирного договора с турками. Правда, позднее они подготовили иное обоснование для отказа – слабость сил венгров, которая ставила под сомнение возможность победы над мусульманами.

Переговоры с разными промежутками продолжались вплоть до 1412 г. Сигизмунд, ставший к тому времени еще и Римским королем, обещал Византийскому императору свою помощь и не уставал обличать венецианцев, откровенно напоминая в своем послании василевсу, что именно они стали организаторами захвата Константинополя в 1204 г. Он попрежнему обещал свою помощь св. Мануилу, но взамен требовал, чтобы византийцы отозвали торговые преференции у венецианцев. Желая заинтересовать императора, Сигизмунд обещал вернуть Византии все ее территории, ранее захваченные Республикой.

Понимая, что это более чем утопичный план, император решил акцентировать свои усилия для примирения спорящих сторон. С этой целью его посол вновь посетил Венецию в 1414 г. и предложил свои услуги, которые, однако, были отвергнуты на том основании, что аналогичное предложение уже поступило от Римского епископа. Правда, в 1416 г. Венеция все же согласилась на посредничество императора в попытках их примирения с венграми, но все попытки никакого положительного результата не дали. В итоге в 1423 г. сенат Венеции торжественно провозгласил, что не считает возможным сохранить мир с Сигизмундом и обвинили Германского императора в этой вражде[952].

Попутно с дипломатическими маневрами св. Мануил II решил объехать все свои владения и постараться вдохнуть в них жизнь. Не спеша, император посетил Фасос, Фессалоники, Эвбею и Морею, восстанавливая повсеместно порядок и приводя к ответственности местных правителей и чиновников. В 1415 г., когда император пребывал в Фессалониках, он похоронил бывшего василевса Иоанна VII Палеолога, скончавшегося в городе в эти же дни. На его место царь поставил своего сына Андроника Палеолога, но и тот вскоре умрет в молодом возрасте[953].

На Коринфском перешейке император за 2 месяца восстановил стену – император и его ближнее окружение надеялись найти там приют в случае падения Константинополя. Почти 2 года василевс провел в Морее, восстанавливая эту область и наводя порядок. Старых чиновников, которыми было недовольно население, он освободил от должностей и отправил для суда в столицу. С латинянами заключил мирные договоры, а старого врага Ахейского князя Кентуриона II Цаккариа (1404—1430) заставил признать себя сюзереном.

Надо сказать, что внешние обстоятельства, предуготовленные умелыми дипломатическими маневрами василевса, все еще были на стороне Византии. Разрушенное управление Османским государством не позволяло Мехмеду (даже если он втайне того и желал) покорить Константинополь. Едва закончив борьбу с братом Мусой, он был вынужден столкнуться с братом Мустафой, до сих пор находившимся в плену у татар после поражения Баязеда от Тамерлана. Когда же он был отпущен на свободу и наследник Тамерлана Муин альХакквадДин Шахрух (1409—1447) выразил письменный протест Мехмеду по поводу убийства тем своих братьев, новый султан ответил: «В одном государстве не может быть двух падишахов».

Разумеется, этот ответ не стал тайной для бывшего пленника монголов. Мустафа отправился в Валахию, где на его сторону перешло несколько знатных сановников османов. Увы, в 1416 г. для него все закончилось плачевно: Мустафа решил искать убежища у византийцев и отправился в Фессалоники, где был задержан со своими спутниками по приказу василевса. Правда, они не были выданы Мехмеду, но до конца дней султана содержались в константинопольской тюрьме. И чтобы гарантировать нахождение Мустафы у византийцев, Мехмед отправил в Константинополь двух своих сыновей Юсуфа и Махмуда в качестве заложников.

Вслед за этим Мехмеду пришлось бороться с еще более опасным врагом – шейхом Бедреддином (1359—1420), высокопоставленным представителем исламской религиозной иерархии, родившимся в мусульманскохристианской семье и ранее занимавшим должность казаскера (верховного судьи) у покойного султана Мусы. В 1415 г. он покинул место своей ссылки в Изнике, куда был сослан после смерти своего господина, и направился в Валахию через Синоп, не оставляя ни в ком сомнений в том, что желает создать на Балканах самостоятельное от Мехмеда государство. Он стал знаменем всех, кто ненавидел Мехмеда и помнил Мусу и Мустафу. Османскому правительству пришлось предпринять титанические усилия для того, чтобы локализовать восстание. Наконец воины султана задержали шейха, привезли в Серес, где его скоротечно судили и казнили на базарной площади.

После ликвидации этой угрозы Мехмед обратил свой взор на эмират Караманидов, который попытался вновь подчинить своей власти. Однако эмиры оказались проворнее: они признали свою вассальную зависимость от мамелюков, и султан не посмел напасть на них; ему пришлось отступить. Последние годы своей жизни повелитель османов провел в болезнях и тяжких мыслях о том, каким способом обеспечить преемство и полноту власти у своих подданных. В этой связи османы пока никакой угрозы не представляли[954].

Хотя после императора Михаила VIII Палеолога никто из его преемников не пытался навязать церковную унию соотечественникам, контакты между обоими центрами христианской цивилизации продолжались, что следует отнести исключительно к инициативе Византийских царей. Не стал исключением и св. Мануил II Палеолог.

Уже на Соборе в Констанце в 1414 г., о котором пойдет речь ниже, присутствовал 21 представитель василевса и Константинопольского патриарха. В 1415 г. посол императора св. Мануила II Эвдемон, примкнувший к византийской делегации на Соборе в Констанце, по прямому поручению царя обсуждал с Римской курией вопрос об унии. В ответ василевс в 1418 г. получил благосклонное послание папы Мартина V (1417—1431), в котором понтифик предлагал обсудить этот вопрос еще раз. Царь не остался безучастным и в том же году направил от себя и патриарха новое посольство с предложением созвать новый Вселенский Собор, но обязательно в Константинополе[955].

Как и все Палеологи, св. Мануил вовсе не отрицал возможности объединения с Римом, хотя и не торопил события. Для него, как, впрочем, и его предшественников, уния являлась средством получения помощи Запада. Не случайно своему сыну он давал такой наказ: «Всякий раз, когда турки начнут нас тревожить, сразу же отправляй посольства на Запад, предлагай заключить союз и как можно дольше затягивай переговоры. Турки настолько боятся этого союза, что образумятся. И все же союз не будет заключен, поскольку латинские народы враждебны к нам»[956].

К слову сказать, 1418 г. был вообще богат на события. В этом году Константинополь опять посетила чума, унесшая множество жизней, включая представителей царственной семьи и принца Орхана, сына султана Сулеймана. Этот юноша, некогда отправленный в византийскую столицу в качестве заложника, жил в царском дворце и воспитывался вместе с царевичем Иоанном Палеологом. Он быстро приобщился к христианской культуре и испытывал устойчивое желание принять Таинство Крещения. Однако св. Мануил II Палеолог опасался исполнить просьбу турецкого юноши изза возможных осложнений отношений с соотечественниками принца. Но когда во время чумы Орхан смертельно заболел, император не стал упорствовать и, осознавая, что его отказ может стать причиной вечного проклятия, дал согласие стать крестным отцом умирающего турка. Принц принял Таинство Крещения, а на следующий день скончался. Его похоронили в Студийском монастыре[957].

В эти годы резко потеплели отношения между св. Мануилом II и королями Арагона Мартином I Добрым (1396—1410) и Фердинандом I Справедливым (1412—1416), которые с разрешения Римской курии организовали сбор денежных средств среди аристократов Испании для помощи Византии. Более того, Фердинанд I обещал императору в скором времени прибыть в Пелопоннес и помочь ему в возврате потерянных ранее земель. Впрочем, вскоре выяснилось, что, скорее всего, Арагонский король действовал в тайном сговоре с императором Сигизмундом и думал, скорее, о войне с Венецией, чем с турками. Однако и такая косвенная помощь была далеко не лишней. Быть может, что эти отношения все же могли родить некое подобие военной помощи или стать основой нового союза против османов, но в 1416 г. Фердинанд Справедливый скончался, а его преемник Альфонс V Великодушный (1416—1458) не проявлял желания воевать с сарацинами[958].

Тем не менее надежды на скорую помощь со стороны Запада и годы мира резко оживили культурную жизнь Византии. Как будто старое время на миг вернулось в XV столетие. Двор св. Мануила II блистал литературными талантами и философами, ученые готовили и представляли василевсу докладные записки с предложениями об устроении Пелопоннеса. Кипели диспуты, оживилась хозяйственная и финансовая жизнь. Казалось, протянись это время еще немного, и Империя, как и раньше, восстановит свои увядающие силы.

И в самом Константинополе разом все изменилось. Женщины из знатных семей покровительствовали наукам и заботились о чистоте греческого языка. Иностранцы направляли своих детей в византийскую столицу для получения образования и первого «выхода в свет». Конечно, в народных массах чувствовалась обреченность, но и здесь особым шиком считалось подчеркнуть свою ортодоксию, строгое Православие[959].

Увы, этот короткий миг счастья завершился со смертью в 1421 г. султана Мехмеда. Их отношения с василевсом оставались доверительными до последнего дня, и, уже отходя в другой мир, правитель османов поручил своих младших сыновей св. Мануилу II, опасаясь, что его преемник заберет их жизни[960].

Действительно, с началом правления султана Мурада II (1421—1444, 1446—1451) отношения между византийцами и турками резко обострились. Престарелый император уже почти отошел от дел, фактически передав бразды правления своему сыну Иоанну Палеологу. А тот быстро испортил отношения с Мурадом II, поддержав Мустафу, до сих пор находившегося в темнице Фессалоник и заявившего претензии на власть в султанате. Конечно же, это была грубая ошибка. По своему характеру Мурад II мало чем отличался от Мехмеда и, как говорят, являясь членом тайного ордена дервишей, мечтал посвятить себя духовному служению. Но, поскольку обстоятельства требовали его участия в управлении государством, он был вынужден пресечь некоторые опасности. Мурад II пожаловался императору св. Мануилу Палеологу на то, что в Константинополе тайно поддерживают мятежника, и предложил василевсу сохранить дружеские отношения, какие были между царем и его отцом.

Но тут вмешался молодой Иоанн Палеолог, убедивший царя в том, что Мурад II не удержит власти, да и вообще очень выгодно раздуть у османов пожар междоусобной войны. Он же направил послание султану, который потряс и оскорбил того. Проигнорировав упрек о помощи Мустафе, юный правитель Византийского государства потребовал от султана прислать в Константинополь в качестве заложников двух его братьев. Естественно, султан ответил отказом.

При содействии императора св. Мануила II Мустафа и его сообщник (и сокамерник) Джунейда высадились в Гелиболу, в Румелии, где их поддержали правители пограничных областей. Путь мятежников лежал в Эдирне, но на их пути уже стояла армия, направленная Мурадом II во главе с полководцем Баязидпашой. Однако Мустафа убедил солдат дезертировать, показав им шрамы, полученые в битве при Анкаре 20 лет назад. Баязидпаша был казнен восставшими солдатами, а Мустафа при их помощи дошелтаки до Эдирне, захватил его и даже начал чеканить там монету, как свидетельство того, что он создал самостоятельный султанат.

Следующей целью Мустафы стал город Бурса. Однако султан Мурад II встретил его с войском неподалеку от города, и успех сопутствовал ему. Мустафа был разбит и бежал. Как говорят, он был схвачен людьми Мурада II, когда пытался добраться до Валахии, и повешен как рядовой преступник.

Увы, это был не единственный претендент на трон. Другой Мустафа, брат самого султана, «Мустафа Младший», в 1422 г. в 13летнем возрасте стал во главе армии, которую ему выделили для войны с князьками некоторых областей Малой Азии, и осадил Бурсу. Нисколько не медля, султан выслал против него новое войско и опять победа досталась ему. После ожесточенной битвы мальчик был схвачен в плен и удавлен по приказу старшего брата[961].

Покончив с мятежниками, Мурад II в 1422 г. осадил Константинополь. Конечно, турецкое войско было еще не настолько сильным, чтобы захватить столь укрепленный город, как Константинополь. Но 10 тысяч турок, вооруженных пушками, являли все же собой грозную силу. Мнительный, как все восточные люди, султан желал захватить византийскую столицу именно 24 августа – один дервиш предсказал ему эту дату как день гибели Римской империи. И в этот день османы пошли на штурм, загремели пушечные выстрелы, небо закрыли летящие на город стрелы.

Византийцы яростно отбивали атаки врагов, надеясь только на помощь Богородицы и на себя. Сам наследник престола Иоанн Палеолог стоял в первых рядах сражающихся у Ворот Романа. В конце концов турки с большими потерями отступили. Как рассказывали очевидцы, в самый разгар боя на крепостных стенах появилась Пресвятая Богородица, внесшая невероятную радость в сердца защитников Константинополя и страх в души османов. Ромеи, почувстовав в себе новые силы, прыгали от радости, хлопали в ладоши и воспевали псалмы, османы сникли. Штурм захлебнулся, и вернувшиеся в лагерь турки под клятвой подтверждали султану реальность произошедшего события[962].

Правда, другие отряды османов проникли на юг Пелопоннеса, разрушив оборонительные сооружения византийцев на Коринфском перешейке, и произвели страшный разгром Мореи[963].

В 1423 г. пришлось решать судьбу Фессалоник, осаждаемой турецким полководцем Турханбеем. У Империи не осталось никаких сил, чтобы помочь Фессалоникам, и пришлось продать второй по величине город Византии венецианцам за 50 тысяч золотых монет. В это же время в Эфес, где располагалась ставка султана Мурада II, прибыли с просьбой подтвердить мир византийские послы. Подумав, осман согласился, но на очень тяжелых для Византии условиях. Кроме Константинополя, у Империи оставались всего лишь ближайшие к Черному морю города: Деркос, Анхиал, Месемврия. А из всей Фессалии ей теперь принадлежала только крепость Зейтун, да и то потому, что османы никак не могли ее захватить. Кроме всего прочего, ежегодно император обязался выплачивать османам 300 тысяч золотых монет.

Теперь уже не св. Мануил II, а его сын, венчанный еще в 1421 г. императором Иоанном VIII Палеологом, должен был решать эту проблему. Чтобы покрыть эту сумму, Иоанн VIII Палеолог отправился в Венецию, Милан, Рим и Венгрию, где продал последние фамильные драгоценности и выслушал очередную лекцию о необходимости заключить унию. По возвращении он застал своего царственного отца совершенно больным[964].

Наставляя сына и передавая ему свой опыт, василевс так говорил об унии: «Сын мой, определенно и достоверно известно нам от самих нечестивых, что их очень пугает, как бы мы не договорились и не объединились с франками, ибо они думают, что если это произойдет, то им будет причинено изза нас большое зло христианами Запада. Так вот о Соборе: пекись и хлопочи о нем, и особенно тогда, когда тебе необходимо запугать нечестивых. Но не предпринимай ничего для того, чтобы осуществить его, потому что я не вижу, чтобы наши были способны найти какойнибудь способ объединения, мира и единодушия, но они стремятся тех обратить к тому, чтобы мы стали как прежде. А поскольку это почти невозможно, боюсь, как бы не произошла еще худшая схизма – и тогда мы раскрылись перед нечестивыми»[965].

Незадолго перед смертью, в 1423 г., св. Мануил II Палеолог оставил трон, принял монашеский постриг под именем Матфей, и 21 июля 1425 г. скончался в монастыре Пантократора. Его провожала в последний путь громадная толпа народа, безутешного в своем горе. По словам современника, ни при одном предыдущем погребении императора не сходилось столько людей[966].

Его супруга, вдовствующая императрица Елена Драгаш, в монашестве св. Ипомония, проживет еще долго и скончается 23 марта 1450 г., немного не дожив до самой страшной и трагичной минуты в истории своего отечества[967]. Византийская империя умирала, рождая напоследок святых…

Приложение. «Попытки унии Восточной и Западной церквей»

Кафолическая Церковь не могла оставаться «Вселенской» на территории одной Италии или только Константинополя. И раскол христианского мира, конечно же, представлялся современникам очень болезненным явлением, требующим своего лечения. В этом отношении Византийские императоры и Римские епископы зачастую действовали солидарно. Но этот процесс, крайне тонкий, изобилующий множеством привходящих обстоятельств, был настолько сложен, что совершенно напрасно и неоправданно пытаться присвоить ему какуюто конкретную, раз и навсегда данную оценку. Тем более отрицательную.

Нередко полагают, что уния, будь она реализована в действительности, могла бы привести к духовному порабощению Константинопольской церкви Западом. Наподобие, как происходили события на Украине и в Белоруссии после заключения Брестской унии 1569 г. Но, вопервых, мощь византийской культуры не идет ни в какое сравнение с южнорусскими областями, находившимися к тому же под политической властью католической Польши. Вовторых, уния вовсе не означала оккупации Византийской империи латинянами, как это было с православными территориями в XVI веке. Втретьих, папство в XIII веке обладало несопоставимо бульшими жизненными силами, чем деморализованная и раздробленная Римская церковь в условиях масштабной Реформации. Наконец, уния означала объединение военных усилий всего христианского мира против турокосманов. Безусловно, спасенная Византийская империя могла продемонстрировать и реализовать большой запас внутренних сил и реально улучшить состояние Восточной церкви.

Безмерно упрощая ситуацию, иногда говорят, что папы пытались навязать Восточной церкви унию. Но с того времени, как Великий раскол 1054 г. стал осознанной реальностью, практически все Византийские цари могут быть смело отнесены к «униатам», причем униатам инициативным. Хотя в первые годы мы не видим привычного общения Константинопольского патриарха или василевса с папой, но это вполне объяснимо. Как раз в ту пору на Западе завязалась жесточайшая борьба за инвеституру, и Римским епископам было просто не до греков. А Византия преодолевала внутренний правительственный кризис и мечтала о спасении от печенегов, турок, павликиан и норманнов.

Но едва дым военных костров развеялся и папы благословили свое детище – первый Крестовый поход, как интенсивность общения с ними Константинополя резко возросла. Император Алексей I Комнин (1081—1118) уже с 1084 г. вел обширную переписку с Римом, и по его просьбе в 1091 г. архиепископ Феофилакт написал пространное сочинение в очень миролюбивом тоне, должное доказать беспочвенность утверждений о серьезных разногласиях между латинянами и ромеями. Попутно папа Урбан II (1088—1099) созвал в 1089 г. в г. Бари Собор с целью объединить греческие и латинские церкви Италии. Он добился признания за греками права совершать богослужение по их обрядам, но тут неожиданно возникла оживленная дискуссия по поводу Filioque – византийцы никак не желали признать это латинское добавление.

Им отвечал Ансельм Кентерберийский (1033—1109), заверивший греков в том, что латиняне свято чтят Никейский Символ Веры, а если и добавили к нему Filioque, то исключительно для прояснения учительского смысла Символа. Никакой вражды между византийцами и латинянами на этом Соборе замечено не было, более того, по инициативе папы этнический грек (!) и ортодокс Николай Паломник был причислен к лику святых Вселенской Церкви. Как заметил по этому поводу один авторитетный исследователь, очевидно, что в конце XI века ни Рим, ни Константинополь не считали Раскол между ними свершившимся фактом. «Если бы деликатность, сдержанность и терпимость папы и императора продолжали жить и в их преемниках и наследниках, все могло бы закончиться благополучно»[968].

В течение 1го Крестового похода отношения между крестоносцами и византийцами были довольно миролюбивыми. По крайней мере, посланник папы Адемар Пийский настойчиво разъяснял латинянам, что греческие и сирийские христиане – их братья во Христе. А в письме на имя понтифика легат прямо именовал Иерусалимского патриарха Симеона II (1084) «apostolicus». Александрийская церковь, всегда состоявшая в теплых и дружеских отношениях с Апостольской кафедрой, также не прекращала попыток примирения «Вечного» и «Нового» Римов. По крайней мере, достоверно известно, что александрийцы еще в XII веке поддерживали с Римом евхаристическое общение («communio in sacris»), и представители Александрийского патриарха присутствовали на Латеранском «Вселенском» соборе 1215 г.[969]

Впоследствии эта идиллия несколько расстроилась, и латиняне без всякого сомнения избрали Иерусалимским патриархом западного клирика, нисколько не волнуясь о правах греков. Византийцев начали изгонять из Храма Господня и вскоре вообще лишили всех церквей возле Иерусалима. Но в 1101 г. грянуло Божье возмездие: в Святую субботу не свершилось чуда сошествия Благодатного огня. После этого король Балдуин I начал заботиться о восстановлении прав православных христиан. И хотя стороны периодически обменивались памфлетами, высмеивавшими различия богослужения, в 1169 г. император Мануил I (1143—1180) совместно с латинскими властями Иерусалима активно участвовал в восстановлении города и его святынь[970].

Иоанн II Комнин (1118—1143) открыто вступил в союз с Римским папой Иннокентием II (1130—1143), и догматические разногласия не помешали им объединиться против норманнов. Примечательно, что в богословском диспуте, организованном между епископом Ансельмом, послом Германского короля, и Никомидийским архиепископом Никитой, византийцы с большим пиететом отзывались об Апостольской кафедре. «Мы не отрицаем за Римской церковью первенства среди пяти ее сестер – других почетных патриархатов; и мы признаем за ней право на самое почетное место на Вселенских Соборах». И дальше они поясняют, почему для них неприемлемы отдельные притязания Римского епископа.

«Однако Римская церковь отделила себя от нас собственными деяниями, когда из гордости взяла на себя права монарха, которые ей не принадлежат. Как нам принимать от нее распоряжения, когда они делаются без согласования с нами и даже без нашего ведома? Если Римский первосвященник, сидя на своем величественном и славном троне, желает метать в нас молнии и, так сказать, запускать в нас папскими рескриптами, и если он хочет вершить над нами суд и управлять нами и нашими Церквами не путем совместных с нами советов, но по своей воле, что же это за братство, или даже что же это за отцовство? Мы тогда станем рабами, а не сыновьями такой Церкви, а Римская диоцеза станет тогда не благочестивой матерью своих детей, но суровой и властной правительницей рабов. Просим у вас прощения за слова о Римской церкви, потому что мы почитаем ее, как и вы»[971].

В 1141 г. император Иоанн II обратился к понтифику с предложением принять духовную власть над Восточной церковью при условии венчания себя императорской диадемой единой и вечно Священной Римской империи. Мануил I Комнин, также желавший, как известно, воссоединить обе части некогда единой Римской империи, в 1167 г. отправил посольство к папе Александру III (1159—1181) с предложением созвать Вселенский Собор и окончательно решить вопрос об объединении Церквей. Небезынтересно отметить, что в ответ на предложение царя воссоздать Священную Римскую империю под главенством Византийского императора и Римского папы, Александр III направил в Константинополь своих легатов, которым недвусмысленно запретил поднимать вопрос о Filioque. Требования Апостольской кафедры касались лишь поминания папы в диптихах Восточной церкви, признания главенства понтифика в Кафолической Церкви и права кассации к нему решений по всем церковным спорам[972].

И Андроник I Комнин (1183—1185), известный своими патриотическими настроениями, тем не менее направил папе Луцию II (1144—1145) послание, в котором в обмен на поддержку обещал построить храм в Константинополе, где служба будет вестись по латинскому обряду. Об императорах династии Ангелов и говорить не приходится – они активно сотрудничали с Римом и прибегали к его помощи; к сожалению, нередко в ущерб своему государству.

Едва ли могут быть сомнения в том, что настоящий разрыв отношений между Западом и Востоком возник только после 4го Крестового похода и варварского разграбления Константинополя латинянами. Византийцы не могли простить того, что творилось в городе после его захвата западными христианами. Убийства крестоносцами православных священников на Кипре, таранная политика папы Иннокентия III (1198—1216), бесчинства и грабеж – все это положило решительный водораздел между византийцами и латинянами[973].

Но даже после падения Константинополя в 1204 г. и взаимного резкого озлобления византийцев и латинян контакты не прервались. Император святой Иоанн III Дука Ватац (1222—1254) в 1232 г. поручал патриарху Герману вступить в переговоры с папой Григорием IX (1227—1241) по вопросу унии, хотя и вел переговоры довольно жестко. Император Феодор II Ласкарис (1254—1258) также считал возможным рассмотреть вопрос о воссоединении Церквей, но исключительно на Вселенском Соборе. О Михаиле VIII Палеологе (1261—1282), равно как и обо всех его преемниках, говорить, конечно, не приходится – они были твердо убеждены в спасительности унии для Византии. Даже такой «ортодоксальный» император, как Андроник II Палеолог (1282—1328), вступал в переговоры с Римом по данному вопросу, хотя и безуспешно.

Безусловно, мотивация императоров была очень широкой: получение военной помощи, решение территориальных споров, нейтрализация общих врагов и просто дипломатическая игра. Менялись в зависимости от эпохи интенсивность общения и условия, на которых цари и папы были готовы пойти на унию. Но в целом глубоко ошибочно было бы объяснять желания Византийских императоров восстановить церковное общение исключительно военными и узко конъюнктурными политическими соображениями.

Нельзя забывать, что Византийский царь только тогда чувствовал себя наследником престола древних Римских цезарей, когда демонстрировал кафолическое, всеимперское и универсальное мышление. Откажись он от статуса Вселенского царя, как моментально рухнула бы вся политическая конструкция византинизма, лелеемая целое тысячелетие. И из Римского императора такой правитель превратился бы в «царя эллинов», как его уже называли на Западе. Как защитник всей Кафолической Церкви, ее дефензор и глава, василевс не мог примириться с самим фактом схизмы – он стоял перед ним, как вечный упрек не должным образом исполненных царем полномочий, врученных ему Богом.

«Идеалистическая» мотивация Византийских императоров являлась плоть от плоти византийского церковного сознания. Даже в XIV и XV веках, когда гибель Империи казалась всем неизбежной, византийцы не отказывались от идеи вселенской Ойкумены, включающей в себя не только весь Восток, но и Запад. Невзирая на ненависть к франкам, венецианцам и латинским церковным обрядам, они мыслили себя только в рамках единой Церкви и единого государства вместе с ними[974].

Например, знаменитый св. Нил Кавасила писал о Римском папе, что «пока папа придерживается должного устава и пребывает в истине, он сохраняет за собой первенство, которое принадлежит ему по праву. Если же он отходит от истины и отказывается вернуться к ней, он достоин осуждения». Безусловно, в этих словах сквозят излюбленная византийцами икономия и почтение к заслугам Римской кафедры.

Правда, Кавасила вовсе не собирался идти навстречу папским требованиям признать себя «главами апостолов». «Петр, – писал он – не только апостол, но и глава апостолов, однако папа и не апостол (ибо апостолы рукополагали пастырей и наставников, а не других апостолов), и не глава апостолов. Петр – Вселенский учитель, папа же – всего лишь епископ Рима».

В другом месте он продолжал: «Вопреки уверениям Римской церкви, дело вовсе не в том, что мы стремимся к превосходству и не можем согласиться на второе место после Рима. Мы никогда не оспаривали у Римской церкви первенства, и вопрос не в том, кому будет принадлежать второе место. Причина разногласий в том, что спор не был решен путем совместного обсуждения на Вселенском Соборе, и что его не стремятся решить на основании практики отцов Церкви. Рим взял на себя роль наставника и обращается с нами, как с послушными школярами»[975].

Для папы материальные мотивы также крайне редко играли довлеющую роль. Как и Византийский император, апостолик только тогда мог ощущать себя настоящим Римским епископом и преемником св. апостола Петра, когда являлся главой всей Кафолической Церкви, а не только ее западных епархий. Едва ли папу могла заинтересовать военная помощь Византийских императоров – он прекрасно знал состояние дел в Константинополе. Как видим, мотивация обеих сторон была очень сходной, что и обусловило почти трехсотлетние попытки заключения унии.

Конечно же, идея единой, нераздельной и Кафолической Церкви, которую необходимо восстановить, все еще была жива в сердцах современников, и не только в Константинополе. Например, Сербский король св. Стефан Первовенчанный (1196—1228), желая сохранить свою независимость от Эпирского деспотата, одновременно обратился в Рим за подтверждением своего королевского сана и в Никею для получения Сербским архиепископом автокефалии.

Авторитетный историк Церкви так оценивает его поведение: «С точки зрения изучения отношений между Западом и Востоком этот случай представляет уникальный интерес, показывая, насколько еще был жив первоначальный христианский инстинкт в то время и в этой части Европы, где люди мало знали и еще меньше заботились о различиях между двумя Церквами, лелея наивное убеждение, что следует поддерживать нормальные отношения с обоими великими центрами христианства. Этот же инцидент доказывает, сколь ошибочно представлять, что после прискорбного эпизода 1054 г. между двумя Церквами возникло полное разделение, или думать, что после этого все восточное христианство безвозвратно отделилось от западного. Многие пути, которые могли бы привести к взаимопониманию, все еще оставались открыты, закрылись они позднее, по мере нарастания различий в развитии»[976].

Другой эпизод связан с Польским королем Ягайло (1385—1434), которому был подвластен ряд земель с православным населением, и митрополитом Киевским Киприаном (1390—1406). Они в 1397 г. предложили созвать на Руси Собор для объединения Восточной и Западной церквей. Но Константинопольский патриарх Антоний IV (1391—1397) заявил, что такое дело подобает решать Вселенскому Собору, и не на Руси, а в Константинополе[977].

Идею Киприана чуть позже повторил другой Киевский митрополит (правда, не канонический), Григорий Цамбалак (1365—1419), посетивший в 1418 г. Собор в Констанце. Его торжественно встретил папа Мартин V, и они вместе обсуждали состав будущего Вселенского Собора, на котором непременно должна была участвовать вся Кафолическая Церковь, включая восточных архиереев[978].

Еще один яркий пример – династические браки. Понятно, конечно, что зачастую политические соображения довлели над религиозными. Тем не менее существовали границы дозволенного, которые переходить никто не мог. И если царственные персоны безнаказанно для себя переходили из одной религиозной юрисдикции в другую и обратно, то, стало быть, современники не видели в том никакого признака измены своей вере. О браках Византийских императорских домов с царственными особами Германии, Италии, Венгрии и Франции уже писалось выше. Но аналогичные примеры можно встретить и у других христианских народов.

Например, дочь Киевского князя Мстислава Владимировича (1125—1132) Ефросиния Мстиславовна (1130—1186) в 16летнем возрасте вышла замуж за Венгерского короля Гезу II (1141—1162). Затем, не меняя веры путем какойлибо официальной процедуры, она стала матерью двоих сыновей, после чего перебралась в монастырь иоаннитов в Иерусалим. Евфимия Владимировна (1096—1139), дочь Великого князя Киевского св. Владимира Мономаха (1113—1125), также вышла замуж за Венгерского короля Кальмана I Книжника (1095—1116). Однако под конец жизни она вернулась в Киев и приняла монашеский постриг. Илона Сербская (1131—1141) была супругой Венгерского короля Белы II (1131—1141) – очевидное несоответствие конфессиональной принадлежности мужа и жены.

Следующий пример – Сербская королева св. Елена Анжуйская (1236—1314), мать короля св. Стефана Уроша II (1282—1321), урожденная француженка и горячая католичка. Она много строила католических храмов по стране, имела широкую переписку с Римской курией, но при этом оставалась чрезвычайно популярной в народе, и Сербский архиепископ Данило (1271—1272) отдавал должное ее христианскому благочестию и уму. Позднее она была прославлена в Сербии как местночтимая святая. Если уж имперское мышление демонстрировали сербы и поляки, то сколь более яркими красками оно играло в «византийской» редакции[979].

Другое глубоко ошибочное мнение, утвердившееся в литературе, касается якобы имевшей место быть изначально отрицательной оценки греками Римского престола, их активного нежелания в принципе соглашаться на унию. На самом деле это, конечно, не так. Интересный эпизод, раскрывающий состояние умов той эпохи, случился в 1334 г., когда папа Иоанн XXII (1316—1334) направил в Константинополь легатов для ведения переговоров о воссоединении Церквей. В частном собрании патриарх Иоанн Калека решил узнать мнение своего окружения о возможности провести публичный диспут с латинянами. Один из присутствующих, знаменитый историк и философ Никифор Григора, произнес следующую фразу: «Апостол Петр заповедовал Клименту и будущим своим преемникам достопочтимого престола не то, что они захотят, но вязать то, что должно вязать, и решить то, что должно решить. Между тем они, преступив постановления и определения всех святых Соборов, сделали то, что им вздумается, пренебрегая добрым обычаем, получившим силу от царей и учителей Церкви»[980]. Очевидно, он высказал общее мнение.

Как видим, авторитет и особое предназначение Апостольской кафедры никто из византийцев не отрицал, ставя Римским папам и курии в вину лишь то, что те исказили христианское вероучение, традиции и обычаи Кафолической Церкви. Что само по себе являлось весьма спорным утверждением.

Безусловно, в XIII—XV веках авторитет Римской кафедры был очень высок на Востоке. Даже спустя четыре столетия от начала Великого раскола, знаменитый богослов святой Марк Эфесский вошел в состав византийской делегации на ФеррароФлорентийском соборе вовсе не для того, чтобы уличать латинян в их догматических ошибках, а чтобы найти общие точки соприкосновения и способствовать воссоединению обеих христианских Церквей.

Начало организации ФеррароФлорентийского собора, о котором у нас вскоре пойдет речь, рождало надежду на преодоление Раскола. Избрание папы Мартина V Собором уже само по себе предполагало, что в данную минуту Рим не может просто потребовать от византийцев повиновения себе и безоговорочного признания латинских догматов и исповедания веры. Ведь он по факту обязан был повиноваться Собору в вопросах веры. А потому греки вполне естественно допускали (и это было далеко не единичное мнение), будто грядущий Вселенский Собор может пройти под их первенством и латиняне признают правоту греков.

Увы, следует с сожалением констатировать, что перед началом этого великого в своей потенции события обе стороны оказались несведущими относительно друг друга. Очевидно, что после победы папистской идеи над конциляристами было бы наивно полагать, будто латиняне, участвующие в Соборе, поставят соборную идею выше установившегося учения о Римском понтифике. В свою очередь византийцы и их коллеги по делегации стояли исключительно на охранительных позициях, пытаясь сохранить старинные традиции и церковное устройство, основанное еще на идее пентархии. Они требовали лишь, чтобы к латинским формулировкам были добавлены некоторые выражения, легко интерпретируемые при желании обеими сторонами. И справедлив вопрос одного из видных историков Церкви: разве при таких обстоятельствах возможен был серьезный диалог?!

Тем более что и сами греки к нему не стремились. Члены византийской делегации не только в массе своей не являлись богословами, но вообще были мало осведомлены о Соборах в Базеле и Константе. Ни одно из латинских сочинений той эпохи не было переведено на греческий язык, что также едва ли способствовало диалогу. И результат деятельности ФеррароФлорентийского собрания, когда греки выбрали между папой и соборной идеей конциляристов, не должен удивлять, если мы учтем, что участники Базельского собора мыслили оный как совокупное представительство наций, включая Византию. А та традиционно масштабировала себя в контексте имперской идеи, органика которой не могла допустить эклектику Базеля. Подавленные собственными заботами, греки провинциально не могли понять реального состояния западного христианства. С такими настроениями обе делегации ехали на встречу друг к другу[981].

По прибытии на Собор св. Марк Эфесский с разрешения императора Иоанна VIII Палеолога произнес замечательную речь, в которой нет и намека на «латинскую схизму» или попытки ущемить права и авторитет Римского епископа. «Днесь всемирной радости преддверие, днесь умственные лучи Солнца мира осияли всю Вселенную. Днесь члены тела Владычнего, многие годы прежде рассеянные и раздираемые, побуждаются к единению друг с другом. Ибо не может глава всех Христос Бог возглавлять разделенное тело, ибо Любовь Его не выносит того, чтобы у нас исчезла связь любви. Поэтому Бог избрал тебя, – обращается он к Римскому папе, – из священников Его первенствующего, для того чтобы нас созвать, и воздвиг к послушанию благочестивейшего нашего царя и святейшего нашего патриарха, который, несмотря на старость и долгие болезни, нас, им пасомых, отовсюду собрал и ободрил. Ныне же ты, святейший отец, прими своих чад, издалека с Востока пришедших, обними их, давно уже разлученных и прибегающих в твои объятия. Исцели введенных в соблазн. Повели, чтобы всякое преткновение и недоразумение, мешающее миру, было изъято из нашей среды. До каких пор, чада одного Христа и одной веры, мы будем нападать друг на друга, и разделять друг друга? Давно уже говорили о том, что дела должны быть разобраны Вселенским Собором, а теперь это желание исполнилось, и мы все наши вопросы принесли сюда»[982].

Нападая на Filioque, Святитель был далек от желания винить в искажении Символа Веры лично папу. «Думаю, что тот, кто вносит разделение и рвет свыше сотканный хитон Владычнего тела, более виновен, чем распинатели и все от века нечестивцы и еретики. Но тебе возможно совершить противоположное, блаженнейший отец, если ты желаешь только одного – соединить разошедшееся, и убрать средостение раскола, и соделать дело Божественного промысла. Ты уже положил начало этому, и ты украшен светлой честью и великими дарами. Благоволи же это осуществить, ибо нет ничего более необходимого, чем то, что Бог тебе сегодня вверил. Посмотри на сплетенный венец славы и не откладывай увенчаться им»[983].

В общем, униальный процесс был совершенно естественным для обеих частей Кафолической Церкви, и, более того, было бы совершенно странно, если бы Константинополь и Рим не проявляли такой инициативы.

Конечно, в тот момент времени, когда процесс объединения Церквей принял устойчивые черты, можно было вести речь именно об унии, а не о нормальном восстановлении церковного общения в тех формах, которые были привычны в прежние века. Единой Священной Римской империи уже не существовало, и политическая зависимость Апостольского престола от Германского императора и Французского короля (или, что точнее, его политическая независимость от Константинополя) кардинально меняли рисунок отношений между двумя «Вселенскими» кафедрами. Одной подписи Византийского царя под определениями папы и патриарха было уже недостаточно. Нужен был Вселенский Собор, но этот способ примирения, пусть даже косвенно ограничивающий полномочия Римского епископа, как он их для себя понимал, являлся малоприятным для Апостольской кафедры.

Кроме того, догматические, канонические и обрядовые разногласия настолько уже разделили Рим и Константинополь, что было очевидно – ни одна из сторон не сможет добиться полного отказа своего противника от привычных для него идей и богослужебной практики. Общие настроения византийцев на этот счет были известны. Десятилетия латинского ига навсегда истребили в византийцах желание к какомулибо объединению, и теперь западная и восточнохристианская цивилизации стали разными и даже враждебными.

С другой стороны, было бы наивно полагать, что рядовые греки разбирались в тонкостях догматических и обрядовых разногласий, возникших между двумя Церквами. Правильно отмечают, что в то время речь шла не о бытовом и культурном неприятии латинян со стороны византийцев, а наоборот. По одному справедливому замечанию, «чем больше узнавали друг о друге восточные и западные христиане, тем менее им нравилось то, что они видели. Совместные обсуждения вопросов только ухудшали положение вещей, подчеркивая различия не только в политических взглядах и интересах, но также в церковной практике и богословии»[984]. Сможет ли справиться с этими противоречиями Вселенский Собор?

Кроме того, за исключением Римской курии, сами западные народы были весьма равнодушны к вопросу о церковной унии. О Византии сложилось устойчивое мнение, что, уйдя в схизму, греки сами довели себя собственным богоотступничеством до того печального состояния, в котором пребывают. Даже сложилась легенда, будто турки до тех пор будут мучить Восточную церковь, пока та не присоединится к Апостольской кафедре[985].

Следовало найти некие компромиссные варианты, позволяющие устранить наиболее значимые расхождения, акцентируя внимание на сходстве веры, а не на различиях. Иными словами, использовать принцип икономии – старый и испытанный способ преодоления церковных расколов. При всех перспективах этого способа умиротворения противников он имеет ту слабую точку, что почти целиком и полностью зависим от умонастроения сторон, которыми определяется объем взаимных уступок и тональность требований.

Тем не менее, с учетом указанных выше деталей, стороны постепенно пришли к выводу о возможности созвать Вселенский Собор, который и мог бы поставить точку в спорах и разногласиях. Но тут возникло вполне прогнозируемое «но». Для Рима в его устойчивом понимании верховенства папы над Церковью, Вселенский Собор и греки могли лишь подтвердить истинность Filioque и латинской богослужебной и канонической практики. Для византийцев же Вселенский Собор должен был стать местом свободного диспута. Разрешить это противоречие можно было исключительно за счет отдельных уступок и взаимных компромиссов, основанных на искреннем желании устранить схизму.

В идеале унию должны были заключить равноправные стороны, но никак не после признания греками своей «схизмы», как желали многие латинские богословы. Содержание компромиссных соглашений, объем взаимных уступок и встречных обязательств – все это лежало всецело в области личных способностей и дипломатического умения каждой из сторон. А также привходящих условий: чем ближе была опасность военной угрозы для Византии, тем сговорчивее казались императоры в переговорах с Римом. Однако и папа должен был считаться с тем, что ему нельзя «передавливать» ситуацию, иначе она могла выйти изпод контроля. Поэтому папа и император постоянно играли и лавировали – занятное зрелище для историка дипломатии, но не для практического политика.

В этом отношении как Лионский собор 1274 г., так и ФеррароФлорентийский собор 1434 г. в исполнении царей, не должны становиться объектами критики. И в одном, и в другом случаях Византийские императоры сделали все, чтобы стороны остановились на приемлемых компромиссах. Другое дело, что после Соборов – и особенно Лионского – латиняне сделали все, чтобы растоптать эти компромиссы и договоренности. В частности, как мы помним, первоначально папа Григорий X (1271—1276) не требовал от византийцев многого: только признания его примата в Церкви и права рассматривать апелляции от епископов всех частей Кафолической Церкви. Но после смерти Григория X его преемники по кафедре заметно ужесточили и расширили требования, фактически предав Михаила VIII Палеолога и поставив императора в очень сложное положение у себя на родине.

К сожалению, следует признать, что Византийские цари были гораздо последовательнее и честнее в своем стремлении объединить Церкви, чем их римские корреспонденты. Своими честолюбивыми требованиями и желанием унизить греков, подчеркнуть второстепенное значение их патриарха папы многократно срывали уже намечавшиеся объединительные тенденции. Так было уже после заключения Лионской унии 1274 г., когда папским легатам непременно нужно было увидеть почтение к особе понтифика от каждого византийца. Так получилось и после ФеррароФлорентийской унии, которая таила в себе большие перспективы. Нарастающий объем требований Римской курии, игра обязательствами, нетерпимость и откровенная брезгливость римских легатов – все это привело к тому, что сама идея унии скоро стала непопулярной в Византии

Интересный эпизод произошел летом 1339 г., когда в Авиньон к папе Бенедикту XII (1334—1342) прибыл Варлаам Калабриец вместе со Стефаном Дандоло, венецианским рыцарем, имевшие поручение от императора Андроника III Палеолога начать переговоры об унии. И хотя у них отсутствовали верительные грамоты, аудиенция у апостолика была получена, и на встрече живо обсуждался вопрос об унии. Надо отдать должное Варлааму: он откровенно заявил, что способ силы, каким в последнее время злоупотребляла Римская курия, не привет к единству Кафолической Церкви. Нужно избрать способ свободного согласия и разрешить все противоречия, которых на самом деле не так много, на Вселенском Соборе, решения которого греки не смогут не принять.

Предвосхищая ссылки на Лионский собор 1274 г., Варлаам заметил, что на том Соборе не присутствовали представители всех патриархатов, а послы Константинопольского архиерея уполномочивались одним императором, «который насилием был приведен к унии». Не обошел вниманием Варлаам и политическую тонкость – он заметил, что идея вначале заключить с византийцами унию, а потом воевать с турками – смертельно опасна, т.к. мусульмане угрожают не только грекам, но и армянам, киприотам и самим латинянам. К сожалению, папа и его окружение «вспомнили», будто все предыдущие Вселенские Соборы включали Filioque в Символ Веры[986].

Надеясь достучаться до сознания понтифика, Варлаам напрямую заявил, что уния – дело одного Византийского императора, и тот не смеет объявить о своих намерениях ни народу, ни восточному клиру, ни аристократии без реального опасения быть свергнутым. «Знайте еще и то, – продолжал Калабриец, – что не столько разность догматов и обрядов делает вас чуждыми грекам, сколько ненависть, которую получили к вам по причине жестокости зол, которые вы им причинили и доселе еще ежедневно причиняете. И соединение не может свершиться, если не уничтожится эта ненависть через какоелибо великое благодеяние, с вашей стороны им оказанное, без чего вас не захотят даже слушать»[987]. К сожалению, Апостольская кафедра не сочла нужным корректировать свою позицию и прислушиваться к словам правды, прозвучавшим из уст Варлаама.

Совершенно безобразное поведение Рима констатировал не только Варлаам. Одним из наиболее последовательных сторонников унии являлся, как известно, император Иоанн V Палеолог, который для спасения Византии перешел в католичество. При дворе его блистали такие замечательные интеллектуалы, сторонники унии, как, например, Димитрий Кидонис, занимавший пост месадзона двора (первого министра). Но и тот был вынужден заметить в письме одному своему корреспонденту, что «послания папы полны величавости и достоинства в самый неподходящий момент»[988].

На время сношения между двумя центрами церковной жизни прекратились. Тема унии эксплуатировалась лишь в конъюнктурных целях представителями Французского королевского дома и Неаполя, где правили Анжуйцы. Сами же Римские епископы, пребывавшие в «Авиньонском пленении», выступали только глашатаями королевской воли, не более того. Но постепенно вопрос о воссоединении Церквей вновь принял традиционную редакцию, хотя и сопровождался привходящими обстоятельствами.

С одной стороны, правителей западноевропейских государств уже мало интересовала перспектива занять Константинополь в связи с резко уменьшающейся территорией Византийской империи и нарастающей турецкой экспансией. С другой – возврат понтификов в Рим из Авиньона ознаменовался жесточайшим расколом Западной церкви и появлением двух конкурирующих пап. В этой связи вопрос о воссоединении с Восточной церковью стал критерием авторитета папы и антипапы[989].

В принципе Константинополь и сейчас был готов пойти на унию с Римом, но на условиях того, что все догматические разногласия будут рассмотрены Вселенским Собором. Эта мысль часто встречается в документах той эпохи, в частности, в знаменитой «Беседе императора Кантакузена с папским легатом». В 1350 г. царь встретился с послом понтифика, предлагавшего в очередной раз Восточной церкви признать примат Апостольской кафедры и ее догматы.

На вопрос василевса: «Что ты хочешь?» – легат ответил: «Единства Церкви». Царь воскликнул: «Едва ли не с той поры, как на свет появился и увидел Солнце, я охвачен стремлением и желанием увидеть единство Церкви. Но вы подходите к вопросу объединения не как друзья и братья, а наставнически, самовластно и как если бы вы были господами, заявляя, что ни мы, ни вообще ктолибо из людей не может иметь взгляды, отличные от того и противоречащие тому, что папа говорит или скажет, поскольку он является наследником Петра и говорит то же самое, что и Христос. И что мы должны выслушивать его слова, склоняя сердца и головы, как если бы они исходили от Самого Христа»[990].

Кантакузен, как интеллигентный человек, тонко дал понять, что такая позиция не только переводит Восточную церковь в разряд «пасомых», но и нагло попирает традиционные полномочия Византийских императоров, которым вместо соборного обсуждения под их председательством рекомендуют склонить голову перед мнением предстоятеля Святейшего престола. Не акцентируя внимания на этом явно недипломатическом вызове царскому сану, император как ни в чем не бывало продолжал: «Нужно, чтобы состоялся Кафолический и Вселенский Собор, на который собрались бы в Константинополь архиереи, находящиеся под властью “Вселенского патриарха” – и те, которые близко. Собор, на который и папа прислал бы своих представителей, согласно с установленными издревле порядком и обыкновением. И когда они соберутся, надо с любовью Всесвятого Духа и братским расположением исследовать существующие причины конфликта между вами и нами. И если так будет, я уверен, что Бог не скроет от нас Свою святую волю и истину»[991].

На упрек легата о том, что императоры перестали ездить к папе, Кантакузен не без достоинства ответил: «Прежние, бывшие прежде меня императоры справедливо и не без причины, я полагаю, – и притом основательно полагаю, – не прибывали к нему. Я же ради единства Церкви не то что на лошадях или корабле – пешком отправился бы к нему, будь он даже на краю света». Было договорено, что Вселенский Собор состоится в ближайшие два года в Константинополе, чего, увы, не произошло[992].

В 1367 г. Кантакузен, тогда уже монах Иосаф, имел возможность вновь встретиться с папским легатом Павлом и вторично отверг идею «присоединения» Восточной церкви к Риму, настаивая на непременном созыве Вселенского Собора. К сожалению, в который раз эта идея была отвергнута, что называется, с ходу папой Урбаном V (1362—1370), который настаивал именно на варианте «присоединения»[993].

«Великий раскол» Римской церкви, Пизанский собор и «Вселенский» собор в Констанце, прошедшие под лозунгом «Вселенский Собор выше папы», пробудили надежду на восстановление церковных отношений и примирения Востока и Запада. Но, вопервых, как отмечалось выше, конциляризм на Западе не смог победить Римскую курию, а, вовторых, настрой западной богословской мысли был таков, что не только папа, но и остальные епископы считали, что грекам следует «присоединиться» к Римской церкви. Но и византийская делегация не стремилась вникнуть в существо латинской терминологии и аргументации. И уже с самого начала наиболее сведущим лицам было ясно, что едва ли намечаемый Вселенский Собор оправдает возлагаемые на него надежды[994].

Помимо папской гордыни у церковной унии имелись и другие устойчивые противники. Для столичного архиерея и клира идея Кафолической Церкви уже давно секвестрировалась до «Греческой церкви». «Вселенский патриарх» Константинополя осознавал свое достоинство и без Запада. Понятно, что уния с Римом в любом случае требовала от него какогото самопожертвования, отказа от некоторых прерогатив, которые столичные архиереи получили именно в период обострения отношений с Апостольской кафедрой или даже уже после Раскола 1054 г. А этого делать очень не хотелось.

Вообще, следует отметить, что Восточная церковь также не была свободна от недостатков. Варлаам, которого напрасно упрекали в латинофильстве и грекофобии, на самом деле довольно скептически относился к обычным доктринальным идеям Римской курии о превосходстве Апостольской кафедры. Поэтому его оценки состояния Константинопольской церкви заслуживают внимания. И Калабриец объективно отмечал, что, в отличие от латинян, у которых в Церкви присутствует строгая дисциплина и имеется централизующее начало в лице Римского папы, у греков все подвержено многочисленным случайностям и прихотям патриарха и клира. Как следствие, на Западе Евангельская заповедь крепнет и широко распространяется по всем землям, а на Востоке осталось совсем мало богословов, искусных в слове. В массе своей народ совершенно далек от понимания существа богословских споров, и благочестие византийцев находится не на высоте.

Он подытоживает: «Некогда христиане горячим и смелым исповеданием своей веры обращали в христианство даже самых жесточайших гонителей своих. Теперь же мы видим на Востоке противоположное этому явление: восточные христиане в бесчисленном множестве обращаются в магометанство». Если мы примем эту точку зрения, то становится ясным, почему среди Константинопольских патриархов крайне редко встречались униаты[995].

Вторым противником унии выступали, конечно, Германские императоры и другие европейские монархи. Очевидно, при воссоединении Церквей политическая зависимость Римских епископов от них резко уменьшалась (пусть даже только гипотетически), если вообще могла сохраниться. А это означало полное поражение в правах самих европейских государей, жаждавших сохранить за собой тот титул, который некогда получил из рук Римского епископа Карл Великий (769—814). Германцы также трепетно относились к имперской идее, собравшей некогда воедино их нацию, и совершенно не желали стать «простыми» королями.

Другое дело – попытаться подчинить Восточную церковь Римскому престолу, что автоматически означало бы распространение власти Германского императора на всю территорию бывшей Священной Римской империи. Но этого никогда не позволили бы сделать Византийские василевсы. Да и сам по себе такой ход требовал тщательного расчета, поскольку приводил к войне с могущественными османами. И все же германцы, конечно, склонялись ко второму варианту развития событий, т.е. варианту подчинения Константинополя Риму.

Совокупно эти обстоятельства привели к тому, что дело унии рассыпалось буквально на глазах. Постоянное наращивание объема обязательств, безумные гарантии, которые требовала Апостольская кафедра от деморализованных турецкими нападениями византийцев, отсутствие реальной военной помощи от Запада и, в лучшем случае, индифферентная позиция клира Восточной церкви к союзу с Римом – все это превращало в пыль любые униальные начинания Византийских императоров.

Это было тем более печально, что никакой альтернативы в получении помощи против османов у Византии не было, в чем император Иоанн VIII Палеолог открыто признался в доверительном разговоре с восточными епископами во Флоренции. «Не я первым начал вести эти переговоры, но вспомните, что отец мой, покойный император, послал блаженнейшего Иоанна в Италию, чтобы начать столь великое дело. Вы все хорошо знаете моего отца, и его исключительный ум, и его деяния. Он не только был лучшим из философов, но также и тончайшим толкователем догматов Церкви. Его собеседником и союзником был патриарх Евфимий, поистине исполненный добродетелями муж, точнейший в богословии. И столь великие и выдающие мужи не просто думали об этом деле единения, но начали его и стремились его завершить. Но время было неподходящим. Они оставили дело соединения Церквей нам в наследство, и мы все наши силы употребили на это дело. С этим сознанием я и патриарх всех вас собрали; и мы вместе прибыли сюда. Но вот время идет, а мы еще ничего не сделали. Не забывайте о нашем общем доме, что он в великой опасности, в кольце нечестия, а если чтото произойдет, то, думаю, страшнее этого трудно себе чтолибо представить. Утверждаю, что гонения будут гораздо худшими, чем при Диоклетиане или Максимилиане. Поэтому оставим наши прения и споры, найдем какоенибудь средство, как осуществить соединение Церквей, и этим удовольствуемся»[996]. Едва ли царь был услышан…

Мероприятие, могущее стать спасительным не только для Церкви, но и самой христианской цивилизации – османы очень боялись соединения военных сил Византии и Запада, – все более и более теряло в цене в глазах греков и латинян. Даже самые крайние униаты из византийцев не допускали мысли о возможности подчинения папе, тем более без соборного обсуждения догматических и обрядовых вопросов. И уже потому средний византиец изначально не доверял Собору, который потенциально мог сохранить за ним лишь часть богослужебной практики и традиций[997]. Конечно, при таких условиях никакая уния не имела шансов реализоваться, несмотря на титанические усилия Византийских василевсов.

«Императоры, вступившие на путь унии, могли утешать себя старой доктриной императораантилатинянина Феодора II Ласкариса о том, что Римский царь есть государь всех христиан и возвышается над спорящими архиереями как верховный арбитр. В действительности же уния означала союз с папой, который ставил себя выше всех царей. Это было ударом не только по ортодоксии, но и по имперской идее. Папы притязали на ту самую роль верховного арбитра, которую усвоили Византийские императоры. Флорентийская уния все же имела характер не безоговорочной капитуляции греков, но компромисса, иногда достаточно размытого. Униаты во главе с императорами сохраняли призрак независимости и призрачную надежду, что все еще можно будет обратить в свою пользу. 1453 год покончил с этими призраками, сделав призрачной саму унию»[998].

X. Император Иоанн VIII Палеолог (1425—1448)

Глава 1. Три брака царя. Безнадежные войны с османами

Один из шести сыновей императора св. Мануила II Иоанн VIII Палеолог родился 21 июля 1391 г. и уже с ранних лет помогал отцу в управлении государством. Изящный и прекрасно образованный, красивый мужчина крепкого телосложения, одетый по европейской моде, он производил приятное впечатление на всех, кто сталкивался с ним.

В 1411 г. Иоанн VIII Палеолог женился первым браком на Московской княжне Анне (1393—1417), дочери Великого князя Василия Дмитриевича (1389—1425). Но в 1418 г. чума забрала жизнь Руссковизантийской царицы, и Иоанну VIII пришлось срочно искать новую супругу. Через некоторое время император предложил сыну в качестве новой супруги Софью Монферратскую (1399—1434), предком которой являлся Феодор Палеолог, сын императора Андроника II, которому когдато досталось по наследству от матери это итальянское княжество.

В ноябре 1420 г. невеста прибыла в Константинополь, а 19 января 1421 г. состоялось торжественное венчание молодых в Храме Святой Софии. Несмотря на бедность казны, император св. Мануил II сделал все, чтобы свадьба сына была похожа на царскую. Одновременно с этим Иоанн VIII был венчан на царство как соправитель императораотца. Таким способом св. Мануил II Палеолог недвусмысленно показал, кого он хотел бы видеть своим преемником[999].

К сожалению, этот брак, заключенный скорее для достижения политических целей, чем удовлетворения человеческих потребностей царственного сына, оказался несчастным. Все отмечали, что новая жена Иоанна VIII была не очень хороша собой. Сзади она поражала всех изяществом рук и хрупкостью плечей, тонкостью стана и длинными рыжими волосами, вьющимися до пола. Но спереди открывался уродливый нос, нависший лоб и безобразная челюсть. Как о ней говорили: «Сзади – Пасха, спереди – Великий Пост».

Царь с первого взгляда невзлюбил молодую жену и после свадьбы тут же отдал распоряжение, чтобы Софью отселили в отдельные комнаты дворца. Там, в полном одиночестве, она коротала свои дни, пока муж развлекался в обществе красивых и доступных женщин. Замужество, более похожее на заключение в золотой клетке, мало удовлетворяло молодую и несчастную женщину, благородство души которой и личное благочестие вполне компенсировали неприглядную внешность. Однако никакой альтернативы, равно как и перспективы, у нее не было.

Когда умер ее тесть император св. Мануил II, царица решилась бежать из Константинополя. Она тайно договорилась с генуэзскими моряками, пообещавшими безвозмездно предоставить ей судно для этих целей. Об этом узнали константинопольцы и, не поняв, в чем дело, в ярости едва не взяли штурмом Галату, полагая, будто их законную государыню пытаются украсть. Этот эпизод наглядно свидетельствует, каким авторитетом в народе пользовалась латинская царица. С большим трудом император Иоанн VIII Палеолог успокоил подданных и дал жене спокойно отплыть на родину. Там она приняла монашеский постриг и окончила свои дни в монастыре в 1434 г.[1000]

Но, конечно, Иоанн VIII Палеолог мечтал о сыне и наследнике престола. Кроме того, в понимании византийского общества царю не пристало долго ходить холостым. А потому начались спешные поиски новой невесты. Выбор на этот раз пал на царевну Марию (1427—1439), дочь Трапезундского императора Алексея IV (1417—1447). Трапезундские девушки вообще славились красотой, а Мария была особенно хороша собой. Нельзя было забывать и о близости интересов императорского дома Палеологов и Великих Комнинов, царствующих в Трапезундской империи. В августе 1427 г. Мария Комнин прибыла в Константинополь, а в сентябре была торжественно отпразднована свадьба и коронация молодой императрицы.

Царица была верхом совершенства: красивая до умопомрачения, она отличалась замечательным характером, сочетая благочестие с девичьей ловкостью и какойто юношеской удалью. Ее с такой же легкостью можно было увидеть в храме на Литургии, как и в седле, где она сидела не хуже заправского кавалериста. Император был понастоящему счастлив[1001].

С учетом того, что несколько самых опасных лет св. Мануил II Палеолог провел за границей, деятельность его сына нельзя признать спокойной. И легко понять, почему престарелый василевс в 1421 г. именно Иоанну VIII передал полновластное управление Византийской империей, объявив своим соправителем. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что покойный император иногда высказывал и оправданные сомнения в способностях сына справиться со сложными ситуациями. Уж слишком смелым и решительным бывал иногда Иоанн VIII Палеолог перед лицом опасности. Своему доверенному лицу св. Мануил II Палеолог както сказал: «Мой сын подходит для василевса, но не нынешнего времени. Ибо видит и замышляет великое, но такое, чего требовали времена благоденствия наших предков, а не сегодняшний день, когда дела у нас обстоят так, что не василевс требуется нашему государству, а хозяин. И я боюсь, как бы изза его замыслов и предприятий не произошло разрушение этого дома»[1002].

Начало самостоятельного правления нового Палеолога, как традиционно повелось, пришлось на непростое время. С первого же дня Иоанн VIII был вынужден признать себя вассалом султана Мурада II и играть в полное подчинение османам без какихлибо надежд на помощь со стороны латинян. Некогда миллионный Константинополь вмещал теперь в своих стенах не более 50 тысяч жителей, из которых значительная часть являлась этническими турками или латинянами.

Торговля полностью принадлежала венецианцам и генуэзцам, финансы девальвировались ужасающими темпами, денег не хватало даже на храмы, и множество церквей стояло в запущенном состоянии. Голод стал постоянным спутником жизни константинопольцев, а, кроме того, город трижды посещали убийственные эпидемии чумы. Войска почти не было, и лишь единственная надежда, благодаря которой столица ромеев еще держалась, – крепостные стены попрежнему гордо и грозно возвышались над сушей и морем[1003].

Европа без воинственного энтузиазма взирала на результаты турецкой экспансии. Одна Венеция, отстаивая собственные торговые интересы, продолжала воевать с турками, но после неудачного нападения на Галлиполи и республиканцы посчитали за благо заключить в 1426 г. мирный договор с османами. Его едва ли можно назвать равноправным – чтобы сохранить за собой купленные у византийцев Фессалоники, венецианцы согласились выплачивать султану Мураду II дань в размере 100 тысяч асперов ежегодно.

Впрочем, это перемирие ничего не значило для Османского владыки, считавшего делом чести завоевать все христианские государства. Покорная его воле и совершенно беззащитная Византийская империя мало интересовала Мурада II: он полагал, что может взять Константинополь в любой момент, к чему же тратить время? Другое дело – Венеция, представлявшая собой настоящего противника. Целью нового похода, к подготовке которого султан деятельно приступил, являлись Фессалоники – ключ к овладению Македонией.

Республиканцы, имевшие прекрасную разведку, вскоре узнали о грядущей опасности и начали срочно укреплять город, а также предпринимали меры, дабы снискать симпатии местного греческого населения. Попутно они отправили послов к султану, но тот просто бросил тех в темницу, не желая тратить время на разговоры. Хотя на защиту Фессалоник прибыл большой венецианский флот, осаду и штурм города турки в 1430 г. провели мощно и молниеносно. Многие тысячи византийцев бежали из родного города, другие вообще перешли на сторону османов, а весь храбрый венецианский гарнизон погиб в бою; Фессалоники пали[1004].

После этого Венеция срочно заключила новый мирный договор, обязавшись выплачивать дань за Эвбею и остальные свои колонии в Греции. За Фессалониками последовала Янина, находившаяся во власти правителя Эпирского царства Карла I Токко (1411—1429). Его сын Карл II Токко (1429—1448) сложил оружие и признал себя вассалом султана, когда османы подошли к Янине, сохранив за это Арту – свое наследственное владение.

Наступила очередь Мореи – последнего владения Византии на полуострове. Флорентийский аристократ Нерио II Ачайоли (1435—1451), имевший земли в Аттике, не стал ожидать рокового исхода и признал себя данником султана, получив в управление Афины. Зато по поводу прав на Морею возникла целая семейная драма, разыгравшаяся между царскими братьями: Феодором (1396—1448) и св. Константином Палеологами (1405—1453). К счастью, Иоанн VIII сумел утихомирить их, и по взаимному согласию Морея осталась у Феодора Палеолога. А св. Константин перебрался в столицу, где стал первым помощником василевса.

Споры между царственными братьями в дни, когда их отечество почти исчезло с карты мира, откровенно удивили Мурада II и… приостановили его новый поход против Константинополя – настолько ничтожными ему казались византийцы как соперники. Гораздо актуальнее было наказать венгров и Сербского деспота Джураджа Бранковича (1427—1456), вошедших в тайный союз с Караманским эмиром. Султан опустошил венгерскую Трансильванию, отнял у Бранковича город Семедрию и осадил Белград, хотя осада не принесла успеха. Но в любом случае султан мог считать себя удовлетворенным: серб согласился выплачивать 50 тысяч асперов дани.

Казалось, само Провидение хранит Византию до конкретной даты. В отсутствие войска и денег Константинополь был обречен, но султан Мурад II постоянно воевал с латинянами. В 1428 г. он отражал атаки венгров и поляков, переправившихся через Дунай. Весь 1430 г. прошел под знаком войны с сербами – Бранкович отказался выполнить требование султана прислать к нему в гарем свою дочь Мару (1416—1487), что было квалифицировано османом как неповиновение вассала. В 1440 г. султан совершил большой поход на Белград, но не смог одержать победы, отступив от города. Впрочем, несчастная Мара была вынуждена стать женой султана и вскоре заслужила высокий авторитет среди как Мариясултанша. Именно благодаря ей на Афон были увезены и укрыты от чужих рук «Дары волхвов». Эта относительная неудача османов вызвала на Западе взрыв энтузиазма. И папа Евгений IV (1431—1447), только что заключивший ФеррароФлорентийскую унию с Иоанном VIII Палеологом, потребовал организовать новый Крестовый поход[1005].

Понимая, что в его нынешнем положении это – единственный шанс, Иоанн VIII Палеолог в 1437 г. отправился в Италию, дабы завязать непосредственные отношения с вождями будущих пилигримов через Римского папу. На время отсутствия он оставил правителем Византии своего младшего брата св. Константина. Отъезд василевса не укрылся от глаз Мурада II, у которого было множество добровольных осведомителей из числа соотечественников, проживавших в византийской столице. Султан вскипел и посоветовал императору искать помощи не у понтифика, а у него самого. «Мне не кажется правильным, что он поедет, утруждая себя этим и тратясь. И что он выиграет? Вот я, если он имеет нужду в деньгах изза расходов, ренты или чегонибудь другого, относящегося к возмещению его убытков, я готов её удовлетворить»[1006].

Первой мыслью султана было немедленно осадить и захватить Константинополь в наказание за дерзость со стороны Византийского царя. И лишь Великий визирь Халилпаша (1439—1453), сторонник мягкой политики по отношению к Византии, убедил своего господина не торопиться, а подождать результатов заграничного турне императора Иоанна VIII[1007].

Между тем призыв Римского папы нашел отклик в сердцах латинян. На этот раз, казалось, поход обречен на успех. Главой его стал юный король Польши и Венгрии Владислав III Варненьчик (1424—1444), которого венгры именовали Уласло I. А душой кампании стал венгерский полководец, воевода Трансильвании Янош Хуньяди (1407—1456), отец будущего короля Венгрии Матьяша I (1443—1490). Многочисленную венгерскую армию пополнили отряды поляков, германцев, итальянцев и французов. Понтифик направил своим представителем и духовным окормителем крестоносцев кардинала Юлиана Чезарини (1398—1444), который прибыл с сильным отрядом наемников. Всего так называемый «Варнский Крестовый поход» насчитывал около 25 тысяч воинов.

У города Ниша в 1443 г. состоялось кровопролитное сражение, успех в котором сопутствовал латинянам. Они освободили Софию и часть Болгарии, но у Траяновых ворот зимой того же года были остановлены турками. На восточном склоне этого ущелья 24 декабря 1443 г. разыгралась битва между Бранковичем, которому помогала польская конница, и зятем султана Магомедом Челеби. Яростный порыв рыцарской кавалерии отдал успех в кровопролитном сражении западным христианам, но они были истощены и не имели сил преследовать врага, хотя и захватили Магомеда Челеби в плен. Позднее он будет выкуплен за баснословные деньги своим тестем[1008].

Посчитав цель Крестового похода достигнутой, король Владислав вернулся в Венгрию и в 1444 г. заключил с Мурадом II договор, согласно которому ему отходила Валахия, а Бранковичу Сербскому – Босния. Оба правителя поклялись – Владислав на Библии, а Мурад II – на Коране, что не станут нарушать мира в течение 10 лет[1009].

Европейцам такой договор был очень выгоден. На тех условиях, на каких был заключен мир, Сербия вполне могла восстановить свои силы, а Венгрия – сплотиться для новой войны с османами. В течение 10 лет, на который был заключен договор, многое могло бы измениться с учетом ФеррароФлорентийской унии, уходящего в небытие «Великого раскола» Западной церкви и возрастающего сопротивления христиан османскому натиску. Нельзя было забывать и о Караманском эмире, с которым османам так до сих пор и не удалось справиться.

К сожалению, в этом акте был весь латинский Запад, нисколько не задумавшийся о судьбе восточных христиан. И папа Евгений IV вполне искренне и обоснованно возмутился тем, что венгры и сербы «забыли» византийцев. По сути, это был открытый вызов ему, как организатору и идейному вдохновителю Флорентийской унии, о которой мы будем говорить ниже. Получается, что все обещания апостолика – пустые слова, и даже самые преданные Риму католики готовы ослушаться его для обеспечения собственных интересов.

Между тем вернувшийся в Константинополь в начале 1440 г. император Иоанн VIII был сражен горем, узнав прямо на берегу, что его любимая жена Мария скончалась от вспышки чумы, посетившей столицу. Это известие сломило его, а мощный натиск греческих ортодоксов против ФеррароФлорентийской унии усугубил тяжесть ситуации. Пока император оплакивал смерть возлюбленной, его брат деспот Мореи Димитрий Палеолог (1436—1460) организовал заговор с целью захвата царской власти. С 23 апреля 1442 г. в течение длительного времени этот безумец систематически опустошал окрестности Константинополя, попутно снесся с турками, получил от них помощь в виде кавалерии и заявил права на императорскую диадему.

По счастью, св. Константин Палеолог пробился у острова Лемнос через турецкий флот и явился на помощь брату. Димитрий был взят в плен, а его войско разбежалось. Но чуть позднее мятежник сумел убежать в Галату и при помощи подеста генуэзцев примирился с царственным братом на условиях выделения ему собственного удела. Как и следовало ожидать, заговор прошел под знаменем ортодоксии. И хотя мятеж не удался, но василевс отчетливо видел, насколько не популярны его акции по объединению с Западом в народе[1010].

Однако Римский епископ пытался на деле показать, что готов выполнить свои обязательства. Вскоре в Константинополь прибыла эскадра из 25 судов, снаряженная папой на собственные средства, большой флот прислали в помощь византийцам и венецианцы. Более того, многие важные люди Республики требовали немедленной войны с мусульманами. Венгры тоже проявили готовность поддержать своих союзников. А ничего не знавший о намерениях латинян султан в это время в Адрианополе оплакивал смерть своего безвременно ушедшего сына Алладина. Там он неожиданно для всех заявил, что желает оставить трон, дабы предаться молитве и забвению от мирских горестей[1011].

Но тут его настиг посыльный с известием о том, что венгры перешли границу. Как выяснилось, кардинал Цезарини сумел сыграть на честолюбии Владислава III и убедил того расторгнуть договор, дабы добить (!), как он полагал, османов. Удивительное легкомыслие! Под влиянием кардинала король Владислав вскоре выступил с войском в поход. Вновь был задействован полководец Янош Хуньяди, которому в случае успеха обещали отдать в правление всю Болгарию; вторым лицом в армии стал Валашский воевода Влад II Дракул (1436—1442).

Их воинственность основывалась на том расчете, что преемник ушедшего в отставку султана его 12летний сын Мехмед II (1444—1446, 1451—1481) не сможет составить серьезной конкуренции столь могущественным вождям крестоносцев. Однако этот поступок, замешанный на клятвопреступлении (ведь Владислав клялся на Библии), шокировал даже христианский мир, не говоря уже о турках. Деспот Бранкович и император Иоанн VIII Палеолог категорически отказались помогать венграм, а потому, как вскоре стало ясно, в пути королю пришлось рассчитывать исключительно на собственные силы. Тем не менее он сумел собрать около 20 тысяч солдат и рыцарей[1012].

Ситуация для османов усугублялась не только добровольной и беспрецедентной отставкой Мурада II, но и некоторыми нововведениями юного султана. Узнав о гигантских расходах казны, юноша довольно легкомысленно дал приказ девальвировать основную турецкую валюту – серебрянный аспер на 10 %. Это дало казне существенный доход, зато резко ухудшило положение государственных чиновников и солдат, находящихся на государственном содержании, в первую очередь янычар[1013].

В эту минуту советники юного султана сделали самое мудрое, что можно было совершить, – они срочно отправили посольство к Мураду II с просьбой вернуться и возглавить армию. Известие о походе латинян привело бывшего султана в ярость. Мурад II бросил все свои мирные дела и, сжигаемый гневом, направился навстречу крестоносцам. Его армия была значительно больше – не менее 45 тысяч солдат, из которых 10 тысяч приходилось на янычар[1014].

10 ноября 1444 г. под Варной враги встретились. Объективно говоря, лучше шансы были у турок. И дело заключалось даже не в том, что те имели численное превосходство – противоречия, раздиравшие латинян, не утихли ни на минуту. Каждый рыцарь попрежнему мнил себя самостоятельной фигурой, а генуэзцы, желая ослабить своих извечных врагов венецианцев, тайно перевезли турецкую армию через Босфор на своих судах.

Итак, противники заняли свои позиции. Опасаясь тяжеловооруженной рыцарской конницы, султан занял оборонительное положение на возвышенностях. Напротив, крестоносцы сделали ставку на стремительную атаку. Тем не менее османы опередили их, начав наступление своим левым флангом, разметавшим словенцев, которые располагались там. Обороняясь от наступавших турок, среди прочих погиб и кардинал Цезарини. Спасая положение, Янош Хуньяди ввел в бой резерв, который бросил навстречу наступающим туркам, умоляя при этом короля Владислава оставаться на месте. Но тот, желая вызвать на личный поединок самого султана, во главе 500 венгерских и польских рыцарей бросился в центр мусульманского войска.

Возможно, из этой активности еще могло чтото получиться, поскольку Хуньяди уже восстановил положение на правом фланге крестоносцев и возвращался обратно, но, к несчастью, король Владислав погиб смертью храбрых, и атака рыцарей захлебнулась. Весь день длилась битва, не дав никому решающего перевеса. Потери сторон были чрезвычайно высокими. Как рассказывают, крестоносцы потеряли до 13 тысяч воинов. А султан воскликнул, когда ему донесли о павших: «Да не пошлет мне Аллах еще одной такой победы!»[1015]

Если о тактической победе еще можно было спорить, то со стратегической точки зрения это была полная катастрофа, в первую очередь для византийцев. Чтобы хоть както оправдаться перед османами, а косвенно император мог считаться союзником крестоносцев, Иоанн VIII направил униженное письмо султану. Суть его заключалась в необходимости объяснить свое бездействие, когда, собираясь в поход на крестоносцев, Мурад II потребовал от Византийского императора явиться в его ставку вместе с отрядом солдат, дабы воевать с латинянами. В тот момент василевс оказался в двойственном положении: как вассал султана, он не мог ослушаться, с другой стороны, выступление византийцев против крестоносцев, направляемых самим папой Евгением IV, с которым только что заключили унию для организации военной помощи против Мурада II, выглядело откровенным сумасшествием. В те дни Иоанн VIII сумел затянуть время, но после поражения венгров пришлось прибегать к высокому искусству письма, чтобы не положить голову на эшафот.

Конечно же султан не поверил ему и в душе уже решил судьбу Константинополя. А после того как в 1446 г. Венеция заключила с османами мирный договор, всем стало ясно, что больше спасения ждать неоткуда. Если у униатской партии и были сторонники, то теперь они дружно переходили в лагерь ортодоксов. Один лишь св. Константин Палеолог не утратил надежду на освобождение отечества от мусульман. Отставив пораженного горем и поражениями царственного брата, св. Константин деятельно принялся укреплять Морею от неизбежного османского нашествия, к которому примкнул герцог Афин Нерио II Ачайоли. На Коринфском перешейке он выставил свой единственный отряд численностью 300 человек, а сам отправил посла к Мураду II в надежде получить мир или перемирие.

Но султан бросил византийского дипломата Халкокондила в тюрьму, а его войска пушками проложили себе дорогу вперед. Весь византийский отряд погиб, как спартанцы царя Леонида при Фермопилах, а св. Константин успел в последний момент спастись. Затем турки захватили Фивы, и на радостях Мурад II даровал св. Константину прощение и заключил с ним мир на условиях выплаты византийцами хараджа. Это означало полную утрату Византией политической самостоятельности[1016].

Сам Мурад II к тому времени уже совершенно обессилел и незадолго до смерти попытался еще раз уйти в отставку, которая была не дольше первой. Его сын Мехмед, деюре все еще остававшийся султаном, откровенно тяготился опекой отца и довольно дерзко демонстрировал свою независимость от него. Он начал чеканить монету со своим именем и, нарушив перемирие с венецианцами, открыто нападал на их торговые суда и заставы в Эгейском море. Караманиды реально опасались, что с такой же легкостью юноша нарушит договор с ними и готовили войска на случай неизбежной войны. И лишь Халилпаша умудрялся пока еще сдерживать бурные фантазии Мехмеда. Конечно же, тому не нравился мирный договор, заключенный отцом, поскольку у мальчика вынашивались более кровавые планы относительно Константинополя[1017].

И известие о новом договоре стало роковым для императора Иоанна VIII – оно означало крах всей его дипломатии. Еще не старый мужчина, василевс превратился в старика, утратившего всякий интерес к жизни. Ни царь, ни окружающие не верили, что Империю еще можно спасти. «И было достаточно таких, кто считал, что ее и не стуит спасать». 31 октября 1448 г. император Иоанн VIII Палеолог скончался в возрасте 57 лет[1018].

Глава 2. ФеррароФлорентийская уния

Вопрос о воссоединении Церквей, никогда не утрачивавший своей актуальности, стал одним из самых приоритетных к началу царствования Иоанна VIII Палеолога. Западная церковь в это время проходила через «Великий раскол», о котором у нас речь пойдет в специальном приложении. А для Византии вопрос помощи Запада являлся делом жизни и смерти. В день, когда пали Фессалоники, император узнал о готовящемся папой Мартином V (1417—1431) новом Вселенском Соборе в Базеле, открытие которого назначили на 1431 г. На нем должен был получить разрешение вопрос о церковных реформах, проблема чешских «гуситов» и отдельная тема о правах самого Римского епископа. Естественно, для укрепления авторитета апостолика вопрос о воссоединении с Восточной церковью в глазах всего латинского мира значил очень много. А потому можно было надеяться на бульшую уступчивость Римской курии.

Этот шанс император Иоанн VII Палеолог не собирался упускать и тут же уведомил понтифика о своем желании лично прибыть в Базель или направить на Собор своих послов. На процедуре интронизации папы Мартина V византийский посол Евдемониан публично объявил о стремлении василевса покончить с расколом. Понтифик радостно принял это сообщение, удостоил Евдемониана аудиенции и отправил две грамоты – Византийскому царю и Константинопольскому патриарху. В послании к патриарху папа величал того своим братом и Константинопольским архиереем. Император и патриарх направили ответные письма, в которых соглашались обсудить вопросы воссоединения на Вселенском Соборе, который, по их мнению, должен пройти непременно в Константинополе[1019].

Однако, прежде чем встречаться с латинянами, император созвал в своем дворце «византийский» Собор, желая заручиться согласием Восточной церкви и выработать общую позицию. И он его получил, хотя известный богослов монах Иосиф Вриенний (1350—1432) заявил частное мнение против объединительного Собора в Италии, да и сам Константинопольский патриарх Иосиф (1416—1439), незаконнорожденный сын Болгарского царя Иоанна Шишмана и гречанки, неофициально продолжал высказываться за его проведение в Константинополе. Под его давлением уже решившийся на проведение объединительного Собора на Западе император Иоанн VIII Палеолог в 1433 г. вновь предложил папе собраться в столице Византии. Но уже через год василевс пересмотрел это решение, справедливо полагая, что в настоящий момент провести Собор в Константинополе совершенно невозможно[1020].

С этого года переписка между папой и императором приняла системный характер. Правда, в ходе униальных переговоров василевс передал инициативу греческой иерархии, после чего патриарший двор начал вести самостоятельную переписку с понтификом. Сам же император руководил процессом как равноудаленная, но очень заинтересованная сторона. С завидной регулярностью патриаршие послания византийским послам в Базель уходили раньше императорских. Более того, текст, созданный в канцелярии патриарха, как правило, затем с небольшой редактурой транслировался и василевсом.

Пока шла подготовка к Собору, папа Мартин V скончался. Решением кардиналов новым Римским епископом был избран венецианец Евгений IV (1431—1447) – человек деятельный, но не отличавшийся тонким политическим чутьем и тактом. С началом его понтификата надежды на воссоединение Церквей, казалось, развеялись как дым. Убежденный в абсолютном характере папской власти, он вскоре вступил в жестокий конфликт с противоположной партией, что едва не привело к новому расколу Западной церкви. Когда отцы Базельского собора объявили, что Вселенский Собор стоит над папой, Евгений IV в конце 1431 г. своей буллой «Quoniam alto» распустил его. Правда, формальной причиной, оглашенной понтификом, был заявлен «византийский вопрос» – рассмотрение предложений об унии с Восточной церковью.

Однако епископы, собравшиеся в Базеле, и не думали выполнять приказ понтифика, а встали на сторону его врага Германского императора Сигизмунда (1410—1437). Один из вождей Базельского собора, уже знакомый нам кардинал Чезарини, впоследствии погибший в битве при Варне в 1444 г., написал понтифику в январе 1432 г., что «уния – это песня, которую поют уже 300 лет», поэтому, полагал он, следует отложить на годполтора этот вопрос, а пока заняться реформой Западной церкви. А отцы Собора вообще приняли постановление, согласно которому распустить их собрание может лишь оно само. Впрочем, фрондирующие епископы не имели ничего против того, чтобы понтифик пока самостоятельно исследовал этот вопрос и позже оповестил их о результатах своих трудов[1021].

Попутно они успешно подготовили основания для примирения с умеренным крылом «гуситов». 14 декабря 1431 г. в Базеле состоялось торжественное заседание, на котором огласили буллы папы о созыве нового Собора в Болонье. Однако легат отказался от порученного ему папой задания, поэтому буллу понтифика пришлось оглашать уже 13 января следующего года епископу Паренцо, что, однако, не остановило отъезд участников.

Собор на заседании 15 февраля 1432 г. по представлению постановлений Констанцкого собора и декрета «Frequens» подтвердил свой статус и полномочия. Апостолику настоятельно рекомендовали отозвать буллы о роспуске Базельского собора и непосредственно явиться пред его участниками. Для понимания ситуации следует иметь в виду, что против папы выступали государи Германии, Франции, Англии, Шотландии, Кастилии, Бургундии и Милана. Верными сторонниками его оставались лишь Венеция и Флоренция[1022].

Примечательно также, что секретарь Базельского собора, Эней Сильвио Пикколомини, один из просвещеннейших людей своего времени, написал по поручению императора Сигизмунда трактат в защиту царской власти с характерным названием «О происхождении и власти Римской империи» («De ortu et autoritate Imperii Romani»). В соответствии с новомодными для того времени теориями он вывел императорскую власть из «естественного разума», полагая, что цари установлены для всеобщей пользы. После того, полагал Эней, как Византийские императоры впали в ересь, власть в Римской империи перешла в руки Карла Великого и его преемников. Получив власть из рук Христа, император один вправе издавать законы, его указания обязательны для всех подданных без исключения. А что касается суда, то императорский суд является наивысшим, и на него нет апелляции. Эти смелые строки тем не менее являлись не более чем конъюнктурой для молодого человека, вскоре ставшего новым Римским епископом Пием II (1458—1464). Получив высшую духовную власть над Западом, Пий II быстро изменил свои взгляды на традиционные для папства – замечательный пример состояния умов того времени[1023].

Хотя Запад опять оказался на грани раскола, переписка между епископами Базельского собора и императором Иоанном VIII Палеологом, начатая еще при папе Мартине V, продолжалась. Евгений IV понял, что в таких условиях утрата инициативы смертельно опасна для него, а потому решил взять в свои руки дело церковной унии[1024].

В конце концов, как это нередко бывало и раньше, мир в Церкви обеспечил Германский император Сигизмунд, который, воюя с «гуситами» и испытывая трудности на Севере Италии, нуждался в поддержке Римского епископа. Обе стороны пошли на некоторый компромисс: Сигизмунд принял сторону понтифика, попридержав его оппонентов, а папа в ответ короновал его императорской короной в мае 1433 г. и отозвал свою буллу о роспуске Собора[1025].

Эта мера придала оптимизм сторонникам унии, и переписка между Римом и Константинополем вновь активизировалась. 12 июля 1434 г. в Базель прибыло посольство из Константинополя, где впервые вышел на авансцену истории будущий Московский митрополит Исидор (1390—1463), в то время игумен столичного монастыря святого Димитрия, основанного императором Михаилом VIII Палеологом. Выходец из незнатной семьи, он тем не менее получил вполне пристойное образование и в скором времени стал считаться одним из самых интеллектуальных людей своего времени.

Председатель Собора, кардинал Чезарини, в пространной и пылкой речи высказал мысль, что разногласия между Римской и Восточной церквами носят формальный характер и оснований для раскола в действительности нет. А потому следует без промедления приступить к объединительному Собору, положительный итог которого, безусловно, всколыхнет все христианские государства и послужит сигналом нового крестоносного движения, которое принесет смерть сарацинам.

Ответ кардиналу поручено было произнести Исидору. Поддерживая высокий стиль, взятый Чезарини, игумен подтвердил, что, по его мнению, раскол Церквей действительно вызван ничтожными причинами. Без всякого стеснения Исидор поведал о том бедственном положении, в котором оказалась его родина, некогда блистательная Византия. «Несчастная нация, и все же она покрыта славой и сильна духом!» – восклицал Исидор.

Затем Исидор вполне обоснованно назвал причиной унии и бедственного положения своей родины смуту и раздоры, которыми была полна жизнь Западной Европы, имея в виду в первую очередь Столетнюю войну. «Не так много цветущих мест, – сказал он, – довелось увидеть нам на пути, ведущем во Францию. Теперь же мы понимаем, что они гибнут в результате бесконечной британской войны, в которой два великих христианских государства движутся навстречу гибели»[1026].

После предварительных речей началось обсуждение возможной унии. Обе стороны согласились с тем, что самым правильным было бы созвать Вселенский Собор. Византийцы по традиции предлагали Константинополь, латиняне считали наилучшим организовать Собор в Базеле. В качестве моральной компенсации латиняне вызвались возместить финансовые расходы греческой делегации. После этого, как казалось, все затруднения были преодолены. А потому 7 сентября 1434 г. на торжественном собрании в местном кафедральном храме был прочитан декрет «Sicut pia mater», текст которого был утвержден всеми присутствующими латинянами и клятвенно заверен греками. После этого канонику Симону Фрерону из Орлеана было поручено уведомить папу о принятом решении.

Велико было изумление Евгения IV, когда до него дошли эти известия! Однако, поразмыслив, он решил, что само Провидение дает ему великолепный шанс решить все проблемы разом. Правда, оставалось еще несколько принципиальных вопросов, например, об источниках обеспечения путевых расходов греческой делегации. Так или иначе, но 15 ноября 1434 г. понтифик отправил в Базель новое послание, в котором обещал присоединиться к его решению, если оно останется неизменным. Правда, дата начала Вселенского Собора всеми заинтересованными лицами все время варьировалась по разным обстоятельствам. Наконец, предварительно договорились о его созыве в 1437 г.[1027]

Начались организационные мероприятия, среди которых едва ли не главенствующим являлся сбор средств для проведения объединительного Собора. С этой целью, а также для решения иных вопросов отцы Базельского собора отправили в Константинополь магистра ордена доминиканцев Иоанна Рагузского (1380—1443), который в сопровождении трех византийских посланников 24 сентября 1435 г. прибыл в Константинополь после 3месячного путешествия. Уже 2 октября он был принят императором, а на следующий день – патриархом. К сожалению, верительные грамоты, предоставленные магистром, были написаны не вполне корректно – в них буквально говорилось, что после преодоления нового раскола с «гуситами» отцы Базельского собора намерены погасить и старый – с греками. Иными словами, протестантствующих чехов поставили на одну доску с греками, считавшими себя архиправославными! В этой связи в документ пришлось срочно вносить серьезные редакционные поправки, на которые, однако, Иоанн Рагузский полномочий не имел. Пришлось тратить время и сноситься с Базелем по этому вопросу.

Затем обсудили вопрос о месте будущего Вселенского Собора. Как и можно было предположить, византийцы категорически не захотели ехать в Швейцарию. Словно в насмешку, в данную минуту в переговоры вмешался папский посланник в Константинополе Гаратони, Апостольский администратор, заявивший, что Базельский собор не имеет ни средств, ни полномочий, чтобы обсуждать столь важные темы. В ответ Иоанн Рагузский заявил, что Вселенский Собор может обойтись и без Римского папы – достаточно и других епископов. Впрочем, византийцы тут же заявили, что без понтифика будущий Собор лишается всякого смысла, и тем самым умиротворили стороны. По счастью, все обошлось, и остальные вопросы были разрешены довольно легко. Чтобы не обижать никого, император и патриарх направили послания сразу двум сторонам – и папе, и Базельским отцам[1028].

Был еще ряд нюансов, повлиявших на ход последующих событий. Желая продемонстрировать свою окрепшую власть, но при этом не вступать в новый конфликт с оппонентами, Евгений IV в 1437 г. издал буллу «Doctoris gentium» о перемещении Базельского собора, все еще продолжавшего свою работу, в Италию, в городок Ферраро. Таким способом он одновременно устранял основания для возможных претензий Константинополя. Имея коекакую информацию о церковном расколе на Западе, император в переписке с Евгением IV настаивал, чтобы переговоры велись не с частью Западной церкви, т.е. с папой и его сторонниками, а со всей. Некоторое время папа уклонялся от прямого ответа, убеждая царя, что не следует обращать внимание на схизматиков. Теперь же он заявил, что отцы Базельского собора вскоре прибудут в итальянский городок Ферраро, который и предложил в качестве места будущего Вселенского Собора. Император подумал и согласился[1029].

Это была серьезная уступка Риму со стороны Византийского царя. Но и со стороны Рима имело место не менее существенное отступление от старых позиций: папа согласился на диалог и соборное обсуждение спорных вопросов. Ранее, как известно, он допускал лишь присоединение Константинополя к своему решению. Более того, вопреки вековой традиции, понтифик согласился лично присутствовать на грядущем Соборе[1030].

Но на самом деле папа получил больше выгод, чем василевс, убивая одной пулей сразу несколько зайцев. Он настоял на облюбованном им месте Собора, продемонстрировал всему Западу свою власть, выступил в достойнейшей роли объединителя Церквей, а заодно кассировал решения Базельского собора, собрав в Ферраро еще до прибытия византийцев параллельный Собор. Разумеется, письменное согласие Византийского царя прибыть в Италию прибавило политического веса папскому собранию за счет, разумеется, умаления авторитета Базельского собора. Чтобы укрепить Иоанна VIII в принятом решении, он обещал взять на себя все расходы византийской делегации на период проведения Вселенского Собора в Ферраро. Это было очень актуально, поскольку государственная казна Византии оказалась пустой[1031].

Надо сказать, уже на предуготовительной стадии подготовки к грядущему Собору василевсу пришлось столкнуться с фактом появления двух враждебных партий, одна из которых была настроена вполне лояльно к латинянам, а вторая – весьма непреклонно. По устоявшемуся обыкновению прежних веков василевс разослал приглашения на Собор к первоиерархам всех церковных кафедр и к восточным государям с просьбой прислать своих представителей. Вскоре выяснилось, что готовы удовлетворить предложение императора Грузия и Московское княжество, Трапезунд, Молдавия и Валахия. Зато государь Сербии наотрез отказался от участия в Соборе. Возникли проблемы и с патриархами, которые хотя и назначили своих представителей на Собор, но дали им номинальные полномочия. Лишь благодаря активности и энергии второго посольства во главе с монахом Феодосием патриархи крайне неохотно расширили полномочия своих представителей.

Но если латинофильствующая партия была настроена вполне миролюбиво к католикам, допуская возможность двусторонних компромиссов, то ортодоксальная партия считала возможным заключение унии исключительно на основе полной и безоговорочной богословской капитуляции Римской церкви. Сама цель грядущего собрания видилась им лишь в полном теоретическом разгроме латинян[1032].

Следует попутно заметить, что минувшие столетия не способствовали духовному и интеллектуальному расцвету Восточной церкви. Поэтому не стоит удивляться, что по распоряжению царя четверо самых выдающихся богословов были срочно хиротонисаны в епископы, чтобы иметь возможность выступать в Ферраро: св. Марк Эфесский, Виссарион Никейский, Исидор Московский и Дионисий Сардийский[1033].

Безусловно, из упомянутых здесь персон св. Марк Эфесский был самым талантливым и разносторонним богословом, а его влияние на императора и патриарха было чрезвычайно велико; и, надо сказать, далеко не случайно. Родился Святитель в 1391 г. в Константинополе в известном и обеспеченном семействе: его отец Георгий был диаконом и служил сакелларием Храма Святой Софии, мать Мария являлась дочерью известного столичного врача. При рождении Святитель получил имя Мануил (Эммануил), и это обстоятельство отмечалось современниками, как скрытое пророчество. Уже с юных лет св. Марк демонстрировал тягу к наукам, которым его обучал отец, а после того, как в 13 лет он лишился его, учителями юноши стали известные ученые Георгий Плифон и Иоанн Хартасмен. Правда, Плифон имел откровенную тягу к античной языческой философии времен Платона, да и вообще слыл ярым националистом. Он также примет участие в ФеррароФлорентийском соборе.

Занятия не прошли даром для молодого человека, и уже в 24 года св. Марк получает звание «вотарий риторов». Так вчерашний ученик становится профессором, блистающим своей образованностью и эрудицией. Среди его слушателей такие известные в скором времени люди, как Георгий Схоларий и Феодор Агалист. Его прекрасно знали императоры св. Мануил II и Иоанн VIII Палеологи, по просьбе которых св. Марк писал богословские трактаты и давал ответы на сложнейшие богословские вопросы. Однако в возрасте 26 лет, а именно в 1418 г., св. Марк неожиданно для всех покинул столицу, светская жизнь которой была ему глубоко чужда, принял монашеский сан и отправился на осторов Антигон, где под руководством старца – игумена Симеона, великого сподвижника Православия, подвязался в аскетических подвигах. Там же, при постриге, он сменил имя, став Марком. Слава о нем как о блистательном богослове и богоносном священнике прокатилась повсюду. И нет ничего удивительного в том, что в 1437 г., после смерти престарелого митрополита Эфесского Иоасафа, император приказал назначить св. Марка на вдовствующую кафедру, хотя и помимо желания самого Святителя[1034].

Это решение пришлось очень кстати, поскольку в конце 1437 г. в Константинополь прибыли папские триеры, на которых византийская делегация должна была выехать в Италию. Император вместе с братом, деспотом Димитрием, патриархом Иосифом, местоблюстителями остальных восточных патриархий, епископами и сановниками – всего насчитывалось до 700 человек, отправился в Италию. Однако поездка сразу же не задалась. В составе византийской делегации не было единства, и епископы разделились на две противоборствующие партии. Самым видным латинофилом являлся Георгий Схоларий, вождем ортодоксальной партии считался св. Марк, митрополит Эфесский[1035].

Пугали и внешние катаклизмы. Едва василевс взошел на галеру, как в столице началось большое землетрясение. Затем византийские суда были обстреляны турками, крепость которых располагалась на другом берегу Босфора. А в Мадите, где греки сделали кратковременную остановку, вследствие нового землетрясения галера императора даже получила серьезные повреждения. Тем не менее 7 февраля 1438 г. императорский корабль первым прибыл в Венецию[1036].

Триера царя встала в гавани св. Николая, и многие толпы венецианцев пришли приветствовать его. Иоанна VIII специально уведомили, чтобы он не спускался с корабля, поскольку рано утром его должен приехать встречать дож Венеции Франческо Фоскари (1423—1457) со всем Советом Республики. В воскресенье, 9 февраля 1438 г., дож действительно прибыл в парадных одеждах на корабле, отделанном золотом. За ним следовало 12 судов, украшенных чуть скромнее, а затем триера, предназначенная для царя. Все моряки были облачены в специально пошитые костюмы с гербами Республики, а рыцари в великолепных доспехах держали штандарты с гербом Палеологов. Трубили трубы, и толпы зевак заполнили собой все побережье. Дож приблизился к императорской триере, взошел, поклонился василевсу, рядом с которым восседал его брат Димитрий, и все вместе они сошли вниз. Когда Иоанн VIII передвигался по городу, гром труб и радостные крики тысяч венецианцев приветствовали его на всем пути следования[1037].

На следующий день византийская делегация отправилась в храм Святого Марка, где отслужила Литургию. Венецианцы, ранее не видевшие греческой службы, были поражены ее красотой, и, по словам летописца, говорили: «Мы никогда не видели греков и не знали чина их поведения. А слышали о них краем уха и считали их варварами. А теперь видим и веруем, что они первородные сыны Церкви, и Дух Святой глаголет в них». Но на самих византийцев посещение знаменитого храма произвело тягостное впечатление: они увидали в нем множество святынь, похищенных венецианцами после захвата Константинополя в 1204 г.[1038]

28 февраля византийцы покинули Венецию и отправились в город Ферраро, располагавшийся на берегу реки По, куда прибыли 4 марта. Папа Евгений IV уже ожидал императора, которого встречала пышная делегация Римской курии с епископами, кардиналами, светскими правителями и рыцарями. Василевсу подвели богато украшенного коня, и он отправился к апостолику, который при известии о приближении Иоанна VIII Палеолога вышел к нему навстречу. Император и папа обнялись, поцеловались и удалились в сторону, отдельно ото всех оговаривая какието вопросы. Затем они расстались, и император отправился в великолепный дворец, предназначенный ему для проживания.

Сложнее оказалось с Константинопольским патриархом Иосифом, которого папские нунции пытались убедить соблюсти латинский протокол и припасть к ноге апостолика. Не без оснований архиерей спросил: «Откуда у папы такие привилегии? Какой Вселенский Собор дал ему их? И разве апостолы целовали стопу апостола Петра? Ктонибудь слышал об этом?»

Ему попытались объяснить, что это «древний» обычай, которому беспрекословно повинуются и Германские императоры, и остальные западные государи. Но патриарх ответил, что это – новшество, и он не готов следовать ему. Когда страсти накалились, византийский архиерей напрямую заявил, что никогда не станет лобызать стопу папы, а в случае упрямства римского клира просто уедет назад в Константинополь со всеми своими епископами; пусть папа проводит Вселенский Собор без них.

Пришлось уступить, но в отместку понтифик встречал Константинопольского патриарха не во дворце, а в своих личных апартаментах, и встреча эта носила сугубо формальный характер. Восточные архиереи откровенно ворчали, обращаясь к патриарху: «Эти и многие подобные вещи надо было заранее обдумать и решить. Когда мы спрашивали и хотели знать, как и на каких условиях мы отправимся к латинянам, ты обещал, что все будет хорошо. Мы думали, что ничего не осталось из необходимого, что не было бы согласованным или выясненным»[1039].

Несмотря на эту натяжку, Рим мог считать, что инициатива на Соборе принадлежит ему. Но тут неожиданно император обратился с ультиматумом к понтифику, потребовав, чтобы на Соборе присутствовали все западные государи. Более того, он посчитал, что обсуждение спорных вопросов может начаться не ранее чем через 4 месяца по прибытии византийцев; и объяснил почему. Помимо церковных вопросов, императора волновали проблемы безопасности Константинополя и последних византийских земель. А потому он очень надеялся, пока идет Собор, договориться с европейскими государями о военном союзе[1040].

Апостолик стушевался. Это невозможно, заявил он, поскольку император и короли постоянно воюют друг с другом; однако василевс настаивал на своем. В принципе он был совершенно прав, требуя, чтобы на Соборе присутствовали светские владыки. Помимо прочих причин, изложенных выше, это позволяло сохранить «принцип симметрии». Далеко не всегда Римские цари присутствовали на заседаниях Вселенских Соборов, и если уж император прибыл на это собрание, то к нему должны были присоединиться другие венчанные Богом государи. Кроме того, если речь шла о воссоединении Церквей, то следовало убедиться в том, что с будущими соборными постановлениями будет согласна вся Кафолическая Церковь, которую представляет далеко не один Римский папа, но и короли, главенствующие над своими Церквами. Делать нечего – пришлось отложить заседание, чтобы срочно разослать приглашения[1041].

Между прочим, данный эпизод красноречиво свидетельствует о том, что византийцы отправлялись в Ферраро в надежде не только получить искомую военную помощь, но и разрешить мучивший Кафолическую Церковь вопрос о догматических и обрядовых разногласиях. И не случайно впоследствии св. Марк Эфесский с горечью разочарования напомнит всем, что, отправляясь в Италию, они рассчитывали совершить нечто великое и достойное их труда[1042]. Впрочем, обо всем по порядку…

Очевидно, требование Византийского императора было очень сложным для исполнения. Дело в том, что подавляющее число европейских монархов принимало участие в Базельском соборе, который и не думал расходиться или переезжать в Ферраро. То обстоятельство, что часть епископов отправилась к папе, ничего не значило для реформаторов из числа соборной оппозиции. И пока понтифик встречал Византийского царя, Базельские отцы приняли решение об отстранении Евгения IV от власти.

Это было уже слишком: Западная церковь с таким трудом нашла предыдущий компромисс, и теперь предлагалось начать все заново. Нет ничего удивительного, что часть ранее оппозиционно настроенных кардиналов во главе с кардиналом Чезаре решили покинуть «мятежников» и предать себя на милость папы. За ними последовала бульшая часть архиереев. Но оставшиеся архипастыри и короли вновь официально повторили тезис, что Вселенский Собор стоит выше папы, подтвердили смещение Евгения IV с кафедры и избрали новым апостоликом графа Амадея VIII Савойского, блестящего государя, известного своим аскетизмом. Антипапе дали имя Феликса V (1439—1449)[1043].

Возможно, понтификат Феликса V имел бы перспективы, если бы одним неосторожным предложением антипапа не восстановил против себя практически все европейские дворы. Стремясь обеспечить поддержку у германцев, он предложил свою дочь и 200 тысяч дукатов королю Фридриху III (1440—1493), если тот согласится поддержать его как настоящего апостолика. Это вызвало скандал, и по Европе пошли слухи о том, что папской тиарой уже открыто торгуют, не брезгуя даже продажей родной дочери.

Поскольку Феликса V поддерживал Базельский собор, весь негатив этой истории пал на это собрание, полностью обесценив его решения. Теперь остальные монархи хотя и не были в восторге от Евгения IV, но еще больше стали опасаться «двоепапства» и нового церковного раскола. А потому выбрали из двух зол меньшее – действующего Римского епископа, увлеченно спорящего с византийцами в Ферраро о догматах веры. Правда, все равно, даже после этого, лишь некоторые короли откликнулись на призыв папы, а остальные проигнорировали его[1044].

Пока шла переписка папы с европейскими правителями, в Ферраро обсуждались протокольные вопросы. Наперекор понтифику, желавшему восседать в центре храма великомученика Георгия, где решили проводить Собор, греки потребовали, чтобы был соблюден принцип равенства. А потому представители каждой из сторон должны рассесться друг напротив друга. Естественно, предложение Римской курии о председательстве апостолика византийцы также отвергли; папа и василевс были признаны сопредседателями Вселенского Собора.

Оскорбленный мелочными переговорами и спорами, Константинопольский патриарх чуть было не расстроил все дело, но тут вспылил император, заявивший своему архиерею: «Сейчас я доподлинно узнал, что спор о троне и кафедрах возник не ради устроения Собора и нашего духовного устроения, но ради превозношения и мирского блеска». Это возымело свое действие, и наконец 9 апреля 1438 г. Собор начал свою работу[1045].

По мнению латинян, вселенский характер Собору придавало присутствие на нем Римского папы и Византийского императора, хотя представительство Западной церкви было не очень широким. Так, в частности, в Ферраро прибыли лишь итальянские архиереи, да и то в незначительном количестве. Помимо них, прибыли три испанских епископа, два ирландских, по одному епископу из Португалии и Польши и ни одного из Англии и Священной Римской империи. Из государств только графство Анжу и герцогство Бургундия направили своих представителей. А послы Арагона участвовали на Соборе лишь в качестве наблюдателей[1046].

Поскольку во время пути настроения участников делегации открылись во всей полноте, василевс решил сделать ставку в грядущих обсуждениях на митрополита Виссариона Никейского, который отличался не только образованностью, но и желанием достигнуть компромисса с католиками, а потому все свободное время проводил в изучении латинских трудов и западных Отцов Церкви. По желанию царя именно он должен был ораторствовать на заседаниях, пытаясь найти истину в диспутах с латинянами. Надо сказать, в этом отношении император не обманулся в своих ожиданиях: как показали последующие события, при всем своем латинофильстве Виссарион честно дебатировал с католиками, не давая им никаких поблажек[1047].

Но при всем благоволении василевса к Никейскому митрополиту приветственную речь государь поручил произнести все же св. Марку Эфесскому. И надо сказать, его выступление было наполнено уважением к сану Римского епископа и надеждой на разрешение догматических разногласий. Хотя и содержало в себе известные резкости, совсем не обязательные для торжественного мероприятия.

«Давно уже говорили о том, что дела наши должны быть разобраны Вселенским Собором, а теперь это желание исполнилось, и мы все наши вопросы принесли сюда. Дай же нам, Господи, свершить то, что начали». Но далее св. Марк, к крайнему неудовольствию западной делегации, акцентировал внимание на Filioque, настаивая на том, чтобы Римский папа устранил его из Символа Веры.

«Что это за желание соперничества, что ты отстаиваешь недавнее прибавление к Символу Веры? Это прибавление раздробило и разделило Тело Христово, и рассекло призванных Христом в их мыслях надолго. Зачем это длительное и долговременное упорство, недоброжелательная подозрительность к братьям и отчуждение тех, кого это вводит в соблазн? Зачем вопреки Евангелию, которое мы приняли, мы будем благовествовать другое? Посмотри на сплетенный венец славы и не откладывай увенчаться им. Ибо один разделил, а ты соедини. Один расколол и попытался сделать зло неисправимым, а ты же имей честь исправить происшедшее. Я слышал от одного из ваших философов, что прибавление к Символу Веры сделано ради икономии, ради исправления тех, которые неправильно понимали веру. Так пусть же по икономии это прибавление будет изъято, чтобы вы приняли братьев. Вспомни о крови христиан, которая каждый день льется, и о горьком рабстве христиан у варваров, и о поругании Креста Христова, а также о низвержении алтарей, упразднении домов молитвы, отмене божественных песнопений, о захвате святых мест, расхищении священных сосудов и убранства. Всему этому может быть положен конец, если мы придем к миру и согласию, с помощью Божьей. Только отложите свою суровость и неуступчивость, и снизойдите к нам, немощным, и изымите из среды то, что вводит в соблазн»[1048]. Это выступление откровенно показало, что если мир и возможен, то путь к нему будет очень нелегким.

Чтобы не тратить время впустую, решили после Пасхи трижды в неделю собирать комиссию для обсуждения догматических разногласий. В составе ее от византийской делегации присутствовали св. Марк Эфесский, митрополит Виссарион Никейский, Досифей Монемвазийский, Мефодий Лакедемонский, Софроний Анхилакский, великий хартофилакс Константинопольской церкви Вальсамон, великий эклесиарх Сиропул, два игумена и один монах. Хотя, по единодушному свидетельству современников, св. Марк Эфесский занимал первое место по авторитету, включение Виссариона в состав согласительной комиссии было сделано по личному распоряжению императора. По его же инструкциям прения дозволялось вести исключительно св. Марку и митрополиту Никейскому, более никому[1049].

От латинян в состав согласительной комиссии вошли кардинал Иулиан Алгергатис, епископ Родосский Андрей, два кардинала, два митрополита, два епископа и четыре монаха. Надо полагать, стороны максимально пытались уйти от спорных вопросов, которые не могут быть разрешены моментально, в частности от Filioque. Поэтому на первом же совещании был поставлен другой вопрос – о «чистилище», который, как полагали сам император и св. Марк Эфесский, мог бы стать своего рода «мостиком» между двумя делегациями.

Для этого суждения были все основания, поскольку вопрос о загробной жизни души не относится к числу признанных догматов Восточной церкви, да и сама тема «чистилища» возникла гораздо позднее Великого раскола, а потому не могла быть отнесена к его причинам.

Как известно, идея чистилища берет свое начало еще в языческих формированиях, а также в иудаизме, «шеол» которого близок ассирийскому аду «араллу» и греческому «гадесу». Смысл ее заключается в том, что с момента смерти до Страшного Суда души усопших людей должны пройти через очистительный огонь, как об этом, по мнению латинян, говорит апостол Павел: «Каждого дело обнаружится; ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело каждого, каково оно есть. У кого дело, которое он строил, устоит, тот получит награду. А у кого дело сгорит, тот потерпит урон; впрочем, сам спасется, но так, как бы из огня» (1 Кор. 3: 13—15).

Поэтому чистилище занимает некое среднее, промежуточное место между раем и адом, где души грешников испытывают мучения – еще не адовы, но настолько страшные, что никто на земле не испытывал ничего подобного. Именно здесь молитвы живущих на земле и всей Церкви особенно важны для усопших, поскольку из ада, если их души будут туда ввергнуты, уже выхода нет. И молитвенная помощь им становится для них последней надеждой. Чистилище имеет конкретное место, и чистилищные мучения носят вполне материальный характер, начинаясь уже (по некоторым интерпретациям этого учения) уже здесь, в земной жизни.

Надо сказать, идеологами и сторонниками идеи чистилища являлись такие уважаемые лица, как св. Климент Александрийский, Ориген, блаженный Августин, св. Григорий Нисский, св. Григорий Великий, св. Киприан Карфагенский, св. Амвросий Медиоланский и многие другие. Однако на Востоке это учение не породило никакого интереса и, более того, было практически неизвестно[1050].

В частности, как писал блаженный Августин, «огонь, о котором говорит Апостол, должен быть представляемым таким, что через него проходят оба: и тот, кто строит на этом основании из золота, серебра, драгоценных камней, и тот, кто строит из дерева, сена и соломы. Огонь испытает дело не одного из них, но обоих. Некоторым огнем является искушение напастей, о каковом в другом месте прямо написано: «Глиняные сосуды испытываются в печи, а испытание человека – в разговоре его» (Сир. 27: 5). Не невероятно, что некоторые верующие спасаются через какойто очистительный огонь настолько медленнее или быстрее, насколько больше или меньше возлюбили преходящие блага. Согласно с этим небесполезны и милостыни, которым Божественное Писание потому придает значение, что, как возвестил Господь, «лишь плод их будет поставлен в заслугу правым и лишь бесплодие их будет поставлено в вину левым»[1051].

Еще более категорично излагалось учение об очистительном огне у св. Григория Великого: «Должно верить (выделено мной. – А.В.), что существует очистительный огонь до времени Суда для некоторых легких прегрешений, потому что истина говорит, что если кто изречет хулу на Святого Духа, не отпустится тому ни в сей век, ни в будущий (Мф. 12: 31). Эти слова дают понять, что некоторые вины могут быть прощены в сем веке, а некоторые в будущем, ибо ли не все отрицается, то по умозаключению следует, что нечто утверждается».

Правда, продолжал он, «должно разуметь это о малых и незначительных грехах, каковы, например, непрестанное празднословие, неумеренный смех, излишнее попечение о домашних, которое бывает невинно у знающих, как избегать вины в этом случае; также грех неведения маловажных предметах, что все увеличивает виновность по смерти, если не было очищено еще в сей жизни»[1052]. Как видим, вопрос о чистилище далеко не прост и однозначен, как это казалось грекам.

Итак, на 4м заседании начались переговоры по данному вопросу, и св. Марк попросил латинян передать ему для изучения письменное изложение их учения о «чистилище». Однако по мере изучения латинских текстов св. Марк пришел к выводу о том, что и это учение не может быть принято греческой делегацией по причине его несоответствия (пусть и косвенного) учению Восточной церкви. Ведь православные учат, что души праведников наслаждаются блаженством сразу после смерти, но после всеобщего воскресения прибавится еще нечто к этому блаженству, и их тела будут прославлены. А латиняне учили, что полное блаженство наступает уже сразу после смерти, т.е. до воскресения тела[1053].

По мнению Святителя, до дня Страшного Суда ни грешники еще не восприняли вечное мучение, ни праведники – Царство Небесное, но и те и другие пребывают в состоянии ожидания. Как можно, спрашивает св. Марк, чтобы души, еще лишенные тела, а потому неспособные к раскаянию, могли очищаться временным огнем чистилища?! «Как может быть, чтоб мы приняли и допустили иное наказание, имеющее действие уже теперь, и иной, временный огонь, который мучит души, в то время как общее наказание еще бездействует, и нечестивцы, и дурные и сами демоны еще не подвержены ему?»[1054]

Надо сказать, что на этом этапе поведение латинян отличалось куда бульшей терпимостью к грекам, чем их собственное – к католикам. Когда восточная делегация передала латинянам собственное исследование о «чистилище», те были поражены тональностью их речи и ее ригоризмом. «Величайшее воздаем благодарение всемогущему Богу за то, что мы собрали некий плод нашей старательности и общего, внесенного нами, тщания, – писали католики в ответ. – Ибо не только в этом вопросе, который мы ныне обсуждаем, но и во всем прочем, мы, с помощью Христовой, несомненно, имеем придти к соглашению. Но вы с величайшей старательностью пытаетесь опровергнуть наше суждение и укрепить – ваше; а это, быть может, говорит за то, что вы делаете более того, что – должно; тем более что в самом предисловии вы возвестили, что предприняли труд не ради достижения победы, но только ради нахождения и раскрытия истины через тщательное исследование, говоря, что не должно следовать какомулибо предвзятому отношению или обыкновению, из чего при обсуждении рождается некое предсуждение, но должно исследовать вещи сами по себе и сличить их с суждениями Священного Писания и Учителей. Но вы сразу же возвещаете, что учение об очистительном огне вы никогда не исповедовали и не будете исповедовать, этим, несомненно, противореча преждесказанному вами»[1055].

Лишь после получения ответного послания св. Марка, исполненного логики и написанного в весьма почтенном тоне, ситуация несколько умиротворилась. Хотя, разумеется, латиняне не могли быть довольными изложенными Святителем выводами. Его трактат произвел на латинян столь сильное впечатление, что по их просьбе св. Марк дополнительно ответил на вопросы, касающиеся посмертной участи душ до дня Страшного Суда. И пояснил, что, по греческому вероучению, «души умерших в смертных грехах находятся в аду, как заключенные в узилище и в темнице, но еще не терпят мучения в гееннском огне, но как бы пред очами его имеют; но по причине же видения и ожидания впасть в него, несомненно, горько страдают». А души святых хотя еще и не наслаждаются неизреченныыми благами, обещанными им, в полной мере, но непосредственно, как и Ангелы, созерцают Бога. А надежда получения этих благ, абсолютная крепкая, достаточна для того, чтобы исполнить их великой радостью[1056].

Понятно, что такая точка зрения не могла быть принята латинянами, которые со времен блаженного Августина были уверены, что душа усопшего человека обладает «видимостью тела» (similitude corpolis), которая позволяет ей ощущать покой или муки. И, стало быть, вполне может быть истязаема телесным огнем, против чего и выступал св. Марк Эфесский. Именно этот огонь чистит «мелкие», не смертные грехи, которые, к несчастью, сопровождают жизнь каждого из нас. И потому очистительный огонь отличается от огня геенны, он имеет место – до начала Страшного Суда, а не после, и носит временный характер[1057].

Хотя стороны и не сформировали единой позиции по данному вопросу, но обе с удовлетворением признали, что и греки, и латиняне исповедуют одну истину: молитвы Церкви и живых об усопших оказывают чрезвычайную помощь их душам до момента Страшного Суда[1058].

К прочим проблемам прибавились и новые: уже сейчас начали открыто проявляться противоречия, царящие внутри византийской делегации. И императору Иоанну VIII Палеологу пришлось сдерживать их по всему ходу Собора, дабы не сорвать его работу. Попутно заметим, что в силу указанных обстоятельств василевс зачастую был вынужден принимать единоличные решения по церковным вопросам, тем паче что немощный патриарх по болезни игнорировал свои обязанности – об этом прямо писал современник тех событий[1059].

Резко ожесточились отношения и между вождями греческой делегации. Когда Виссарион Никейский, также составивший свой доклад о «чистилище», начал свой диспут с латинянами, царь обратил внимание на некоторую неуверенность византийского архиерея и приказал тому присесть на место, поручая вести дальнейший спор исключительно одному св. Марку Эфесскому. Для самолюбивого архиепископа Виссариона это стало испытанием не по силам. Он перенес весь свой гнев на Святителя, и когда спросили его мнение о «чистилище», поднялся и напрямую заявил, что ему нечего возразить на доводы латинян.

Впрочем, поступок Виссариона не следует демонизировать: в целом у большинства восточных архиереев не было конкретных возражений против «чистилища», и они были готовы даже допустить его, хотя и считали латинское учение слишком конкретным. Более всего им не нравилась фраза, будто «благословенные Бога узрят», поскольку в этом случае утрачивалось различие между Его сущностью и энергиями[1060].

Но не только Виссарион взревновал к славе св. Марка. Когда по поручению царя архиереи начали готовить возражения на «чистилище», случилась другая неприглядная история. Духовник василевса протосинкелл Григорий, будущий Константинопольский патриарх, не испытывавший к св. Марку Эфесскому никаких добрых чувств, решил составить партию Виссариону Никейскому и преподнес императору альтернативное возражение на «чистилище». Однако василевс, внимательно ознакомившись с этим проектом и сравнив его с аргументацией Святителя, приказал отослать латинянам именно последний документ, как более обстоятельный и точный. Теперь нелюбовь Виссариона и Григория к св. Марку переросла в ненависть. Образовалась «антимарковская» партия[1061].

Следует сказать, что мрачная фигура протосинкелла постоянно маячила между св. Марком Эфесским, остальными архиереями и василевсом. Григорий многое сделал, чтобы смутить императора поведением Святителя и немногих его сторонников, нередко прибегая к интриге и наговору. В частности, когда брат святителя Иоанн Евгеник был приглашен к папе на обед для личного знакомства, протосинкелл забил тревогу, наговорив царю, будто Евгеник попытается изложить совсем не ту позицию по вопросам Filioque и «чистилища», что заранее прорабатывала греческая делегация. Словом, Григорий делал все, чтобы отторгнуть императора от св. Марка и его брата[1062].

Разрыв открыто проявился на следующем соборном заседании, когда император Иоанн VIII вновь предоставил слово Святителю. Возмущенный Виссарион поднялся и, игнорируя царский приказ, заявил, что желает высказать личное мнение по данному вопросу. А затем пересел на скамью, где располагались византийские государственные сановники – лишь бы быть подальше от св. Марка Эфесского.

Это уже был открытый скандал, и, посоветовавшись с императором, восточные клирики попросили патриарха Иосифа переговорить с обоими богословами, чтобы прекратить эту нелепую и, уж во всяком случае, несвоевременную публичную ссору. Достоверно неизвестно, составил ли Константинопольский архиерей такой разговор, но отношение Виссариона Никейского к св. Марку Эфесскому не изменилось. Таким образом, единственным оппонентом искусным латинянам был и оставался Святитель, которому много вредили и некоторые другие греческие епископы, открыто надсмехавшиеся над ним за спиной во время дискуссии[1063].

Впрочем, интрига на этом не завершилась. Пока шли предварительные дебаты, император Иоанн VIII переехал в монастырь, расположенный неподалеку от Ферраро, а членам византийской делегации запретил покидать город без его особого разрешения. Через некоторое время несколько епископов обратились к патриарху с требованием, суть которого сводилась к срочному отъезду на родину, в свои епархии, либо немедленное возобновление соборных заседаний. Василевс возразил, что еще не все европейские монархи съехались на Собор, а потому в нынешнем виде Вселенское Собрание едва ли может считаться легитимным. Узнав об этом, папа поспешил воспользоваться этим поводом и заявил: «Где я, император и патриарх, там и Вселенский Собор!» Все же, от греха подальше, решили возобновить соборные заседания 8 октября 1438 г.

Все же несколько противников унии попытались незаметно уехать из Италии, в том числе св. Марк Эфесский, его брат Иоанн Евгеник и митрополит Ираклийский. Но беглецов спешно вернули слуги царя, поскольку без них, как местоблюстителей патриарших кафедр Востока, никакой Вселенский Собор становился невозможным. В результате Святитель был обязан присутствовать на Соборе, но каждое его выступление предварительно обсуждалось с Иоанном VIII[1064].

Проблема усугублялась известием о готовящемся нападении турок на Константинополь. Из византийской столицы пришли панические слухи, вынудившие царя обратиться к папе с просьбой о немедленной военной помощи. Положение греков было отчаянным, и император поставил ультиматум: если нападение турок будет отбито, то он подпишет соединительную грамоту, в противном случае данный результат для папы не гарантирован. По счастью, падения Константинополя не произошло, и Собор продолжил свою работу[1065].

Новое заседание открыли не в храме Св. Георгия Победоносца, а в папских палатах. Кардиналы объяснили, что в противном случае (почемуто) честь и достоинство понтифика пострадают. Выступили первые ораторы, и слово вновь предоставили св. Марку Эфесскому. Тот без обиняков начал речь с обсуждения вопроса о Filioque и потребовал публично зачитать подобранные им лично определения Вселенских Соборов, Отцов и Учителей Церкви, в которых звучала истинная редакция Символа Веры и излагались мысли об исхождении Святого Духа. Возникла длительная дискуссия – Андрей Родосский предложил изложить предварительную точку зрения, а затем, подготовившись как следует, привести доказательства из творений Святых Отцов[1066].

В следующий понедельник, 13 октября, прения были продолжены. Святитель Марк Эфесский без обиняков заявил во всеуслышание, что именно Римская церковь, внесшая в Символ Веры свои поправки, виновна в расколе. Позиция Исидора Московского и Виссариона Никейского была не столь беспощадной, но и они пожелали услышать аргументы на счет Filioque. Довольно долго стороны обсуждали методологию дебатов, в конце концов договорившись о том, что предмет спора будет исследован 16 октября, в пятницу.

В этот день первым взял слово св. Марк Эфесский, зачитавший определения о вере I и III Вселенских Соборов. Вслед за тем был зачитан и тот Символ, который провозгласили Отцы Халкидонского Собора, V и VI Вселенских Соборов. После этого было решено перенести дебаты на промежуточное совещание, которое наметили на 18 октября, а затем – 20 октября.

В этот день главную речь держал Андрей Родосский. Он и не оспаривал тот факт, что буквальная редакия Символа, как она сложилась к IV Вселенскому Собору, не знала Filioque, но доказывал, что это – не прибавление к нему, а лишь последующее разъяснение того догмата, который был заложен в Символ изначально. Греки же, в первую очередь Виссарион Никейский, при помощи аристотелевских силлогизмов и законов формальной логики на заседаниях 1 и 6 ноября убеждали тех в обратном. И едва ли можно сказать, не погрешая против истины, что византийцы в этом вопросе были выше своих оппонентов, чей стиль спора и аргументация выглядели куда более привлекательно и основательно, чем греческие.

Вскоре стало ясно, что при продолжении такой манеры дискуссии объединительный Собор становился невозможным, а его определения (если даже их примут) никогда не будут реципированы Западной церковью. Но ведь Собор созывался не для того, чтобы переспорить латинян, а с целью создать почву для объединения Церквей. Это в старое время, когда власть Византийского императора распространялась на всю Кафолическую Церковь, а Рим, как правило, выступал в качестве защитника истинного вероисповедания, можно было спорить с оппонентами, будучи уверенным, что царский закон и соборный орос сделают свое дело. К сожалению, теперь ситуация была совершенно иной, и приходилось дебатировать не с арианскими епископами, а с самой авторитетной и древней кафедрой Кафолической Церкви. И политическая власть Византийского императора на нее никак не распространялась.

Поэтому необходимо было найти разумный компромисс, и теперь уже императору пришлось приложить множество усилий для того, что приостановить своих архиереев. Он предложил грекам согласиться с предложением латинян и прекратить споры о Filioque, а в последующем диспуте с католиками о догмате постараться переубедить их. В принципе это было разумно: цель достигалась, но мягкими средствами, не отталкивающими латинян от Восточной церкви.

Неожиданно Константинопольский патриарх выступил категорично против этого предложения василевса. Смысл его доводов сводился к следующему: если мы побеждаем латинян в этом вопросе, то зачем сознательно лишаться преимущества? Император продолжал настаивать, и его поддержали Виссарион Никейский и Исидор, митрополит Московский и всея Руси, на деле убедившиеся в том, что стороны спорят о разном. Все же царю Иоанну VIII Палеологу удалось убедить остальных архиереев, и вскоре патриарх оказался в почти полном одиночестве. Было решено оставить споры о Символе Веры и переключиться на обсуждение вероучительного догмата[1067].

Но тут возникло еще одно непредвиденное обстоятельство – папа заявил о необходимости срочного переезда во Флоренцию. Чем был вызван этот шаг, остается только гадать. Некоторые восточные епископы видели в этом тайную интригу Римского епископа, сам Евгений IV объяснял переезд вспыхнувшей в Ферраро эпидемией чумы. А император, объявивший предложение папы, мотивировал это тем, что у понтифика закончились средства. А потому дал свое согласие на перезд во Флоренцию, готовую выделить необходимые средства для продолжения работы Собора.

Однако в действительности, как говорят современники, понтифика не столько пугала чума, сколько некий рыцарь Никколо Пиччинино, который с большой шайкой разбойников бродил вокруг Ферраро и состоял в тайных сношениях с врагом Апостольской кафедры герцогом Милана. Этот дерзкий кондотьер уже захватил Болонью, Имону, Равенну и Форли и угрожал совершенно отрезать папу от остальных его владений. Напротив, Флоренция, находившаяся под опекой дома Медичи, гарантировала безопасность, не говоря уже о покрытии всех финансовых издержек Отцов Собора[1068].

6 января 1439 г. состоялось последнее заседание Вселенского собрания в Ферраро, на котором составили акт о целях переезда – все по правилам ведения Вселенских Соборов, где документировалось каждое соборное событие, после чего переезд начался[1069].

13 января 1439 г. Иоанн VIII Палеолог вступил на улицы Флоренции, с восторгом взиравшей на «императора эллинов». Были даны театральные представления и устроен пир в его честь, а затем василевс отправился во дворец, специально приготовленный для него. Начали прибывать и другие Отцы Собора, включая Виссариона Никейского. Надо сказать, знакомство с Италией и многими видными учеными того времени многое изменили в настроениях митрополита. Как говорят, все свободное время он проводил в компаниях с Амброджо Траверсави, Гуарино, Флавио Биондо, Ауриспой, кардиналом Джузеппе Чезарини и Доменико Капраники. Первоначально их сблизила любовь к античности, но в дальнейшем объединили уже общие идеи и убеждения. Собеседники охотно снабжали митрополита латинскими книгами по вопросам соборных споров, и сближение позиций не замедлило сказаться на последующих событиях. Через три дня во Флоренцию прибыл Константинопольский патриарх Иосиф со всей остальной делегацией, а затем и Римский епископ. 26 февраля 1439 г. в папском дворце Собор продолжил свою работу[1070].

Однако спустя всего несколько заседаний стало ясно, что никакой компромисс становится невозможным. Император мучительно размышлял над тем, каким образом организовать унию, становящуюся все более и более призрачной. Как самый простой способ, он запретил членам византийской делегации дискутировать по спорным вопросам с латинянами, а сам устроил тайные совещания в патриаршей келье с участниками Собора, надеясь найти универсальный способ не поссориться с Римом и не ставить под сомнение восточную практику и догматы[1071].

Первыми помощниками василевса стали Виссарион Никейский, Исидор Московский и его протосинкелл Григорий. С их помощью, проведя предварительную работу, император созвал всех представителей Восточной церкви и открыто заявил, что им всем надлежит сделать выбор. Уния дает надежду Империи на выживание, дебаты – порождают лишь разъединение; нужно выбирать. Сам василевс выбрал унию, а потому запретил высказывать требование к латинянам убрать Filioque из Символа Веры. Всякого, кто ослушается его, император объявил государственным преступником, виновным в отсутствии лояльности к царской власти.

Дословно речь императора выглядела следующим образом: «Я являюсь защитником Церкви. Дело защитника Церкви, которое при других обстоятельствах разделяется на множество, в данном случае состоит из двух вещей: первое – хранить и защищать догматы Церкви и предоставлять свободу тем, кто хочет говорить в их пользу, дабы беспрепятственно способствовать тому, что они избирают сказать, как правое учение, а также высмеивать и удерживать любящих споры и враждебным образом противоречащих. Второе – удерживать и сохранять всех наших в единомыслии, чтобы все были согласны в едином произволении и едином помышлении. В настоящее время это является моим делом как защитника Церкви, поэтому я заранее сказал вам, дабы вы знали, что противоречащий, любящий споры и не подчиняющийся решению большинства найдет со стороны моего царства гнев, насмешки и все остальное, подобающее для его стеснения и смирения, чтобы он не буйствовал, как придется, но знал свою меру и следовал большинству»[1072].

Но высказанное пожелание требовало своего догматического обрамления. Василевс спросил у епископов: можно ли строить унию с латинянами на основе «Послания к Марину» преподобного Максима Исповедника, в котором присутствует мысль, что исхождение от Сына не имеет в виду Его Самого, как причину исхождения Святого Духа, которой остается единственно БогОтец. Виссарион Никейский и Исидор Московский согласились с этим предположением.

Эта «объединительная» идея была подсказана известным латинским богословом Иоанном Рагузским, незадолго перед тем приезжавшим в Константинополь от Базельского собора, который и предложил изложить Символ Веры таким образом, чтобы признать, будто есть лишь один Виновник бытия Святого Духа, не раскрывая далее этого понятия. Большинство греков удовлетворилось его объяснением и согласилось с тем, что Латинская церковь признает только одно Начало и только одного Виновника исхождения Святого Духа.

Обрадованные восточные архиереи готовы были немедленно подписать унию – особенно после того, как Иоанн Рагузский пояснил, что по учению Римокатолической церкви Отец является единственным Виновником и Началом Святого Духа, хотя и Сын имеет от Отца свойство «изводить» Святого Духа, но изводит не от Себя, а от Отца[1073].

Но св. Марк Эфесский был категорично против, настаивая на том, что «греческая» вера истинна, поскольку основана на древнем учении, а не на латинских «новациях»[1074]. Однако василевс уже принял решение.

В скором времени император публично выступил на собрании представителей Восточной церкви, и речь его была полна любви к родине и осознания своей ответственности за судьбу Империи и Церкви. «Мы, святые отцы, – начал он свою речь, – уже прибыли в страну франков. И не я первым начал вести эти переговоры, но вспомните, что мой отец, покойный император, послал блаженнейшего Иоанна в Италию, чтобы начать столь великое дело. Вы все хорошо знаете моего отца, и его исключительный ум, и его деяния. Он не только был лучшим из философов, но также и тончайшим толкователем догматов Церкви. Его собеседником и союзником был патриарх Евфимий, поистине исполненный благодетелями муж, точнейший в богословии. И столь великие и выдающиеся мужи не просто думали об этом деле единения, но и начали его и стремились завершить. Но время было неподходящим. Они оставили дело соединения Церквей нам в наследство, и потому мы все наши силы употребили на это дело. С этим сознанием я и патриарх все вас собрали; и мы вместе прибыли сюда. Но вот время идет, а мы еще ничего не сделали. Не забывайте о нашем общем доме, что он в великой опасности, в кольце нечестия, а если чтото произойдет, то, думаю, страшнее этого трудно будет чтото представить. Утверждаю, что гонения будут гораздо худшими, чем при Диоклетиане и Максимилиане. Поэтому оставим наши прения и споры, найдем какоенибудь средство, как осуществить соединение Церквей, и этим удовольствуемся»[1075].

Патриарх также заявил, что готов подписать унию и согласиться с тем, что Святой Дух исходит также и от Сына. Но при том непременном условии, что Filioque не войдет в греческий Символ Веры, а также что Ватикан не будет требовать внесения изменений в богослужебный устав Восточной церкви. Как и царь, патриарх подтвердил, что уния заключается ради интересов их отечества: «Уния и согласие Церкви, – дословно произнес он, – являются для нас необходимостью и нашим долгом».

После слово вновь взял император, заявивший, что считает этот Собор Вселенским и ничуть не уступающим предыдущим. Он согласился с патриархом, что Символ Веры, богослужение и обряды Восточной церкви должны остаться нерушимыми. И лишь на этих условиях подпишет унию. Часть архиереев во главе с Исидором Московским и Дорофеем Милетенским заявили, что также готовы подписать унию на этих условиях. Другие во главе со св. Марком Эфесским, Антонием Ираклийским, Досифеем Монемвасийским и Софронием Ангиальским решительно возражали. Бульшая же часть так и не пришла для себя к какомуто конкретному решению[1076].

21 марта 1439 г. латиняне и византийцы собрались вместе, но среди восточных архиереев не было св. Марка Эфесского – так приказал царь, думавший о соединении Церквей, а не о продолжении диспута. Но даже отсутствие Святителя не продвинуло дело единения, поскольку теперь на компромисс не желали идти латиняне. Неделя шла за неделей, денежное содержание членам византийской делегации более не выдавалось, и даже телохранители императора были вынуждены продавать оружие, чтобы прокормить себя. Денег не было даже на отъезд, и папа Евгений IV, несколько выйдя за правила приличия и превысив признаваемые за ним Собором полномочия, заявил византийцам, что никто из них не уедет до тех пор, пока не подпишет унии.

Но, словно испугавшись собственной дерзости, тут же направил к императору легатов, которые убедили Иоанна VIII Палеолога в том, что основой соединения могут стать святоотеческие цитаты, приведенные во время спора. А если впоследствии греки пожелают переубедить латинян, то для этого им открыты все возможности. Патриарх Иосиф согласился с таким предложением, и теперь он, василевс и многие восточные епископы собирались вместе, чтобы обсудить последнюю редакцию соединительного ороса, где традиционная латинская формула «Дух исходит от Отца и от Сына» была заменена почти компромиссной «Дух исходит от Отца через Сына».

Замечательно, что патриарх, которого все это время терзала болезнь, в эти дни стал первым защитником императора. Собрав епископов, архиерей произнес тихим голосом: «Единство и мир Церквей совершенно необходим и полезен для нас. Так что и нам нужно использовать некоторую икономию, чтобы это обрести. Ведь если мы сделаем некоторое снисхождение и с его помощью обретем дело, которое будет в великую помощь нам и в устроение и возрастание родины, то, услышав об этом, враги наши испугаются, убоятся и вострепещут и станут услуживать нам и искать нашей дружбы. Мы никак не обесчестим себя, если и сделаем некоторое снисхождение».

Ему возражали, что в делах веры недопустимо снисхождение, на что патриарх Иосиф отвечал: «То, что снисхождение наносит некоторый ущерб, это так. Но если мы посмотрим на выгоду, которую приобретем благодаря снисхождению, то мы не найдем никакого ущерба. Ведь мы пренебрежем лишь малой частью, а остальные части сохраним, а через нехватку обретем великое приобретение, которое будет к великой помощи и пользе нашего народа».

Сам император в это время тяжело заболел и не смог принять участия в совещаниях греческой делегации. В это время он получил от латинян составленный ими «Эктесис» («Изъяснение»), который передал своим епископам для ознакомления. В «Эктесисе» содержалась следующая объединительная формула: «Мы исповедуем, что Дух Святой превечно есть от Отца и Сына, и что Свою сущность и бытие Он имеет вместе от Отца и Сына, и от Обоих превечно исходит, как от одного начала и единого изведения. И поскольку все, что есть Отцово, Сам Отец дал в рождении Своему Единородному Сыну, кроме того, чтобы быть Отцом, то значит и исхождение Духа Святого от Сына Сам Сын превечно имеет от Отца, от Которого Он превечно рожден»[1077].

Многие восточные епископы смутились, и особенно после того, как св. Марк Эфесский вновь взял слово и разгромил предлагаемую редакцию. Опять начались внутренние дебаты в восточном лагере, и императору пришлось напомнить архиереям, что он собрал их не для споров, а для подготовки ответа на латинский проект соборного определения. Наконец, греки составили свой вариант соединительного ороса, но тут уже латиняне отвергли его, задав 12 письменных вопросов и пожелав от византийцев ответа по ним. И опять начались споры, не давшие царю главного – основания для соединения двух Церквей. Святой Марк ни при каких условиях не соглашался на латинские формулировки, утверждая, что в делах веры компромиссы невозможны[1078].

Как следствие, началась обратная реакция: все сторонники унии посчитали, что только изза св. Марка Эфесского не удается договориться с латинянами. Виссарион Никейский открыто обвинил Святителя в нелюбви к отечеству и ригоризме, осыпав его бранными словами; св. Марк в знак протеста покинул зал заседаний.

По сути, это был переломный момент, поскольку в середине апреля 1439 г. Виссарион Никейский произнес на внутреннем собрании восточной делегации свою знаменитую «Догматическую речь», в которой на основе широко цитируемых Восточных и Западных Отцов Церкви приходит к выводу о допустимости Filioque в Символе Веры. Он напрямую указывал, что подозрения греков, будто бы латиняне испортили святоотеческие тексты, лишены всякого смысла – он сам в этом убедился после изучения многих сочинений.

А затем справедливо отмечал, что в текстах греческих Отцов Церкви нет положений, которые бы напрямую опровергали или недопускали эту приставку. Завершая богословскую часть своего выступления, Виссарион заявил: «Не видеть истинности латинского учения – намеренно закрывать глаза от света, губить себя и греческий народ, а также подвергать опасности все христианские страны и народы».

Безусловно, «Догматическая речь» произвела сильнейшее впечатление на греческую делегацию, и многие епископы согласились подписать унию с латинянами. Например, Григорий Схоларий, еще вчера бывший горячим противником унии, сразу после этого стал ее верным глашатаем. Речь весьма высоко оценили и католики. В частности, Амброджо Траверсави писал кардиналу Чезарини: «Возвещаю тебе, отец, радость, общую нам обоим, а лучше сказать всей Церкви. Наш Никейский сегодня в публичном собрании греков в присутствии императора и всех епископов произнес слова веры и хвалы, говоря всем открыто, что святая Римская церковь истинно мыслит в таинствах веры, что прибавка в Символе совершенно правильная и что он хочет эту свою веру, это устное исповедание изложить письменно»[1079].

Большинство восточных епископов, убежденных их словами и приведенными святоотеческими цитатами, громко воскликнули анафему тем, кто не желает соединения Церквей. Радостный император сообщил об этом понтифику, и ими было решено подписать соборную формулу, отредактированную греками.

Но в этот момент Евгений IV проявил непростительную политическую близорукость и тщеславие, решив «выжать» из ситуации максимально возможное. Взору изумленных византийцев открылся новый проект униальной грамоты, в котором субботний пост, опресноки признавались обязательными для Восточной церкви, а привычная грекам «эпиклеза» (призывание) Святого Духа во время Литургии исключалась. Это было просто неприлично – добиться от императора множества компромиссов, а в последний момент потребовать больше того, что обсуждалось ранее[1080].

Вновь подключили к внезапно открывшемуся диспуту св. Марка Эфесского, и тот написал письменный трактат в защиту восточной литургической практики. Опять потянулись унылые дни, полные споров, зависти, криков и интриг. Император, совершенно разуверившийся в способности Отцов Собора найти компромисс, вынужден был настоять на немедленном принятии латинской формулы. Ее дали подписать патриарху Иосифу, но тот, так и не поставив своей подписи, скончался 10 июня 1439 г. Теперь вся ответственность за содержание соборных решений легла на плечи василевса.

Сложность момента хорошо иллюстрирует следующая история. Когда патриарх был найден мертвым в своей комнате, греческие епископы неожиданно для себя обнаружили рядом с его телом краткую грамоту, своего рода духовное завещание почившего архиерея. В ней патриарх открыто написал, что исповедует ту веру, которую излагает Ветхий Рим, признает «Святого Отца Отцев, Высшего Понтифика и Представителя Господа нашего Иисуса Христа, Римского папу», а также «чистилище». Документ был подписан 9 июня 1439 г., т.е. днем смерти Иосифа. Правда, у греческой делегации сразу же возникли сомнения в подлинности этого завещания, и его понемногу «оттерли» в сторону. Но, безусловно, император не мог не считаться с тем фактом, что покойный патриарх, если не будет документально доказано обратное, уже высказал свое авторитетное мнение по предмету соборных споров[1081].

Не желая полностью принимать латинскую редакцию, он тем не менее видел, что запас прочности его делегации уже близок к нулю. Денег не было, папа откровенно не выплачивал восточным епископам содержания, уезжать было невозможно без соединительной формулы, а Виссарион Никейский и Исидор Московский ежедневно стояли за плечами василевса, убеждая царя в истинности латинских формулировок.

Когда Евгений IV, почувствовавший момент перелома, сообщил Иоанну VIII Палеологу, какие военные средства готов выделить для помощи Византии, все сомнения царя исчезли. Он дал согласие на подписание унии в латинской редакции. Помимо этого, понтифик обещал обязать всех западных паломников в Иерусалиме посещать Константинополь – прекрасный источник дохода для государственной казны. Святитель Марк сидел молча, никак не комментируя события[1082].

13 июня император вновь собрал у себя епископов для обсуждения пунктов, предложенных латинянами, но опять единой позиции сформировать не удалось. А потому уже на следующий день он вместе с братом Димитрием явился к Евгению IV и завил, что уния невозможна. В ответ папа направил грекам «Chartula», которую по его поручению должны были прокомментировать Иоанн Рагузский и будущий Великий инквизитор Испании Томас Торквемада (1420—1498). Содержание, однако, этого документа и тон были настолько безапелляционными, что все греки, включая императора, почувствовали себя оскорбленными и решительно не захотели его подписывать. Особенно поразило всех то, что в понимании латинян император не имел никаких прерогатив по созыву Вселенских Соборов, эти полномочия признавались лишь за Римским епископом. Таким образом, василевс полностью исключался из церковного управления, что совершенно упраздняло старые «симфонические» традиции Византии[1083].

Тем не менее не все было потеряно. Подготовили еще один проект соборного определения, где хотя папа и был признан «наивысшим архиереем и властителем, представителем и викарием Христа, пастырем и учителем всех христиан», но тут же оговаривалось, что его власть не должна нарушать прерогативы и права восточных патриархов. Остальные вопросы также имели вполне компромиссный вид.

Однако в заключительном виде текст документа включал в себя главное, чего добивались латиняне: Filioque и главенство папы в Кафолической Церкви. В частности, в соборном оросе говорится: «Святая Апостольская кафедра и Римский архиерей есть преемник блаженного Петра, главы апостолов, и есть истинный местоблюститель Христов и всей Церкви глава и всех христиан отец и учитель. И ему во блаженном Петре передана Господом Иисусом Христом полная власть пастырствовать и направлять и окормлять Вселенскую Церковь».

Как видим, властные полномочия папы оказались расширенными в сравнении с первоначальным проектом акта. Зато в документе говорилось о возобновлении старого порядка, переданного в канонах, «прочих достопочтенных патриархов»: чтобы Константинопольский был признан вторым после Рима, Александрийский – третьим, Антиохийский – четвертым, Иерусалимский – пятым при сохранении всех их прав и привилегий[1084]. Греки категорично потребовали записать, что папа не вправе созывать Вселенские Соборы без императора, а также допустили его суд над Константинопольским патриархом лишь при условии, что понтифик прибудет для этого в столицу Византии[1085].

В виде компромисса латиняне опустили «чистилище», заявив лишь об «очистительных страданиях», согласились с тем, что квасной хлеб и опресноки одинаково допустимы, лишь бы пеклись из пшеницы[1086].

И вновь неожиданно для византийцев в последнюю минуту папа едва не сорвал унию. Когда дело дошло до утверждения соборных актов, латиняне потребовали поставить имя понтифика раньше императора. Царь напомнил, что созыв Вселенского Собора всегда являлся прерогативой Римских императоров, но папские легаты возражали, что это – первый Собор из всех Вселенских, на котором апостолик присутствовал лично. А потому, дескать, его имя должно быть впереди.

Палеолог заметил, что хотя, конечно, деньги на «командировку» в Италию византийцам дал папа, но без царского разрешения или приказа ни один восточный патриарх и епископ никогда не прибыл бы сюда. Увы, папа оставался непреклонным, и императору пришлось уступить. Трудно не заметить, что за счет таких небольших, но крайне обидных для византийского сознания «побед» Римский престол убивал существо примирительного процесса, раздувая огонь из искры[1087].

Когда дело дошло до подписания соборного акта, выяснилось, что несколько греческих архиереев тайно покинули Флоренцию, а св. Марк Эфесский заявил: «Подписывать не буду, что бы мне за это ни было!» Но 6 июля 1439 г. понтифик и 40 латинских прелатов подписали акт. С греческой стороны его подписал император и 18 архиереев (из 27), а так же монахи Афонской Лавры и Ватопедского монастыря. Не подписали документ св. Марк Эфесский, Исаия Ставропольский, монах Георгий, представлявший Грузинскую церковь, и Дионисий Сардский. Виссарион Никейский подписался дважды – за себя и своего учителя Мануила Хрисокока; всего 33 подписи[1088].

Документ был представлен папе, которого крайне разочаровало отсутствие подписи св. Марка Эфесского. Он даже потребовал от василевса наказать Святителя, но тот в ответ заметил, что не дело папы судить восточных архиереев, у которых есть император.

Уния была заключена, и оценка ее не так однозначна, как это зачастую пытаются представить. Учтем несколько важных обстоятельств. Никоим образом унию нельзя считать капитуляцией византийцев перед латинянами. С точки зрения церковных полномочий права папы, задокументированные на Соборе, в действительности выглядят не столь внушительно. Хотя понтифик и признан главой Кафолической Церкви, но император назван «его сыном», что свидетельствует о сохранении традиционных полномочий Римского царя в Восточной церкви и значительно микширует главенство понтифика[1089].

Большое значение имеют также и некоторые другие обстоятельства. Хотя римская богослужебная практика уже считалась не просто «образцовой», а единственно возможной, латиняне согласились признать равнозначной ей и греческую. Отказ от определения «чистилища» в том виде, как его исповедовала Римская церковь, также являлся немалой уступкой грекам. С точки зрения канонического права признание второго места Константинопольского патриарха вслед за Римом явилось большой победой Восточной церкви и ставило окончательную точку на споре о II Вселенском Соборе и 28м правиле Халкидона. Вслед за чем автоматически отзывались все анафематствования, наложенные в свое время латинянами на греков изза «воровства чести».

Формулировка относительно исхождения Святого Духа от Сына также была дана в максимально осторожных выражениях: «Мы объявляем, что выражения Учителей и Отцов, утверждающих, что Дух Святой происходит от Отца через Сына, надлежит понимать в том смысле, что Сын также является Виновником, как говорят греки, и что Он – Начало существования Духа Святого, именно в том же смысле, как и Отец, как говорят латиняне. И поскольку все, что имеет Отец, Сам Отец дал Своему Единородному Сыну, кроме свойства быть Отцом, то и самое свойство, что Дух Святой происходит от Сына, Сын присносущно имеет от Отца, от Которого также присносущно рожден».

Компромиссный характер унии проявился и в следующем интересном моменте: когда папа Евгений IV предложил императору своего кандидата на вдовствующую Константинопольскую кафедру, царь резко возразил, что выбор столичного патриарха не входит в компетенцию понтифика[1090].

Поэтому справедливо суждение, что ФеррароФлорентийский собор был в значительной степени результатом двустороннего компромисса, к которому так стремился император Иоанн VIII Палеолог. И если бы не последующие трагические события, а также непоследовательность Рима в деле реализации унии, ее судьба могла быть гораздо перспективнее[1091].

Но в то же время уния являла образец компромисса не вполне адекватного: очевидно, византийцы оказались куда уступчивее, чем латиняне. Понятно, что в условиях еще не прекратившегося «Великого раскола» Западной церкви папа Евгений IV очень желал закрепить в догматах настоящего, как ему казалось, Вселенского Собора, свое главенство. В глазах всего Запада подписи восточных епископов и Византийского императора под этим каноном казались гораздо внушительнее, чем просто латинских архиереев. Но следует помнить, что догмат о папской власти в таких широких пределах, как он был сформулирован в ФеррароФлорентийском оросе, не был еще утвержден даже в самой Западной церкви[1092].

5 июля 1439 г. Собор, наконец, завершил свою работу, и все греческие епископы постепенно разъехались. Многие так и не получили обещанного содержания от папы. Василевс в этом отношении был куда благороднее. В благодарность за оказанные ему услуги и радушный прием император пожаловал Флоренции права и привилегии по продаже шерстяных изделий и тканей в своем государстве. Кроме того, в Константинополе флорентинцам была безвозмездно передана церковь св. Петра и церковный дом. С тех пор в византийской столице возникла самостоятельная флорентийская колония, имевшая прямые связи с родиной и организовавшая морское сообщение Константинополь—Флоренция[1093].

Под конец произошла еще одна интересная история. Понтифик попросил императора, чтобы св. Марк Эфесский предстал пред ним, и тот дал свое согласие. В назначенный день и час Святитель прибыл во дворец к папе и нашел того в неофициальной обстановке в окружении нескольких кардиналов и епископов. Видя их всех сидящими, св. Марк вслух высказал свое недоумение относительно того, как следует в таком случае приветствовать апостолика. Не стоять же ему в одиночестве?! А затем, сославшись на мучавшие его болезни (подагру и больные почки), присел рядом. Папа завязал с ним длительный разговор, в ходе которого св. Марк дал обстоятельные ответы на все вопросы понтифика. Расстались они довольно миролюбиво, хотя каждый остался при своем мнении относительно предмета богословских дебатов[1094].

26 августа 1439 г. император вместе со св. Марком Эфесским отбыл на родину через Венецию. 1 февраля 1440 г. они были в Константинополе, где василевса ждало страшное известие – скончалась его супруга, императрица Мария, о чем царю заранее не сообщили[1095].

Делегацию встречали толпы константинопольцев, жадно вопрошавших о результатах Собора. Некоторые предварительные слухи уже просочились в византийскую столицу и лишь усилили любопытство и тревогу. Когда архиереи стали спускаться с корабля, их засыпали вопросами. В волнении и отчаянии они отвечали: «Мы продали нашу веру, променяли благочестие на нечестие, предали чистую Жертву и стали опресночниками». Их недоуменно спрашивали: «Почему?» В ответ неслось нестройное: «Мы боялись франков». «Они пытали вас? Угрожали?» – «Нет! И пусть будет отсечена моя десница, которая подписала, и вырван мой язык, который исповедал». Народ разочарованно расходился по домам.

Прошло три месяца. Сраженный горем по покойной супруге, император не обращал внимания на то, что имя папы попрежнему не произносится на Литургии, а акты ФеррароФлорентийского собора нигде не упоминаются. Более того, некоторые священникиортодоксы позволили себе не поминать на Литургии самого василевса – настоящий скандал! Но царь не желал их наказывать, думая больше о мире и порядке в Восточной церкви, чем о карах непослушным. Нужно было выбирать нового Константинопольского архиерея, и он предложил кафедру св. Марку Эфесскому; тот категорично отказался. Другие кандидаты, названные царем, также не пожелали становиться патриархами, поскольку не приняли унию. Наконец, 4 мая 1440 г. решением василевса Константинопольским архиереем назначили Митрофана (1440—1443), митрополита Кизического.

Первоначально казалось, что теперь вопрос о реципировании ФеррароФлорентийской унии будет решен безболезненно. Даже то обстоятельство, что Виссарион Никейский и Исидор Московский вскоре перешли в лоно Римокатолической церкви и приняли сан кардиналов, первоначально не произвело большого фурора на Востоке. И сам Виссарион не считал свой поступок предательством Восточной церкви. Встретив враждебность по отношению к себе после приезда из Флоренции, он посчитал, что в Италии принесет пользы своей родине гораздо больше, чем в Константинополе[1096].

Надо сказать, что новый «Вселенский архиерей» вел себя двояко. На патриарших литургиях поминалось имя Римского епископа в присутствии множества людей, хотя Символ Веры читался без Filioque. Митрофан публично заявлял византийцам: «Вы должны знать, что мы, как и прежде, держимся всех церковных обычаев нашей святой веры»[1097].

Однако вскоре ортодоксальная оппозиция заявила о себе в полный голос. Святой Марк Эфесский разослал по всем епархиям свое «Окружное послание», в котором жестко критиковал латинские догматы и сам соборный орос. Очень важно, что император и теперь не позволил организовать никаких гонений на противников унии. Святой Марк Эфесский свободно рассылал свои послания и громил латинян. А все попытки папы пресечь эту деятельность результата не принесли.

Деятельность ортодоксов была далеко не безрезультативной: несчастного Митрофана не признавали в столице, не подходили под благословение, отказывались сослужить ему и т.п. Василевс просил сопротивляющихся епископов и великого хартофилакса Михаила Вальсамона хотя бы поминать папу на Литургии, но те отвечали категоричным отказом; уния трещала по всем швам[1098].

В этом же году состоялся Собор в Иерусалиме, на котором присутствовали представители всех остальных патриарших кафедр, кроме, разумеется, столичной. Он низложил Константинопольского патриарха Митрофана, отверг унию и обратился к императору с посланием, в котором отцы Собора просили (требовали?) прекратить церковное общение с латинянами. Попутно они угрожали василевсу малым отлучением от Церкви. Это была неслыханная дерзость и по отношению к царю, и к «Вселенскому» патриарху Митрофану. Объяснимая только тем, что восточные патриархи не находились более во власти Византийского царя и, пребывая под защитой турок, могли позволить себе такие выходки.

В ответ василевс потребовал от епископов, находящихся в столице, анафематствовать Иерусалимский собор, но те отмалчивались или убегали из Константинополя. На этом ресурс возможностей императора иссяк. Он мог давить сколь угодно долго на своих архиереев, но его власть практически не распространялась на славянских архипастырей, в первую очередь русских, сербских и болгарских, категорично отрицательно настроенных по отношению к унии. По самым скромным подсчетам, в этом случае 16 из 67 митрополичьих кафедр, принадлежащих Константинопольской церкви, немедленно ушли бы в раскол[1099].

Конечно, Константинопольский патриарх был сломлен морально и физически. Несчастный Митрофан умер от горя и стыда в 1443 г., а на вдовствующую кафедру был назначен Григорий Маммас (1443—1450), главный интриган против св. Марка Эфесского в Ферраро. Папа Евгений IV вскоре узнал о том, что греки отвергли унию, и прислал в Константинополь своих легатов. Как подсчитали, в период с августа 1444 г. по ноябрь 1445 г. в Константинополе прошло 15 богословских диспутов с участием латинян и византийских архиереев. Основными диспутантами от латинян был епископ Бартоломео Лапаччи, от греков – Георгий Схоларий, который резко изменил свою позицию под влиянием св. Марка Эфесского и стал убежденным антиуниатом. Но даже смерть св. Марка Эфесского летом 1445 г. не изменила позиции, стороны никак не могли прийти к общему мнению по догматическим расхождениям[1100].

Как говорят, сам император Иоанн VIII Палеолог перед смертью отказался от унии, о чем сохранились свидетельства самого св. Марка Эфесского. В своем послании некоему монаху Феофану Святитель писал: «Знай, что это лжеединение уже успело благодатью и силой Божьей разрушиться, а латинский догмат, вместо того чтобы подтвердиться этим ложным Собором, о чем всегда они старались, еще более ниспровергнут и обличен, и заклеймен, как хульный и нечестивый. А те, которые его утвердили, не смеют даже рта раскрыть в его защиту. И император, понимая это, никакого своего слова не говорит. Он открыто кается в содеянном и перекладывает вину на тех, которые, договорившись, подписали определение»[1101].

Хотя многие восточные архиереи желали созвать новый Вселенский Собор, ничего из этого не получалось. Денег на Собор не было, а дебатировать с легатами мало кому хотелось. Уния постепенно умирала, а с ней и последние надежды на спасение Византии.

XI. Император святой Константин XI Палеолог (1448—1453)

Глава 1. Последний царь великой Римской империи

Император Иоанн VIII Палеолог ненадолго пережил свою возлюбленную супругу и умер бездетным – обстоятельство, осложнившее отношения между его братьями. К тому времени их оставалось трое: Фома (1409—1465), Димитрий (1407—1470) и св. Константин (1405—1453). Димитрий отличался нервным и вспыльчивым характером, был очень честолюбив и непостоянен. Еще в 1442 г. он поднял мятеж против своего царственного брата под знаменем ортодоксии, но был разбит. После чего получил в надел Селимврию, где и проживал последние годы. Фома отличался большей терпимостью и порядочностью, но имел слабый характер. Женатый на наследнице последнего франкского герцога Ахайи Катерине Заккарии, он получил в управление апанаж из земель, принадлежавших этой знатной семье, имевшей генуэзские корни. Фома почти не играл никакой политической роли и являлся первым другом и верным сторонником своего брата св. Константина.

Наконец, третий брат, св. Константин Палеолог, родился 8 февраля 1405 г., и еще молодым человеком получил в надел Селимврию. На момент смерти царя Иоанна VIII ему исполнилось 43 года. Это был высокий, стройный и не лишенный красоты мужчина со строгими и правильными чертами лица. В отличие от своего царственного брата св. Константин не проявлял особого интереса к науке и богословию, хотя имел прекрасное образование, полученное еще в детстве и юности. Великодушный и терпеливый, человек чести, он был цельным и крайнее щепетильным при выборе средств в достижении целей. Красноречивый и умный, коммуникабельный и открытый, св. Константин был быстр в решениях и обладал незаурядными аналитическими способностями.

Следует сказать, что принять на себя царство в минуты, когда гибель Византии всем казалась неминуемой, явилось непростым решением. У св. Константина XI неоднократно возникали возможности покинуть отечество и поселиться на Западе, проживая дни в достатке и спокойствии. Но наш герой был храбр и отважен и не мыслил жизни без родины[1102].

О нем говорили, что св. Константин умеет вызывать восхищение собой и почти абсолютное доверие. Один итальянец отозвал о нем, еще юноше, как человеке «благочестивом и возвышенного ума»[1103]. Неудивительно, что именно он оставался во главе Византийской империи, когда Иоанн VIII находился в Италии на ФеррароФлорентийском соборе. И уже тогда старший из братьев снискал уважение как хороший администратор и умелый полководец[1104].

Еще в марте 1428 г. св. Константин женился на Магдалене (? – 1429), племяннице царя Эпира Карла I Токко (1411—1429), усыновившего ее в детстве и владевшего землями в Западной Греции. После замужества девушка сменила имя на «Феодору», как более подобающее супруге Византийского принца. И хотя она вскоре скончалась, св. Константин сумел сохранить за собой земли, переданные ей по наследству. В 1441 г. он вступил во второй брак – на этот раз с Катериной, дочерью правителя острова Лесбос Дорино Гаттилузи (1428—1450), генуэзца. К сожалению, через год его вторая супруга также скончалась, и вновь встал вопрос о женитьбе. Св. Константин сделал несколько попыток посватать латинских «дам света» и принцесс Трапезунда, но получал неизменный отказ – Византийская империя была к тому времени настолько слаба, что никто не хотел выдавать свою дочь за «политического покойника».

Обладая смелым и решительным характером, св. Константин не желал мириться с фактом исчезновения Византии и решил постепенно восстановить имперские владения, начав с Греции. После ряда удачных военных операций и дипломатических компромиссов он сумел с братом Феодором отвоевать почти весь Пелопонесс, став деспотом Мистры. В 1444 г. св. Константин предпринял ряд походов для освобождения Беотии и Аттики, но после нескольких удачных сражений в 1446 г. потерпел поражение от войск султана Мурада II, которого призвал на помощь Афинский герцог Неррио II (1435—1451). Тем не менее св. Константину удалось победить герцога и обязать того признать свою вассальную зависимость от Византии. Затем он двинулся на Север, призывая местных греков подняться за свою свободу, возбудил благородные чувства у фессалийских валахов и албанцев и занял Цейтун, Лидорику и многие другие местности.

Летом 1444 г. султан был вынужден заключить со св. Константином договор, согласно которому Византийскому принцу отошли Сербия, Герцеговина и Валахия. Этот громкий успех мог иметь большие последствия, но вскоре Крестовый поход, оказавший такое серьезное влияние на расстановку сил, закончился для христиан страшным поражением – об этом писалось ранее[1105].

Помимо неудач латинян успехам св. Константина Палеолога сильно препятствовали постоянные размолвки с братом Димитрием. Однажды едва не дошло до открытого столкновения, но императора Иоанн VIII сумел примирить братьев, вызвал св. Константина в Константинополь, а Димитрию отдав Селимврию.

В день смерти императора Иоанна VIII св. Константин находился в Мистре, Фома – в Константинополе, а Димитрий – в Селимврии. Димитрий и св. Константин одновременно предъявили права на власть, но все решили два обстоятельства: Фома Палеолог, ставший на сторону св. Константина, и бывшая императрица, ныне монахиня св. Ипомония, к которой по сложившейся правовой традиции перешли права на царство. И она без раздумий передала власть старшему сыну св. Константину. Общественное мнение поддержало ее. Димитрий не стал упорствовать и признал власть старшего брата, а султан Мурад II, к которому было отправлено специальное посольство, благосклонно разрешил св. Константину принять власть. Два высших имперских сановника – Алексей Ласкарис Филантропин и Мануил Палеолог

Иагрос отправились в Мистру, где 6 января 1449 г. местный митрополит короновал св. Константина XI Палеолога царским венцом.

Это был единственный случай, когда коронация совершилась не Константинопольским патриархом, а местным архиереем, к тому же не в столице, а на периферии. Объяснение заключается в том, что «Вселенский патриарх» Георгий Маммас подвергся бойкоту со стороны большинства священства столицы, да и обстоятельства вынуждали провести венчание на царство в максимально короткие сроки, дабы Димитрий не соблазнился на новое волнение. Оскудение казны было таково, что у императора не хватило средств для проезда в Константинополь. Пришлось сквозь стыд просить каталонцев и на их судне добираться в столицу[1106].

Видимо, св. Константин XI был давно известен своими добродетелями, поскольку его въезд в «Новый Рим» 12 марта 1449 г. был встречен радостными криками константинопольцев. В торжественной обстановке оба брата царя Димитрий и Фома присягнули ему на верность и были назначены деспотами Мореи, куда тотчас и убыли. После этого св. Константин XI мог считаться полновластным императором Византии[1107].

Надо сказать, василевса откровенно беспокоило существенное отклонение от древней традиции венчания на царство. Но едва ли св. Константин XI желал повторять этот сакральный обряд: его склонность к унии с Римом никогда не являлась тайной, но патриарх Георгий Маммас, убежденный униат, в таком случае непременно потребовал бы от царя латинской редакции Символа Веры в письменном виде, чего василевс делать никак не хотел. Едва ли могут быть сомнения в том, что такой поворот вызвал бы крайне негативную реакцию константинопольцев. Поэтому св. Константин XI удовлетворился «полутрадицией», если можно так выразиться. Не случайно его враги из лагеря ортодоксов впоследствии говорили, что в Константинополе нет ни законного императора, ни легитимного патриарха[1108].

В отличие от своего покойного братаимператора св. Константин XI вовсе не считал дело Империи безнадежно проигранным. А потому деятельно взялся за разрешение двух самых насущных проблем – спасения Византии и преодоления церковного раскола, обусловленного разной оценкой ФеррароФлорентийской унии. Чтобы не вызывать кривотолков, василевс разумно начал формировать правительство из представителей обеих партий. Иоанн Кантакузен, близкий друг и товарищ царя, активный сторонник унии, был назначен стратопедархом. Адмирал флота мегадука Лука Нотарас, мягкий антиуниат, стал первым министром двора. Великий логофет Метохит, протостратор Димитрий Кантакузен и Георгий Франдзис целиком полагались на решение василевса, будучи готовыми поддержать его позицию.

Недовольным остался только Константинопольский патриарх Георгий Маммас, посчитавший, что император недостаточно активно поддерживает его. Терзаемый честолюбием и обидой, он покинул столицу и в августе 1451 г. отправился в Рим, где нашел убежище у папы Николая V (1447—1455). Там он начал широкую контрпропаганду, заявляя, что в действительности император является категоричным противником унии – явная ложь[1109].

Тем временем произошло событие, резко изменившее ход истории и предопределившее грядущую катастрофу – 2 февраля 1451 г. от инсульта скончался Османский султан Мурад II. Новым правителем турок стал его сын 19летний Мехмед II, родившийся 30 марта 1432 г. Детство Мехмеда II было безрадостным. Он родился от простой наложницытурчанки, и отец мало обращал внимания на младшего сына. Впрочем, по другой версии, его мать была рабыней с Запада, возможно, сербиянкой или македонянкой. В любом случае, как утверждают, она являлась христианкой[1110].

Отец откровенно не любил сына, но в 11 лет Мехмед внезапно для себя и окружающих стал наследником престола – оба его старших брата умерли. Мурад II призвал Мехмеда во дворец и, обнаружив, что мальчик совершенно необразован, нехотя приказал нанять для него лучших учителей. В результате Мехмед получил прекрасное образование, изучил греческую и турецкую литературу, овладел греческим, арабским, латинским, персидским и древнееврейским языками и стал настоящим фанатиком Ислама. Хотя отец попрежнему недолюбливал сына, в последние годы их часто видели вместе: Мурад II явственно передавал бразды правления Османской империей Мехмеду II.

Надо сказать, первоначально очень немногие поняли, какую опасность представляет собой этот царственный юноша. Мусульманин до мозга костей, ненавидевший всех христиан, честолюбивый и безжалостный, этакий «европейски образованный азиат», Мехмед II не знал никаких нравственных преград для достижения поставленных целей. Правда, вдову отца, сербскую царевну Мару, он отпустил на родину, наделив богатыми подарками. Невысокого роста, красивой наружности и крепкого телосложения, с пронзительным взглядом, тонкими бровями и носом, он производил сильное впечатление на собеседников.

Пожалуй, единственной пагубной чертой Мехмеда II являлось пьянство, он был прирожденным алкоголиком. Чрезвычайно закрытый и недоверчивый, султан Мехмед II никогда не позволял никому приникнуть в свои мысли. Этот человек был способен на многое, но это понял, наверное, в тот момент только император св. Константин XI[1111].

Еще с юных лет Мехмед увлекся историческими образами завоевателей мира. Особенно привлекательным казался ему Александр Македонский, который по странному стечению обстоятельств в персидском и турецком эпосах превратился в героямусульманина. И Мехмед в душе идентифицировал себя с Александром Македонским, лелея мечту стать героем, воителемгази, обязанным по воле Аллаха завоевать весь мир. Только если Александр Македонский шел с Запада на Восток, то Мехмед должен был совершить свой путь с Востока на Запад. На средоточии его мечты лежал Константинополь – ключ к дальнейшим завоеваниям и живое напоминание о том, что кроме самого Мехмеда есть на свете и другая сила, с которой следует считаться. Сила пусть и не военная, но культурная, древняя, по сравнению с которой все и вся оказываются в лучшем случае на втором месте. А вторым Мехмед II быть не желал[1112].

Почти все европейские правители и правительства не восприняли всерьез юного Мехмеда II. Трапезундский император Иоанн IV (1447—1458) был откровенно счастлив, узнав о смерти Мурада II. Европейские послы при султанском дворе наперебой рассказывали друг другу, насколько неуверенно вел себя новый Османский владыка в период временной добровольной отставки отца до битвы при Варне. И, казалось, действительность оправдывала их ожидания.

Все лето Мехмед II принимал послов, демонстрируя невиданное миролюбие. Венецианцам он даровал мирный договор, венграм подарил 3 года перемирия, рыцарей Родоса, господаря Валахии, властителя Лесбоса и правителя Хиоса заверил в своей доброй воле. Даже послам императора св. Константина XI султан заявил, что никогда не посягнет на Константинополь и территориальную целостность Византийской империи и пообещал отдать 3 тысячи монет из дохода некоторых греческих городов Нижней Струмы. Знаменитая Афонская гора получила такие же уверения в неприкосновенности и сохранении монашеской автономии. Западная Европа, не забывшая еще позора Никополя и Варны, старательно уверила себя, что новый султан – хранитель мира, а потому волноваться не стоит.

Но Византийский царь не дал себя обмануть. Император полагал, что в душе покойный султан Мурад II был миролюбивым и спокойным человеком. «Он всегда соблюдал договоры с христианами, скрепленные священной клятвой. Гнев его был краток и скоро проходил. Он отвратился от войны и предпочел мир, и по этой причине Отец мира послал ему в награду мирную кончину, и жизнь его не прервал удар меча»[1113].

Иным человеком был его сын. Василевс быстро понял, что творится в душе Мехмеда II. Под маской миролюбия он обнаружил жадное стремление юного султана подчинить себе весь мир и предпринял первые предупредительные шаги. Уже летом 1451 г. царь направил в Европу своего посла Андроника Вриенния Леонтариса с поручением завербовать в византийскую армию знаменитых критских лучников. Затем посол отправился в Рим к папе Николаю V. Святой Константин XI предоставил папе выписку из постановления собрания восточных архиереев, где выражались сомнения в возможности исполнения униальных обязательств. Ввиду крайнего нежелания византийцев присоединяться к ФеррароФлорентийскому оросу, клирики предлагали созвать еще один Вселенский Собор, но уже в Константинополе. Таким способом император загодя рассчитывал завоевать доверие и расположение нового понтифика, чтобы следующим шагом попросить его о военной помощи Византии.

Возможно, при иных обстоятельствах просьба могла бы быть рассмотрена более благосклонно. Но в Риме как раз пребывал Георгий Маммас, уехавший из Константинополя в августе 1451 г. Его рассказы о «лживом» василевсе убедили папу только в том, что Византийское правительство сознательно обманывает Римскую курию и не исполняет свои обязательства. Он ответил императору в том духе, что тому следует предпринять более жесткие меры к «схизматикам», отрицавшим ФеррароФлорентийский собор и присылать их в Рим на перевоспитание.

«Если Вы с Вашими знатными людьми и народом Константинополя, – заканчивал апостолик свое письмо, – примете акт об унии, то найдете в нашем лице и лице наших досточтимых братьев, кардиналов святой Римской церкви, тех, кто всегда будет поддерживать вашу честь и вашу Империю. Но если Вы и Ваш народ откажетесь принять этот акт, вы принудите нас прибегнуть к таким мерам, какие мы сочтем необходимыми для вашего спасения и сохранения вашей чести».

Это был удивительный по своей бестактности и политической близорукости ультиматум, ставящий точку на всех возможных компромиссах. Не случайно такой взвешенный и вдумчивый человек, как первый министр Лука Нотарос, в сердцах сказал, что предпочитает турецкий тюрбан кардинальской шапке[1114].

Были сделаны попытки напрямую обратиться к европейским дворам, но безуспешно. Германский император Фридрих III Габсбург (1452—1493) думал только о своей коронации, Англия и Франция толькотолько отходили от опустошительной Столетней войны. Неаполитанский король Альфонс V Арагонский (1416—1458) заявил о своем желании выступить в поход против неверных, но при этом открыто заявлял, что сделает это в обмен на достоинство императора Константинополя. Трапезундская империя едва сдерживала свои границы от постоянных набегов османов. Венеция и Генуя не собирались воевать с Мехмедом II. Круг замкнулся…

В это время сановник императора, деятельный Георгий Сфрандзи (1401—1478), придумал блестящий ход, едва не позволивший обеспечить мир с османами. Он предложил императору жениться на вдове покойного султана Мурада II сербиянке Маре, еще привлекательной и очень богатой женщине, обладавшей громадным авторитетом у турок и имевшей широкие связи и влияние при султанском дворце. Святой Константин XI долго сомневался, спрашивал мнение друзей и сановников, а потом дал свое согласие, хотя и без особой охоты. Но султанша сама ответила отказом, уведомив, что после смерти мужа решила вести благочестивую жизнь и дала обет никогда не выходить замуж[1115]. Императору пришлось остаться холостяком до конца своих дней. Наследника у него также не было.

Мирные дни завершились очень быстро. Уже осенью 1451 г. Мехмед II наглядно показал Караманскому эмиру Ибрагимбею (1424—1463), что не является «мальчиком для битья». Тот по наивности решил поднять мятеж против нового султана и привлек к заговору правителей недавно завоеванных турками эмиратов Айдына, Гермияна и Ментеше. Сообща они отправили Мехмеду II требование вернуть им их земли, а в это же время вторглись на земли Османской империи. Однако тот быстро подавил мятеж, а попутно без лишних слов прекратил брожения в полках янычаров, недовольных правлением «мальчишки». После чего без тени смущения или скорби приказал умертвить последнего сына своего покойного отца – малолетнего Ахмеда.

Европейски образованный деспот и хладнокровный убийца, садист и бисексуал, никогда не прощавший обиды, но в то же время благочестивый мусульманин, Мехмед II не позволял допустить даже тени опасности для своей власти. Именно при нем был издан закон о престолонаследии следующего содержания. «Кто бы из моих братьев ни наследовал трон, ему надлежит убить своих братьев в интересах порядка в мире. Большинство юристов одобрило эту процедуру. Действовать следует соответственно». Кстати сказать, этот закон, исполнявшийся безукоризненно, достиг своего апогея в конце XVI века, когда из султанского дворца вынесли 19 гробов (!) с телами убитых царевичей, братьев Мехмеда III (1595—1603)[1116].

Узнав о начале мятежа и полагая, будто Мехмед II справится с ним нескоро, император св. Константин XI ошибочно решил чутьчуть улучшить положение своей Империи, выторговав у султана в трудную для него минуту некоторые поблажки. Византийские послы явились к Мехмеду II, когда тот был в Малой Азии, и напомнили, что, вопервых, об обещанных 3 тысячах монет, которых никто Византии еще не передал. А, вовторых, обронили фразу, что в Константинополе проживает потенциальный наследник престола принц Орхан, сын покойного султана Сулеймана. Более чем прозрачный намек! В ответ султан только холодно заметил, что подумает над этим предложением позднее. Но для себя сделал окончательный вывод и воспринял визит византийских послов как повод для расторжения мирного договора[1117].

Покончив с азиатскими мятежниками, Мехмед II направился с войском в Адрианополь, свою столицу, но решил прибыть туда не морским путем, а сушей. Нимало не озадачиваясь тем, что европейское побережье Босфора принадлежало Византии, он высадился именно там, даже не подумав принести объяснения или извинения. А вернувшись в Адрианополь, первым делом выслал всех греков из городов Нижней Струмы с конфискацией всего их имущества. Зимой 1451 г. султан своим приказом потребовал от правителей провинций собрать к весне 1 тысячу самых искусных строителей и необходимое количество чернорабочих. А с окончанием зимы его топографы и рабочие начали строительство крепости в самой узкой части Босфора, разобрав на строительный камень расположенные поблизости христианские храмы и монастыри.

Откровенные действия султана вызвали вполне объяснимую тревогу в Константинополе, император понял, что Мехмед II фактически начал подготовку к войне. Василевс срочно направил к нему посольство с мягким напоминанием о том, что даже султан Баязед спрашивал согласие царя, когда начал строительство крепости Анадолухисар на азиатском побережье Босфора. Но Османский государь успокоил его, убеждая, что не намерен нападать на Византию, но желает соединить между собой два материка, на которых расположены его владения, Европу и Азию. Поскольку же это – его земля (здесь султан явно слукавил), то он и волен делать на ней все, что захочет. И не дело греков вмешиваться в турецкие дела. Послам пришлось сделать вид, что объяснения приняты, и возвращаться назад[1118].

В заключение, прощаясь с посольством, султан произнес в несвойственной ему откровенной манере: «Уходите и скажите своему императору, что нынешний султан не похож на своих предшественников. То, чего они желали достичь, он может совершить быстро и с легкостью; он делает и то, чего они делать не желали. Если ктонибудь явится сюда еще раз с подобной миссией, с него заживо сдерут кожу»[1119].

Конечно, св. Константин XI был разочарован и разгневан одновременно. В отчаянии император приказал арестовать всех турок, проживавших в столице, но затем понял всю бессмысленность этого поступка и приказал отпустить арестованных. В июне 1452 г. он вновь направил посольство к султану, но тот без долгих слов приказал бросить послов в тюрьму, а потом обезглавил их. Как видно, Мехмед II старался всегда выполнять свои обещания. Это было фактическим объявлением войны, которая стала неизбежной[1120].

Крепость, построенная к 31 августа 1452 г., носила зловещее название «Богазкесен» – «Перерезающая горло», что можно было понять в прямом и переносном смысле. Сразу после этого Мехмед II объявил, что любой корабль, прошедший мимо крепости в Константинополь без разрешения османских властей, будет потоплен. Два венецианских корабля, двигавшихся со стороны Черного моря, пропустили эту угрозу. Но третий корабль, попытавшийся в ноябре последовать данному примеру, был действительно потоплен, его команда пленена и обезглавлена, а капитан судна Антонио Рица посажен на кол[1121].

Это событие вызвало панику в Европе и Константинополе. Венецианцы поняли, что ближайшей целью османов является византийская столица, а за ней могут пострадать венецианские колонии в Греции. Подавляющим большинством голосов Совет Республики решил оказать Византии помощь, но на самом деле это было пустое обещание. Венеция категорически не желала объединяться с Генуей, Римский папа до сих пор не рассчитался с ней за суда, поставленные еще в 1444 г., о чем венецианцы при каждом случае напоминали понтифику, остальные европейские державы были также не готовы к войне. В результате венецианским военачальникам дали довольно двусмысленные инструкции: защищать христиан от нападений мусульман, но при этом не провоцировать османов и не нападать на них. Как хочешь, так и понимай. Генуэзцы оказались в сходной ситуации.

И лишь Римский епископ Николай V встревожился всерьез. Когда к нему явился Фридрих III Габсбург, чтобы короноваться императорской короной, папа заставил того направить султану жесткий ультиматум. Правда, за этим требованием также ничего не стояло: Германский император не имел ни сил, ни желания воевать с османами. Несколько бульшую активность продемонстрировал Неаполитанский король Альфонс Арагонский, направивший в Эгейское море 10 судов, снаряжение которых оплатила папская казна. Но затем он вступил в войну с Франческо I Сфорца (1401—1466), правителем Милана, и отозвал свою флотилию назад. В других местах послы папы также не получили никакого удовлетворительного ответа[1122].

Однако апостолик не опустил руки. По просьбе св. Константина XI в мае 1452 г. бывший митрополит Московский и всея Руси Исидор, изгнанный из Руси и нашедший приют в Риме, ныне кардинал Римской церкви, был направлен Николаем V в Константинополь в качестве папского легата. По пути он, исполняя папское поручение, нанял за деньги Римской курии 200 лучников в Неаполе и в ноябре того же года под восторженные крики византийцев прибыл в Константинополь. Таким способом Рим наглядно и искренне продемонстрировал грекам свое желание выполнить обязательства по ФеррароФлорентийской унии[1123].

Хотя сам император не был большим сторонником унии, но как здравомыслящий политик понимал всю бесперспективность войны с османами в одиночестве. Кроме того, царь полагал, что догматические расхождения на самом деле могут быть сняты с течением времени, поскольку не носят существенного характера. Поэтому василевс, конечно, ухватился за шанс связаться с Римом и обеспечить своему государству помощь Запада. Используя выпавшую возможность, он тут же приказал созвать специальные комитеты городского населения и знати.

Рядовые византийцы воодушевленно высказались за соблюдение условий унии, но аристократы заняли компромиссную позицию – папу поминать в диптихах, но в остальном принятие унии приостановить. Ситуация осложнялась тем, что в это время Константинополь остался без первоиерарха. И вместо патриарха Георгия Маммаса новым духовным лидером, хотя и неформальным, стал непримиримый ортодокс Геннадий Схолларий. Светским сановником он присутствовал в Ферраро и во Флоренции, а по возвращении принял монашеский постриг и возглавил антиуниатскую партию. Правда, прибытие вооруженных латинян поколебало и его. Он удалился в келью, из которой, впрочем, периодически вещал против Рима[1124].

Его перу принадлежало известное антиуниатское окружное послание, инициированное столичными монахами. «О, жалкие ромеи! Зачем вы блуждаете, зачем потеряли надежду на Бога и стали надеяться на силу франков? Вместе с Константинополем, в котором скоро все будет разрушено, теряете вы и свое благочестие. Помилуй меня, Господи! Свидетельствую перед лицом Твоим, что неповинен я в этом грехе. Ромеи, знаете ли вы, что делаете? Вас скоро постигнет плен, а вы потеряли унаследованное от отцов благочестие и исповедуете нечестие. Горе вам, когда придет на вас суд Божий!» Сторонники Схоллария, почти все из монашествующих, разошлись с его посланием по городу, анафематствовали ФеррароФлорентийский собор и кричали: «Мы не нуждаемся в помощи латинян! Да изыдет от нас богослужение азимитов!»[1125]

Говоря об унии и кругах, традиционно выступавших против нее, нельзя обойти стороной ту особенность византийского сознания, которая пробудилась в конце XIV века. Как говорилось ранее, уже во времена императора Феодора II Ласкариса наблюдается тот культурный феномен, что Византия, постоянно уменьшавшаяся в границах, постепенно начинает утрачивать присущую ей римскую имперскую идею, римский универсализм заменяется эллинизмом. Разумеется, этот процесс был не одноминутный. Еще при Комнинах аристократия стремилась эллинизировать свой язык. Теперь же, когда Империя умирала и василевс переставал быть в действительности главой всего христианского мира, в политической элите Константинополя в контексте зарождающегося Возрождения обнаруживается резкий интерес к классической греческой литературе и философии.

Говоря объективно, царь действительно являлся государем греков, которые преимущественно проживали на последних остатках Византийской империи. Спасения от турок искали уже не в единстве Кафолической Церкви и не в имперском универсализме, а в возвращении к своим национальным истокам. По справедливости певцом этого направления можно считать Георгия Плифона, совершенно равнодушного к Константинополю, но мечтавшего восстановить Грецию, Элладу, начав с отвоевания Пелопоннеса. «Мы эллины по культуре и по нации», – заявил он императору св. Мануилу Палеологу, которому адресовал свой известный трактат. Плифон настолько увлекся древней культурой, что откровенно считал христианство ложным путем, ведущим соотечественников к гибели.

Его идеи нашли некоторый отклик в аристократических кругах, что сказалось и на вопросе принятия или отвержения унии. В массе своей рядовые ромеи и монахи, «черные стражи благочестия», были совершенно равнодушны к новым культурным изыскам. Напротив, в аристократических кругах идея унии, или, точнее говоря, военной помощи Запада, взятая в прагматичном аспекте, превалировала над богословскими расхождениями. Там собралось много эллинизированных интеллектуалов, для которых эти вопросы не значили ничего.

Но для общей массы византийцев сам по себе факт поддержки унии со стороны лиц, склонных забыть Православие и променять его на языческие традиции, был очень красноречив. Безусловно, эта связка «унияаристократиянеоязычество», в действительности очень слабая, нередко едва призрачная, но тем не менее существовавшая, придавала факту переговоров с Римом некий демонический оттенок[1126].

Возможно, быстрая помощь Запада позволила бы изменить эту оценку. Но никаких солдат и денег больше не поступало, а некоторые римские легаты, к сожалению, вели себя чрезвычайно дерзко. Особенно выделялся архиепископ Леонард Хиосский (1395—1458), откровенно презиравший византийцев. Он потребовал от императора арестовать оппозицию и отдать ее представителей под суд. Разумеется, св. Константин XI и не думал так поступать. 15 ноября 1452 г. он вновь собрал Синод и предложил 15 епископамортодоксам письменно изложить свои возражения на унию. Василевс надеялся, что таких замечаний будет немного и при разумном диспуте они могут быть разрешены.

Потопление османами венецианского судна в ноябре того же года вызвало новый взрыв паники в византийской столице. Вновь сторонники унии заняли довлеющие позиции, и 12 декабря 1452 г. в Храме Святой Софии была даже отслужена совместная Литургия с участием папских легатов, св. Константина XI Палеолога и всего царского двора. Естественно, имя папы Николая V было торжественно помянуто на службе. Хотя в это же время по всему городу бродили монахи и монашки, призывно крича: «Мы не желаем помощи от латинян! Нам не нужен союз с ними! Избавимся от почитания опресноков!», это была большая дипломатическая победа императора[1127].

Открытое провозглашение унии должно было дать новый положительный импульс для добрых отношений Запада с Востоком. Но, к сожалению, военная помощь так и не поступала, а папские легаты вели себя все более и более вызывающе. Уже упоминавшийся архиепископ Леонард пренебрежительно отмечал, что, по его мнению, сам император св. Константин XI является притворщиком и на самом деле не желает унии. Можно представить, каким тоном он разговаривал с другими византийцами и какие послания направлял в Рим!

Очень мешал и Григорий Схолларий, которого император даже попытался нейтрализовать скромным и тактичным кардиналом Исидором. Царь едва не поставил того Константинопольским патриархом, но не решился, зная настроения в народе. В целом уния имела многие шансы на осуществление, если бы действия императора были подкреплены войсками с Запада. Однако в отсутствие военной помощи наступило скорое разочарование, и многие рядовые византийцы старались избегать посещения Храма Святой Софии, «запятнанного» унией, и приходили лишь в те церкви, где служили священникиортодоксы[1128].

В эту тяжелую минуту очень помог кардинал Исидор. Этнический грек, он прекрасно понимал тяжелое положение императора, а потому направлял в Рим оптимистичные отчеты. Исидор справедливо рассудил, что в деле объединения Церквей нужно надеяться на Бога, а не на административные меры, на которые была скора Римская курия. И, действительно, его позиция много способствовала реальной помощи от Запада[1129].

Пока в Константинополе шли горячие, но пустые дебаты, а Рим судорожно искал источник помощи гибнущей Византии, султан Мехмед II тщательно обдумывал план военной кампании следующего года. По обыкновению, ни один человек не знал наверняка, о чем думает повелитель османов, долгими зимними вечерами расхаживавший по своему дворцу в Адрианополе. Иногда по ночам он выходил в город, стараясь остаться незаметным. И если ктото узнавал его, султан своей рукой убивал такого несчастного, находя в этом наслаждение. Даже близкая охрана ни разу не слышала от него ни одного слова, позволяющего догадаться о думах Мехмеда II. Лишь однажды он проговорился, вскричав своему визирю, сделавшему ему роскошный подарок: «Есть только одна вещь, которую я хочу. Дайте мне Константинополь!»[1130]

Наконец, в конце января 1453 г. султан созвал своих визирей на совет. В длинной речи он напомнил собеседникам о славных победах предков и особо отметил, что никогда Османская империя не будет чувствовать себя в безопасности, пока Константинополь принадлежит византийцам. «Этот город находится в самом сердце нашего царства, он удобно расположен и на суше, и на море и он с самого начала доставлял нам хлопоты и затевал войны, доставляет их и теперь, вмешивается в наши дела, подкарауливает нас в беде и причиняет вред. Кто не знает, что Константинополь обратил против нас весь Запад. И христианам удалось бы победить нас, если бы не воинское искусство, опыт и отвага Баязеда, который помешал им, разрушил их замыслы и нанес им сокрушительное поражение. Дело ясное, – этот город не успокоился и никогда не успокоится, будет сопротивляться нам, не прекратит войну и смуты до тех пор, пока мы терпим его, не уничтожим или не покорим своей власти»[1131].

Да, продолжал Мехмед II, осада потребует значительных расходов, но они окупятся в быстрое время. Кроме того, византийцы слабы, и осада не представит большой опасности для османов. К тому же, разве можно исключить, что, пока османы думают, ктото более сильный захватит Константинополь? Безусловно, стены и укрепления византийской столицы кажутся неприступными. Но в действительности их разрушит турецкая артиллерия. Нужно пользоваться моментом, пока помощь со стороны Запада еще не поступила грекам. Сейчас – или никогда! Присутствовавшие были поражены энтузиазмом и зрелостью мыслей молодого султана. Естественно, никаких возражений не последовало, и визири единодушно провозгласили войну с Византией[1132].

Как только решение о войне было принято, султан тут же отдал приказ армии Караджабея осуществить нападение на города Селимврия, Перинфос и другие населенные пункты греков на побережье Мраморного и Черного морей. Таким способом Мехмед II попытался изолировать императора от его братьев в Морее, которые могли прийти к нему на помощь. И результат оправдал ожидания – города были взяты штурмом, а их укрепления снесены.

Все еще надеясь на некоторую отсрочку, св. Константин XI направил к Мехмеду II послание, в котором звучат смирение и вызов одновременно. «Если ты, – говорилось в нем, – предпочитаешь миру войну и ни клятвы мои, ни мольбы не в силах вернуть тебя к миру, то да будет на то твоя воля. Прибежище мое – в Господе. Если Им предначертано, что Константинополь окажется в твоих руках, кто сможет спорить с Ним или предотвратить это? Если Он поселит в твоем сердце мысль о мире, я встречу это с радостью. Что касается нынешних дел, то ты нарушил договоры, верность которым я поклялся соблюдать – и да будут они расторгнуты. Впредь я буду держать городские ворота закрытыми. Я буду сражаться за его жителей со всей силой, на какую способен. Действуй и впредь со своей мощью, пока судия Праведный не вынесет приговор каждому из нас»[1133].

В марте 1453 г. турецкий флот стал стягиваться к Галлиполи. Было собрано более 130 судов различного вида, командование над которыми поручили Сулейману Балтолгу, этническому болгарину, перешедшему в Ислам и начавшему служить туркам. Турецкий флот курсировал в Мраморном море, а сухопутная армия сосредотачивалась во Фракии. Всю зиму по приказу султана оружейники изготавливали оружие, метательные снаряды и стенобитные орудия. Для похода на Константинополь были призваны в армию все взрослые мужчины. На границах оставались лишь заградительные отряды, а в городах – караульные службы, необходимые для поддержания порядка. Как говорят, всего в рядах турецкой армии насчитывалось как минимум 150 тысяч человек – громадная сила!

Наиболее боеспособные части составляли янычары, примирившиеся с нелюбимым ими султаном после того, как узнали, что идут воевать с «неверными»[1134]. Помимо них, присутствовали отряды из подвластных султану христианских государств – славян и валахов[1135].

Однако главную опасность представляла артиллерия, которая появилась в армии Мехмеда II в громадном количестве – по тем понятиям, конечно. Здесь султану помог счастливый случай. Летом 1452 г. в Константинополь заглянул некий венгр Урбан, инженер, предложивший императору св. Константину XI свои услуги. Но сумма вознаграждения, запрошенная конструктором артиллерии, была совершенно непосильна для Византийского царя, да и многие компоненты, необходимые для изготовления суперпушки, в столице отсутствовали. Тогда венгр направился к Мехмеду II, тут же увеличившего размер просимого вознаграждения в 4 раза[1136].

За это Урбан в течение 3 месяцев изготовил страшное по размерам и разрушительной силе орудие, которое установили в крепости Румелихисар на Босфоре. Затем султан приказал изготовить орудие, вдвое превышающее первое; приказ был выполнен. Испытание пушки произвело настоящую бурю восторга в душе Мехмеда II, и он приказал 200 солдатам на 60 быках перевезти ее на европейскую часть Босфора. Помимо указанных гигантов, Урбан изготовил еще множество орудий более мелкого калибра. Наконец, в конце марта 1453 г. громадная армия османов двинулась на Константинополь. Они горели жаждой боя и были твердо уверены в том, что каждый храбрец, погибший на поле боя, тут же получит место в раю.

В самом Константинополе царила иная атмосфера и бытовали другие настроения. Если во времена прежних осад византийцы располагали коекакими союзниками, средствами и вооруженными силами, то теперь не было ничего из перечисленного выше. Хуже того, пролив находился под контролем турецких крепостей, а Морея вотвот была готова подвергнуться нападению османской армии[1137].

В течение всей зимы население города укрепляло стены и земляные валы. Был учрежден специальный фонд для обороны столицы, куда вносили деньги рядовые граждане, монастыри и даже многие иностранцы. Срочно закупалось продовольствие, и на острове Хиос организовали склад, из которого 4 корабля перевозили запасы в Константинополь. Еще один большой корабль ждали из Пелопоннеса. И хотя единодушие царило в душах византийцев, внушая невольное уважение, жители Хиоса откровенно отпевали константинопольцев, уверенные в том, что город будет скоро взят османами[1138].

Силы византийцев действительно были очень невелики. Хотя число беженцев и дезертиров оставалось незначительным, а подавляющая часть константинопольцев изъявила горячее желание погибнуть за родину и веру, людские ресурсы Константинополя были ограничены. Рассудительный, как и всегда, император св. Константин XI приказал своему сановнику произвести полную перепись мужского населения, способного держать в руках оружие. Каково же было его удивление и печаль, когда он узнал, что всего 4 тысячи 983 византийца попали в эти списки. Чтобы не смущать соотечественников, василевс приказал никому не называть этих данных[1139].

Впрочем, и те, кто смог взять в руки оружие, не относились к числу профессиональных солдат. Позднее, в своих воспоминаниях, архиепископ Леонард писал: «Большинство греков приходилось на людей мирных, применявших щиты и копья, луки и мечи так, как они умели это от природы, а не в соответствии с воинской наукой. Большинство имели шлемы и доспехи из металла или кожи и сражались мечами и копьями. Тех же, кто познал искусство стрельбы из лука или арбалета, оказалось недостаточно для того, чтобы выставить по всем укреплениям»[1140].

Император засыпал Европу письмами о помощи, но, кроме папы Николая V, никто серьезно на его просьбы не откликнулся. Венецианцы приняли было решение о посылке двух кораблей с 800 солдатами в Константинополь, но тут же потребовали от понтифика оплатить долг 1444 г. Все же папе удалось отправить на трех кораблях в Константинополь закупленное им на собственные средства продовольствие и вооружение. Однако христианские короли находились в условиях, совершенно препятствующих оказанию действенной помощи Византии. Москва воевала с татарами, венгры еще не восстановили силы после двух крупных поражений от османов, сербы являлись вассалами султана и боялись его гнева как огня[1141].

Но хотя официальные власти не желали помочь гибнущей Византии, нашлось множество людей, пожелавших пойти в последний бой за Константинополь вместе с греками. Венецианская колония в столице приняла решение о том, что ни один их корабль не покинет византийскую столицу до окончания осады. Республиканцы выставили 9 судов под командованием капитанов Габриэле Тревизано и Альвизо Диега. Самые знаменитые фамилии Венеции были представлены в списке защитников Константинополя – Корнаро, Мочениго, Контарини, Вениеро. К ним присоединился кардинал Исидор, также поклявшийся не покидать город.

Нашлись и генуэзцы, пожелавшие добровольно явиться на помощь византийцам. 29 января 1453 г. в столицу прибыл известный кондотьер Джованни Джустиниани Лонго (1418—1453) во главе отряда из 700 солдат. Затем подошли Маурицио Катанео, братья Джеронимо, три брата Боккиарди и Леонардо ди Лангаско с новым отрядом генуэзцев[1142]. Это были настоящие герои, добровольцы, прекрасно понимавшие, что случится с ними в случае взятия города турками. Каталонцы прислали отряд во главе с Пере Хулиа, из Кастилии прибыл дворянин дон Франсиско Толедский, были даже несколько шотландцев и османов из числа приближенных принца Орхана, проживавшего в Константинополе.

Но все равно разница в силах была чрезвычайно велика: против османского войска византийцы вместе с союзниками смогли набрать не более 7 тысяч солдат, должных оборонять 20 км крепостных стен и побережье[1143]. Не случайно один современник тех далеких событий со скорбью записал: «Мы получили от Рима такую же помощь, как от султана из Каира»[1144]. Упрек едва ли справедливый непосредственно по отношению к Римскому епископу, но абсолютно объективный для оценки помощи всего Запада в целом.

Глава 2. Осада и штурм Константинополя. Гибель Священной Римской империи

Пасха 1453 г. выдалась ранняя и пришлась на 1 апреля. Но константинопольцы думали не о весне, многоцветно пришедшей на берега Босфора, а только о том, чтобы светлый день Христова Воскресения не был омрачен османами. По счастью, только 2 апреля передовые турецкие части показались на горизонте. Их отбили разведывательные отряды византийцев, но вскоре подошла уже вся османская армия во главе с султаном Мехмедом II и 5 апреля окружила Константинополь с сухопутной стороны[1145]. Соответственно защитники города заняли свои места, определенные им по диспозиции. Однако даже не столько вид османской армии поразил византийцев, сколько громадный флот, который никто не ожидал увидеть. Никогда ранее византийцы всерьез не опасались штурма своей столицы с моря, но теперь им пришлось подвергнуться и такому испытанию. Стоит ли говорить, что настроение защитников города резко упало, и некоторое время в Константинополе царило уныние? [1146]

Мехмед II не напрасно провел столько зимних вечеров и ночей в раздумьях относительно будущей осады Константинополя. Как только его армия подошла к стенам византийской столицы, все части заняли строго отведенные им участки. Каждый полк имел свои отличительные знаки, и каждый солдат знал, какое место отведено ему в походной палатке. Как говорят, можно привести мало примеров столь высокой военной организации. Наступила ночь, и в турецком лагере крики имамов соседствовали с христианскими песнопениями – османы проявляли большую терпимость по отношению к своим вассалам. К негодованию архиепископа Леонарда, наблюдавшего за этим изза крепостной стены, среди турецких отрядов можно было обнаружить поляков, венгров, чехов, немцев и даже русских. Их ранее захватили в плен на молдавской границе и заставили служить султану[1147].

Утром 6 апреля 1454 г. султан исполнил формальность, предусмотренную законами Ислама, предложил гарнизону и жителям Константинополя сложить оружие. В противном случае, говорилось в ультиматуме, при взятии города никто не будет пощажен. Однако защитники Константинополя отвергли данное предложение. Тогда флот под командованием Балтолгу попытался блокировать побережье Мраморного моря, а затем прорваться через цепь, заграждающую проход в бухту Золотой Рог.

Вечером 6 апреля 1453 г. начался первый штурм столицы Византии. Вначале пустили в ход артиллерию, которая разрушила часть стены в районе Харисийских ворот. Но защитники города сумели под покровом темноты восстановить разрушения. Султан пустил в атаку корабли Балтолгу, но и тот не имел успеха. Император приказал протянуть заранее подготовленную цепь поперек бухты Золотой Рог, чтобы турецкие суда не смогли проникнуть во внутреннюю часть Константинополя. А также вывел наперерез османам свои корабли: три из Венеции, один из Кастилии, один французский корабль из Прованса, три корабля с Крита, одно судно из города Хандакса и два из Кидонии[1148].

Поджидая подхода крупной артиллерии и остальных судов, Мехмед II распорядился захватить два византийских замка, расположенных неподалеку, в Ферапии и в деревне Студиос. Гарнизоны отчаянно защищались, но пали, а оставшихся в живых греков султан приказал посадить на кол. Попутно Балтолгу захватил укрепления на Принцевых островах, где встретил неожиданное сопротивление на острове Принкипос. Но крепость подожгли, а оставшихся в живых солдат казнили. Все население острова продали в рабство за то, что те допустили сопротивление туркам на своей земле. Действительно, Мехмед II не знал жалости[1149].

12 апреля начался обстрел города из тяжелой артиллерии. Хотя пушки стреляли очень редко (не более 7 раз за день) и каждый выстрел требовал больших усилий прислуги, зато разрушения от них были весьма существенными. Грохот от выстрелов и падающих камней стоял страшный. Непривычные к такому шуму константинопольцы в панике выбегали из домов, крестились, плакали: «Кирие элейсон!» («Господи, помилуй!»). И, рыдая, восклицали: «Господи! Господи! Как мы далеко отступили от Тебя. Это Твой суд за наши грехи!» Чтобы немного успокоить сограждан, император приказал постоянно звонить колоколам, и теперь шум орудий, страшный, как в день последнего Суда, перекликался с серебряным звоном храмовых колоколов[1150].

Защитники попытались обкладывать стены тюками кожи и шерсти, чтобы смягчить удар громадных ядер, но это мало помогало. Тем не менее византийцы и их союзники проявляли замечательную стойкость и терпение. Каждую ночь они восстанавливали развалы, заграждая пробоины в стенах камнями, землей и деревьями. В этот же день турецкий флот вновь сделал попытку проникнуть через цепь Золотого Рога, но византийские суда, более высокие, оказывались недоступными для их корабельной артиллерии, и греческие корабли под командованием мегадуки Луки Нотараса сами перешли в успешную контратаку. В результате турки с большими потерями отступили назад.

День проходил за днем, и всю первую половину апреля византийцы вместе с храбрыми итальянцами успешно отражали турецкие атаки. Нередко они делали вылазки, причинявшие османам немало вреда. Но затем василевс по совету Джустиниани приказал не ввязываться в локальные столкновения, поскольку на одного христианского воина приходились 20 османов. Было решено беспокоить турок стрельбой из мелких орудий, расположенных на внешней крепостной стене, арбалетов и луков. И эта тактика дала неплохие результаты. Но вскоре турки быстро позаимствовали ее у греков и также начали постоянный обстрел византийских позиций[1151].

Мехмед II воспринял текущие неудачи как кровное оскорбление. Он немедленно приказал инженерам усовершенствовать конструкцию корабельных орудий, и, действительно, вскоре его приказ был выполнен. Первым же выстрелом турки потопили одну из византийских галер, погубив множество матросов[1152].

Решив, что византийцы и их союзники уже утомлены, султан приказал армии 18 апреля начать новый штурм Константинополя. Как обычно, под конец дня стройные отряды османов поднялись в атаку под шум труб и грохот барабанов. Византийцы не ожидали нападения, а потому вначале несколько смешались. Но потом пришли в себя и открыли мощный огонь из пушек, пищалей, арбалетов и луков. Вот турки заполнили собой ров, вот они уже лезут на стены. Началась рукопашная схватка, самый страшный вид боя. По словам современника, участника тех событий, «от грохота пушек и пищалей, и звона колоколов, и воплей и криков с обеих сторон, и треска доспехов – словно молния, блистало оружие сражающихся, – а также от плача и рыдания горожан, и женщин, и детей казалось, будто небо смешалось с землей, и оба они содрогаются. И не слышно было, что один человек говорит другому: слились вопли, и крики, и плач, и рыдания людей, и грохот пищалей, и звон колокольный в единый гул, словно гром великий. И тогда от множества огней и пальбы пушечной и пищальной с обеих сторон клубы дыма густого покрыли город и все войско так, что не видели сражающиеся, кто с кем бьется»[1153].

Несмотря на мужество и отчаянную храбрость османов, византийцы сбросили их в ров. Туркам пришлось отступать в свой лагерь. Потери были столь велики, что ни о каком продолжении атаки не могло быть и речи. Говорят, когда сражение закончилось, потрясенный султан произнес: «Если бы 37 тысяч пророков сказали мне, что эти неверные за одну ночь сделают то, что они сделали, я бы не поверил!»[1154]

Это был пиковый момент: если бы в ту минуту к Константинополю подошли войска с Запада, участь турок была бы предрешена. Увы, этого не произошло, а потому время для Константинополя пошло вспять[1155].

…Минули 2 недели осады, и на горизонте показалось три генуэзских судна, нанятые папой Николаем V. 15 апреля они подошли к проливу Дарданеллы, где к ним присоединилось 3 грузовых византийских судна. Флотоводец Балтолгу бросился в погоню за вражескими кораблями, и на виду константинопольцев завязалось морское сражение. Христианские суда занимали лучшую позицию, да и были хорошо вооружены; поэтому первый натиск турок не удался. Но тут внезапно затих ветер, и турецкие весельные галеры начали медленно окружать христианский флот. Генуэзцы были хорошо вооружены и дисциплинированы, а на византийских торговых судах находился знаменитый «греческий огонь». Как следствие, турки несли большие потери. И все же к вечеру стало казаться, что османы потопят союзные суда.

Однако неожиданно для всех вновь подул сильный ветер и вынес христианские корабли из опасной близости с турками. Под восторженные крики защитников города корабли зашли в гавань Золотой Рог. Во время боя Мехмед II в нетерпении сидел верхом на лошади и ждал победы. Когда казалось, что успех начинает сопутствовать османам, он едва не поплыл на лошади к своим кораблям. Но затем удача отвернулась от мусульман, и Мехмед II не простил нанесенной ему Балтолгу «обиды».

Поражение взбесило султана – ведь турки потеряли более 400 матросов убитыми и ранеными, а христиане всего 23 человека. Флотоводец Балтолгу избежал казни только потому, что был ранен в сражении, и многие офицеры турецкого флота лично перед Мехмедом II засвидетельствовали его храбрость. Но все равно флотоводец был лишен всех постов, подвергся палочным ударам, его имущество конфисковали. Любопытно, что наносил ему палочные удары сам султан (видимо, он все же был садист от рождения), причем бил его золотой палицей, изготовленной по индивидуальному заказу; весила она 15 кг. Изгнанный с глаз султана, бывший великий флотоводец Балтолгу провел остаток дней в полной нищете. Бог поругаем не бывает…[1156]

Чтобы поднять свой престиж и выместить всю ненависть на осажденных, султан приказал усилить артобстрел Константинополя. В результате сильнейшего огня 21 апреля 1453 г. большая башня в долине Ликоса была превращена в руины, но ночью, как обычно, все бреши в обороне заделали землей и камнями. В это время султан придумал решение, как обойти цепь, закрывавшую его кораблям проход в Золотой Рог, и немедленно приступил к исполнению собственного плана.

Утром 22 апреля дым артиллерийской канонады скрыл от защитников Константинополя удивительное зрелище – тысячи рабочих тащили по суше, по бревнам, турецкие корабли. И когда греки наконец увидели их, почти 70 кораблей противника с поднятыми парусами уже спускались к Долине источников[1157].

Срочно собрали совет, на котором венецианец Джакомо Коко предложил императору св. Константину XI во главе команды храбрецов сжечь турецкие корабли и получил согласие. Однако необходимо было подготовить кораблидебаркадеры, и операцию отложили до ночи 24 апреля 1453 г. В принципе эта смертельно опасная для исполнителей операция еще могла иметь шансы на успех, если бы не обычное скрытое противостояние между венецианцами и генуэзцами. Генуэзцы запротестовали, что их не подключили к операции, и вызвались подготовить свои суда для нападения на османов. Собственно говоря, эта совсем не обязательная размолвка и предопределила провал смело задуманной операции[1158].

Пока шли споры, срок начала операции перенесли на 28 апреля. Но тем временем османы подтянули в Долину источников артиллерию и войска, да и приготовления союзников невозможно было скрыть на долгое время. И когда итальянцы в намеченный день подплыли к турецким кораблям, венецианские и генуэзские суда были потоплены огнем турецкой артиллерии. Сам Коко погиб, а 40 пленных христианских моряков османы казнили на глазах константинопольцев. В ответ по приказу императора на стенах Константинополя, на глазах у османов, были казнены 260 пленных турок. Впрочем, это стало слабым утешением, поскольку турецкие корабли уже стояли в Золотом Роге и блокировали Константинополь с моря[1159].

Но, одержав важную стратегическую победу, Мехмед II не спешил с очередным штурмом города. По его приказу артиллерия продолжала обстрел Константинополя, но уже с двух сторон: с моря и суши. Видимо, он решил выждать время, тем более что оно работало против византийцев. Дело в том, что после блокирования Золотого Рога исчез естественный источник продовольствия для Константинополя, поставляемый через Галату. Еще перед началом осады генуэзцы Галаты направили к Мехмеду II послов для подтверждения ранее заключенного торгового договора. В обмен на его пролонгацию генуэзцы обещали сохранить нейтралитет и не помогать византийцам. Но на самом деле они тайно организовали подвоз в Константинополь продовольствия. Конечно, вскоре султан узнал о «двойной игре» генуэзцев, но не подал виду. Он сказал своим приближенным: «Я позволю змее спать, пока не поражу дракона. А потом прихлопну и ее». Но теперь, когда турецкие корабли стояли в бухте Золотой Рог, надежды на помощь Галаты растаяли[1160].

Вскоре осажденные стали испытывать серьезный голод. Когда в начале мая он стал совершенно одолевать защитников города, василевс решил создать специальный фонд и скупить за счет собранных средств все продовольствие в Константинополе с последующим распределением его между жителями и гарнизоном. Деньги жертвовали и Церковь, и частные лица. Часть церковных драгоценностей для покупки продовольствия и оплаты содержания войска царь реквизировал, и его поступок не вызвал ничьих споров. Кроме того, еще раз были пересчитаны все боеспособные мужчины, а священникам и остальным клирикам было приказано денно и нощно молиться в храмах о даровании Господом спасения Константинополю[1161].

Хотя получившиеся пайки были скудны, они позволяли константинопольцам держаться на ногах. Но и эта мера имела свой естественный срок. Вскоре голод вновь стал душить защитников Константинополя. Все очень рассчитывали на венецианский и папский флот, по слухам, должный прибыть в город с минуту на минуту. К несчастью, однако, союзники откровенно медлили с отправкой столь желанных для Византии кораблей, и греки не знали, что в самом лучшем случае те могли прибыть не ранее конца мая[1162].

Вновь возникли серьезные трения между венецианцами и генуэзцами. Дошло до открытых стычек, и император св. Константин XI в отчаянии воззвал к ним: «Достаточно того, что война у наших дверей! Так, ради Бога, не начинайте ее между собой!» Как рассказывают, ввиду тяжести ситуации, василевс втайне попытался наладить с султаном дипломатические отношения и, как полагают, они даже обменялись послами. Святой Константин XI предложил султану определить размер ежегодной дани и обещал оплачивать ее. Но Мехмед II был непреклонен в своем решении: Константинополь должен быть сдан! Взамен он обещал подарить лично императору жизнь и отдать ему Морею, а братьям предоставить другие уделы в собственность. «В противном случае, – угрожал Мехмед II, – я войду в город с боем, тебя и всех твоих вельмож поражу мечом, а остальной народ отдам на растерзание войска. Мне же хватит и пустого Константинополя».

Конечно, св. Константин XI это предложение даже не рассматривал. К чести византийцев, никто из них также не помышлял о сдаче столицы туркам и, кроме того, едва ли верил в милосердие Мехмеда II. Был дан обстоятельный ответ, в котором особенно запоминается окончание: «Владей же будто бы по праву несправедливо похищенными у нас укреплениями и землей. Ибо как знать: надеясь выиграть, получишь ли ты чтонибудь? А отдать тебе Константинополь не в моей власти, да и не во власти обитающих в нем. Ибо по нашему общему решению все мы добровольно умрем и не пощадим наших жизней»[1163].

В эти дни среди высших государственных сановников Византии возникло предложение об эвакуации императора. Очень многие полагали, что св. Константин XI должен покинуть город и отправиться в Морею, к братьям, чтобы оттуда организовать сопротивление османам. Но царь спокойно и решительно отклонил данное предложение, решив разделить свою судьбу с остальными защитниками города[1164].

6 мая 1453 г. турки возобновили обстрел, в том числе из пушкигиганта, сконструированной венгром Урбаном. А на следующий день бросились в атаку на участок стены Месотихиона с лестницами и крюками для преодоления остатков крепостных сооружений. Их число было очень велико, но византийцы храбро отбивали приступ за приступом. Особенно отличился солдат Рангавис, лично убивший знаменосца султана, но сам павший на поле боя. Но и этот штурм не удался: османы отступили с большими потерями, весь ров наполнился трупами убитых турецких солдат. Они грудами лежали в канавах, и кровь стекала с безжизненных тел, образуя страшные ручьи[1165].

В последующие дни активность проявлял главным образом турецкий флот, обстреливавший Влахерны и пытавшийся пробиться в город со стороны моря. Особенно опасной стала ночь 21 мая, когда весь город был разбужен звуком барабанов и труб с османских кораблей. Все посчитали, что начался последний штурм, но это была только демонстрация силы. Все эти дни сухопутная армия спешно пыталась устроить многочисленные подкопы и преодолеть ров, ведущий к первой цепи крепостных сооружений. Но подрывники Лука Нотараса рыли контрподкопы и нейтрализовали все попытки турок[1166].

Им активно помогал германец (другие полагали, что он являлся шотландцем) Иоганн Грант, прибывший в Константинополь вместе с Джованни Джустиниани. А затем напротив почти разрушенной части стены Месотихиона появилась громадная деревянная башня, должная прикрывать турецких солдат во время штурма. Ночью османы попытались ее испытать, но ктото из безвестных византийских героев в темноте подложил под башню бочонок с порохом и взорвался вместе с ним; башня была разрушена. А к утру осажденные восстановили разрушенный участок крепостной стены[1167].

23 мая 1453 г. константинопольцам и защитникам города довелось пережить радость еще одной победы. В этот день византийцам удалось захватить врасплох нескольких турецких подрывников, которые под пытками указали место под влахернской стеной, где был установлен заряд пороха. Иоганн Грант в течение короткого времени уничтожил все турецкие подкопы, и с тех пор османы прекратили эти работы. Нет сомнения в том, что в противном случае падение Константинополя свершилось бы раньше.

Но радость сменилась отчаянием, когда сквозь строй турецких судов в Константинополь прорвалась венецианская бригантина, которую ранее отправляли на поиски флота Венеции и Римского папы. Как сообщили матросы, решившие вернуться в обреченный город, никакого флота поблизости нет, и теперь Константинополь предоставлен сам себе. Святой Константин XI обвел взором собравшихся вокруг соотечественников и спокойно объявил, что ни одно христианское государство не собирается поддерживать их в борьбе за веру. Остается уповать только на милость Христа, Богородицы и основателя города св. Константина Равноапостольного. Это была страшная весть, поскольку после долгой осады ряды защитников Константинополя постоянно таяли. И теперь вместо 7 тысяч бойцов в строю осталось не более 4 тысяч изнуренных воинов, к тому же голодных[1168].

Началась паника: коегде на улицах на императора изливалась хула и сквернословие. Но св. Константин XI отвечал своим обидчикам словами пророка Давида: «А я, как глухой, не слышу, и как немой, который не открывает своих уст; и стал я, как человек, который не слышит и не имеет в устах своих ответа. А враги мои живут и укрепляются, и умножаются ненавидящие меня безвинно» (Пс. 37: 14, 15, 20). А потом даже пошутил, вспомнив старую греческую пословицу: «У счастливых все друзья, а у несчастных сам Создатель – не друг»[1169].

Однако, как казалось, и Небо отвернулось от византийцев. Когда ночью 24 мая 1453 г. икону Богородицы «Одигитрия» водрузили на носилки и понесли вокруг стен, наступило лунное затмение, а затем в полной темноте икона упала на землю. Все закричали и бросились поднимать святыню, но она как будто налилась свинцом и никак не поддавалась человеческой силе. С большими усилиями икону поставили на место, но тут пошел проливной дождь, разогнавший торжественную процессию. Поток вод был настолько силен, что многих детей едва не смыло – помогли мужчины, стоявшие рядом и успевшие подхватить их. А под утро над куполом Святой Софии видели таинственное свечение, как будто Святой Дух покидал храм и сам город. Примечательно, что это явление наблюдали не только византийцы, но и османы из своего лагеря. От радости турки кричали: «Бог оставил христиан!» Императору вновь предложили покинуть Константинополь, но он отказался[1170].

От отчаяния начались некоторые ссоры и размолвки. Джустиниани попросил Луку Нотараса прислать ему в подмогу несколько пушек, поскольку считал свое направление самым опасным. Но и мегадука Нотарас видел, сколь малы силы, которыми он располагал на своем участке обороны. Дошло до открытой ссоры и оскорблений. Нотарас обозвал итальянца обидными словами, а тот назвал Луку «злодеем» и «врагом родины». Но тут вмешался император. Он пригласил обоих и сказал: «Братья, теперь не время нам так поступать друг с другом, так говорить и сеять раздор! Простим же и ненавидящих нас и помолимся Богу, чтобы спастись из зияющей пасти этого столь явно грозящего нам дракона». И ссорящиеся помирились[1171].

Справедливости ради следует сказать, что 7недельная осада подорвала дух не только защитников Константинополя, но и самих османов. Несмотря на большие разрушения, никто из турецких солдат так и не смог проникнуть за стены города, а потери были весьма чувствительны. Султан всерьез опасался венецианского флота, о котором говорили, что тот вскоре прибудет, и венгерской армии, способной оказаться за спиной у осаждавших. Турецкий флот хотя и проник к городу, но до сих пор терпел только поражения. В самом близком окружении Мехмеда II все чаще раздавались голоса о необходимости снять осаду.

Не желая раздражать солдат и придворных, султан решился провести переговоры и направил к византийцам некоего молодого сановника Исмаила. Тот проник в Константинополь и вместе с сопровождавшим его византийцем 25 мая 1453 г. вернулся в лагерь султана. Довольно любезно Мехмед II заявил, что готов снять осаду, если император поклянется выплачивать ему ежегодную дань в размере 100 тысяч золотых монет. Это условие огласили на императорском совете, где всем было известно, что таких денег у Византии нет. Василевс направил Мехмеду II встречное предложение: забрать все, чем император владеет, кроме Константинополя. Но теперь султан, на самом деле не собиравшийся отказываться от захвата Константинополя, ответил, что византийцам остается либо сдать город, либо умереть от турецкой сабли, либо принять Ислам[1172].

Дабы дать выговориться недовольным военачальникам, султан вновь созвал совет, на котором сразу же столкнулись два мнения: снять осаду и попытаться организовать решительный штурм. Ставленник и верный соратник Мехмеда II Заганпаша напомнил Халилпаше, стороннику мира с византийцами, что Святой Дух покинул Константинополь. Он довольно обстоятельно объяснил, почему не следует опасаться помощи византийцам с Запада: «Они о многом совещаются, думают и говорят, но мало делают; и решение, принятое вечером, утром им неугодно. Когда же решение окончательно, они медлят с делами ради того, чтобы улучить момент для осуществления своих желаний и намерений. Даже когда они приступают к какомунибудь делу, ничего не выходит изза споров»[1173].

Несмотря на сопротивление, победила вторая точка зрения, активно поддержанная молодыми турецкими командирами. Два дня, пятницу и субботу, продолжалась яростная бомбардировка Константинополя. Затем огонь был сосредоточен на участке Месохитиона. В воскресенье султан объезжал войска и клялся Кораном, что в ближайшие дни османы возьмут город. Воодушевленные турки собирали оружие, порох, готовили лестницы. Всю ночь в лагере раздавались песни и играли музыкальные инструменты – мусульмане готовились к бою. Понедельник был объявлен днем отдыха перед битвой. Мехмед II в последний раз созвал своих командиров на совет и заново объяснял, что Константинополь не является, отнюдь, неприступной крепостью, поднимая их боевой дух.

«Этот город, – громко вещал султан, разжигая аппетиты солдат, – обладает удивительным и несметным богатством, которое скрывается в царских покоях, в домах знатных и простых горожан, но самые прекрасные сокровища хранятся в храмах. Все это станет вашим. Кроме того, вы захватите в плен отважных и знатных мужей, одни из которых станут вашими рабами, а другие будут проданы. Вы получите достойнейших и красивейших жен, юных и прекрасных дев, благородных красавиц из знатных семей, до сих пор недоступных мужским взорам. Вы приобретете многое: наслаждение, услужение и богатство, многочисленных и прекраснейших рабов благородного происхождения, сокровища, великолепные дома, сады и многое другое, что радует глаз, дарит счастье, удовольствие и наслаждение. Я отдаю вам на разграбление большой, многолюдный и царственный город древних ромеев, достигший вершин богатства, славы и удачи, вставший во главе всего мира»[1174].

Весь понедельник 28 мая в обоих лагерях царила странная тишина, даже турецкие орудия молчали. Византийцы понимали, что следующий день станет последним для столицы великой христианской Империи. По существу, все готовились к смерти. Во многих храмах снимали иконы, и священники забирали их домой. Звонили колокола, по улицам проходили многочисленные процессии со святынями, которым все желали помолиться в последний раз. Все шли рядом – православные и католики, пели одинаковые молитвы и псалмы.

Император св. Константин XI вышел из дворца и присоединился к шествию. Затем во дворце в присутствии близких людей он напомнил, что каждый должен быть готовым умереть за веру, родину, семью и императора. Василевс вспоминал славные страницы древней истории, благородные традиции Римской империи, своих предков. И греков, и итальянцев он просил не падать духом, но бороться за Христа до самой смерти. «Если за мои грехи, – закончил император свою речь, – Бог отдаст победу нечестивцам, то мы будем биться за нашу святую веру, дарованную нам кровью Христа, – и это важнее всего. Какова польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит?»

Царь не обошел никого из присутствующих своим вниманием. Отдельно он поочередно обратился к венецианцам, генуэзцам и византийцам. Все присутствующие встали и заверили василевса, что готовы отдать свои жизни за Империю и царя. Святой Константин XI обошел всех, обнял и поцеловал, прося простить за вольную или невольную обиду, которую он мог причинить комунибудь. Все остальные последовали его примеру[1175].

К вечеру, когда колокола Святой Софии зазвонили к вечерней службе, бесчисленные толпы константинопольцев устремились в храм, который отказывались посещать как «униатский» в последние полгода. Священникиортодоксы стояли рядом с «униатами» и латинянами, вместе с греческими епископами был виден кардинал Исидор. Внутри храма на фоне прекрасных мозаичных изображений Христа, Богородицы и святых, императоров и императриц, мерцали десятки тысяч свечей. Все, кроме караульных, стояли здесь: каталонцы, германцы, генуэзцы, венецианцы, испанцы, шотландцы, греки.

Неминуемая смерть примирила всех, все обиды и разногласия оказались забытыми. Действительно, в этот вечер произошло настоящее объединение Восточной и Западной церквей в одну Кафолическую Церковь. Император и сановники исповедались и причастились Святых Даров, а итальянцы Джустиниани вошли во внутреннюю часть крепостных укреплений, затворив за собой двери, отрезав себе все пути отступления. Сам св. Константин XI после службы объехал на арабском скакуне весь город, прощаясь с ним[1176].

Ночью 28 мая 1453 г. весь турецкий лагерь пришел в движение. Десятки тысяч людей устремились к орудиям и шатрам, с другой стороны византийцы и итальянцы поднялись на стены. Начался сильный дождь, но он не мог помешать османам, начавшим последний штурм Константинополя. Загрохотали барабаны, вверх понеслись звуки флейт и труб, турки двинулись к крепостным стенам. Все константинопольцы, до сих пор еще стоявшие в Храме Святой Софии, включая женщин и детей, бросились помогать солдатам. Немощные старики остались в храмах и продолжали молиться о победе христианских воинов.

А сражение уже началось. Противники яростно обстреливали друг друга, тучами летели стрелы, пращники метали камни и свинцовые снаряды, повсеместно мелькали дротики и копья. Слышались проклятия раненых и стоны умиравших солдат. Хотя расстояние между врагами было еще довольно большим, обе стороны сразу же понесли ощутимые потери[1177].

Вначале султан бросил на приступ башибузуков – нерегулярные части своей армии, за спинами которых стояла военная полиция и янычары, подгонявшие нерешительных воинов вперед мечами. Но эта атака захлебнулась, только в районе долины Ликоса башибузуки имели некоторый успех. После двух часов боя башибузуки выдохлись и получили команду отойти. Они выполнили главную задачу – измотали гарнизон в тяжелом бою. Теперь в бой пошла вторая линия – анатолийские янычары Исхакпаши, сосредоточившие главный удар на воротах св. Романа. Целых три часа продолжался их штурм, подкрепляемый артиллерией. В один момент ядро пробило широкую брешь, в которую рвануло около трех сотен янычар, но конная дружина царя во главе со св. Константином XI перебила их всех до одного. На остальных участках фронта турки также не имели решительного успеха[1178].

Приближалось утро, и византийцы надеялись, что штурм окончен. Но Мехмед II, разгневанный неудачей анатолийцев, пустил в бой свой последний резерв – гвардейских янычар. Те продвигались вперед стройными колоннами, демонстрируя удивительное презрение к смерти, под грохот канонады с распущенными знаменами. Хотя христиане были уже истощены, бой продолжался с переменным успехом еще 4 часа. Падали убитые, стонали раненые, а за спинами византийцев звенели храмовые колокола. Возможно, и этот штурм мог быть отбит, хотя османы дрались уже на внутренних укреплениях, но тут все решил случай[1179].

В самом углу влахернской стены находилась башня Керкопорта, имевшая скрытую дверь для вылазок осажденных. По чьейто небрежности она оказалась открытой, и в нее проникло около 50 янычар. Смельчаки были бы безусловно уничтожены итальянцами, но именно в этот момент пуля из турецкой пищали (по другим сведениям, стрела) поразила храброго Джустиниани. Итальянцы дрогнули, отвлеклись, и этих мгновений оказалось достаточно для того, чтобы янычары успели отворить внутренние ворота. Император был рядом и убеждал своих боевых товарищей, что резервов у османов уже не осталось. Что нужно выдержать этот натиск и победа останется за христианами. Но и защитники Константинополя уже изнемогли от усталости, а потому медленно начали отступать к кораблям[1180].

Этот успех не укрылся от глаз султана, находившегося неподалеку, и он тут же бросил в прорыв новый отряд янычар. И хотя византийцы почти всех их уничтожили, враги все время прибывали. Постепенно, отбивая удары врагов, защитники Константинополя отходили к внутренней стене и, наконец, над одной из башен взвился турецкий флаг. Раздался громкий вопль сотен глоток: «Город наш!» – и османы с новыми силами рванули вперед.

Император с остатками резервного отряда своей гвардии поспешил на помощь последним защитникам, но не в его силах было отбить ворота. Тогда св. Константин XI под защитой испанского рыцаря Франсиско из Толедо, своего двоюродного брата Феофила Палеолога и Иоанна Далматаса поспешил назад, чтобы собрать хоть какойто отряд для контратаки, однако сопротивление было уже сломлено. Последние защитники пытались отбиться от турок и скрыться в городе. Феофил Палеолог прокричал, что умрет, но не пустит османов в Константинополь, и смело бросился на врага. Император св. Константин XI сбросил с себя знаки царского достоинства и вместе с двумя товарищами устремился за братом. «Город захватывают, а я все еще жив?!» – крикнул св. Константин XI. Это были последние слова, которые слышали от него; больше царя никто не видел ни живым, ни мертвым[1181].

Между тем на стенах и башнях один за другим взлетали вверх турецкие флаги. Возле Керкопорта еще продолжали сражаться братья Боккиарди, но вскоре были окружены и они. Все же храбрым итальянцам удалось пробиться сквозь кольцо турок к Золотому Рогу, где они сели на суда генуэзцев, перевезших их в безопасное место. В других местах отчаянная храбрость венецианцев натолкнулась на железный натиск янычар. Венецианцы были окружены и почти все перебиты. Единственное место, где греки еще держались, оказался район Ликоса. Но турки ударили византийцам в тыл и почти всех перебили. Только несколько раненых греков, включая военачальников Димитрия Кантакузена и Филиппо Контарини, были взяты в плен.

В районе Студитов принц Орхан вместе со своими воинами сражался до смерти, прекрасно понимая, что в плен ему сдаваться нельзя. Возле императорского дворца еще держались каталонцы, но и они почти все приняли смерть, не оставив позиции. Кардинал Исидор, смело управлявший обороной, увидел, что сопротивление уже безнадежно и попытался скрыться. У входа в Золотой Рог критские матросы мужественно отбили все атаки турок и спокойно спустили свои суда на воду, а затем отплыли. Восхищенные их мужеством, османы не решились преследовать христиан. Два итальянца, братья Паоло и Троило, еще сражались, когда увидели, что Константинополь взят турками. Один сказал другому: «Солнце – содрогнись, земля – возопи. Город взят, и прошло время сражаться»[1182].

У ворот св. Романа случилась давка, и множество византийских воинов, пытавшихся максимально быстро прорваться обратно в город, нашли свою смерть почти без боя: обессиленных византийцев турки поражали в спину. Наконец, османы преодолели Большую стену и ворвались в Константинополь. Коегде еще продолжалось сопротивление, но оно не могло остановить волну мусульман[1183].

Город уже был предан незамедлительному грабежу турок, что спасло немало жизней. Генуэзцы на своих кораблях собирали последних солдат и мирных жителей и увозили их подальше от Константинополя. Пользуясь тем, что матросы турецких кораблей отставили суда и предались грабежу, несколько византийских галер сумели ускользнуть из Золотого Рога с беженцами. Правда, так продолжалось только до полудня, когда султану удалось восстановить на флоте порядок. Теперь бухта контролировалась османами, и все попытки бегства были пресечены[1184].

Константинополь пал, но султан удержался и до вечера не въезжал в него, дав волю алчности своих солдат. Он встречал делегации и с нетерпением ждал результатов поиска трупа императора св. Константина XI. Впоследствии утверждали, что на поле боя было найдено обезглавленное тело, на ножных латах которого красовался герб Палеологов. И вроде бы султан приказал отдать его византийцам для погребения. Даже приводили подробности его гибели – будто бы раненый василевс просил хоть когонибудь умертвить его, и двое турок, не узнав в нем императора, убили героя[1185].

Но насколько эта история правдива, не знает никто. Однако ни у кого, включая удовлетворенного султана, не осталось сомнений в том, что последний Римский император св. Константин XI Палеолог погиб[1186]. Надо сказать, храбрость св. Константина XI Палеолога поразила даже османов. Как писал об императоре турецкий хронист, «правитель Константинополя отличался храбростью и не просил пощады»[1187]. И вплоть до начала XX века в одном из уголков бывшего Константинополя, а ныне Стамбула местные жители показывали могилу императора, над которой постоянно горела лампада. Нет сомнения в том, что эта безымянная могила не имела ничего общего с последним Византийским царем, но сам факт ее оберегания со стороны турокмусульман весьма красноречив[1188].

Впрочем, сохранилось множество христианских преданий и легенд, навеянных печальной памятью о святом императоре. В греческом народе сохранилось твердое убеждение, будто во время последнего сражения 29 мая 1453 г. Ангел Божий спас св. Константина XI Палеолога, окруженного со всех сторон турками, и скрыл в подземной пещере, которая находится под Золотыми воротами в Западной части Константинополя. Там он и пребывает спящим, подобно семерым отрокам Эфесским, пока Ангел не разбудит его и не возвратит ему меч. После этого св. Константин XI выйдет из пещеры вместе со своим воинством, вступит в древнюю столицу ромеев и изгонит турок до конца земли. А до тех пор царский венец и скипетр св. Константина XI хранит Пресвятая Богородица Дева, пока не будет помилован несчастный народ христиан. Именно последний православный царь Византии будет уподобляться в многочисленных толкованиях на Апокалипсис белому коню, на котором воссядет Христос. Красивая легенда…

Так оборвалась прекрасная ветвь христианских императоров великой Всемирной Державы, которая началась со святого и равноапостольного Константина I Великого, рожденного святой Еленой, и завершилась святым Константином XI Палеологом, сыном святой Ипомонии (Елены). Наверное, это очень символично.

Ни далекие потомки византийцев, ни Православная Церковь не забыли подвига нашего героя, и в 1992 г. Священный синод Элладской церкви принял тропарь и другие песнопения, посвященные «святому Константину Палеологу, славному Царюмученику»[1189]. Закрылась последняя страница истории Византийской империи…

Вместо эпилога. После Византии

Начиная последний штурм, султан Мехмед II обещал своим солдатам отдать город на разграбление на 3 дня. И, ворвавшись в Константинополь, османы пользовались каждой минутой, чтобы удовлетворить свои низменные инстинкты. Не разбирая в пылу сражения, кто находится перед ними, турки ожесточенно убивали всех встречных, и кровь ручьями лилась по улицам города. Начался грабеж, турки бросились к Влахернскому дворцу и спешно выносили из него ценности. Ктото побежал в храмы Хоры и вытащил оттуда драгоценную святыню – икону Богородицы «Одигитрия», написанную, по преданию, Евангелистом Лукой. Турки содрали с нее оклад, а саму икону разбили на четыре части[1190]. Из храмов вытаскивали за волосы молящихся в них женщин и детей и тут же объявляли своими рабами. Насиловали монахинь, мужчин убивали на месте.

Наконец добрались до Храма Святой Софии, где еще шла Литургия. Турки ворвались в главный православный храм в тот момент, когда священник вместе с хором вышел с освященными Дарами из алтаря. По преданию, не давая осквернить святыню, он направился к южной стене, которая разомкнулась перед ним (!), приняла вовнутрь, и тотчас закрылась. Как утверждают, священник с чашей выйдет из стены вместе с хором только тогда, когда Константинополь вновь станет христианским городом[1191]. Если это и легенда, то очень красивая и символичная. Византийская империя была захвачена физически, но духовно осталась недоступной, по Божьей милости, своим завоевателям.

К вечеру грабеж почти завершился. Более 4 тысяч мирных константинопольцев были убиты османами на улицах города и в собственных домах, почти 50 тысяч попали в плен, из них насчитывалось только около 500 солдат[1192]. Вероятно, число жертв могло быть иным, но вначале турки просто не знали числа константинопольцев, оставшихся в городе. Османы полагали, что им противостоит большое войско, не менее 50 тысяч воинов, а потому в первые часы «спокойно» предавались убийствам, полагая, что рабов хватит на всех. И лишь потом опомнились и проявили «миролюбие»[1193].

Султан Мехмед II Завоеватель, как его теперь станут называть, во главе своей гвардии вошел в Константинополь и направился к Святой Софии. Въехав в храм верхом на лошади, он какоето время молчал, а потом приказал переделать в мечеть. Вид величественной Святой Софии настолько поразил его, что, несколько неожиданно для себя, султан освободил группу греков, столпившихся у стены и ожидавших неминуемой смерти от османского меча. «Так окончилась история великого города Константина, в свое время достигшего великой славы, могущества, богатства, и совершенно затмившего все существовавшие до него города, вызывавшие восхищение своей славой, богатством, силой, величием и многими другими достоинствами»[1194].

На следующий день Мехмед II приказал собрать всю добычу для дележа. На удивление, многих знатных византийских пленников султан выкупил у собственных солдат и отпустил на свободу, включая Луку Нотараса. Зато пленных итальянцев не пощадил. Венецианец Минотто был казнен вместе с сыновьями, та же участь постигла вождя каталонцев Пере Хулиа, Катарино Контарини и принца Орхана. По счастью для кардинала Исидора, его не опознали в лохмотьях нищего, и он выбрался из города. Зато казнили какогото бродягу, прельстившегося красивыми и богатыми одеждами и надевшего их – его приняли за кардинала. Повезло и архиепископу Леонардо Хиосскому, которому удалось выскользнуть из Константинополя живым и невредимым[1195].

Впрочем, через несколько дней подозрительный султан по совету своих сановников казнил Луку Нотараса вместе с двумя его сыновьями. Желая поддержать дух детей, идущих на казнь, Нотарас обратился к ним со словами: «Вчера вы видели все потери, которые мы понесли в этот роковой день. Слава дивная, которую мы имели в этом великом городе, а через него и во всех странах, населенных христианами, – все погибло. В этот час у нас ничего не осталось, кроме жизни. Но и она не будет бесконечной, и рано или поздно мы все умрем. Где наш император? Разве он не погиб вчера? Где мой сват? Где протостратор Палеолог и двое его сыновей? Разве они не пали вчера в бою? Во имя Распятого за нас, умершего и воскресшего, умрем и мы, дабы с Ним вкусить и блага Его». Даже в последний час Нотарас не утратил присущего ему мужества. Единственная просьба отца к палачам заключалась в том, чтобы умереть после юношей, которых он хотел ободрить перед смертью. Не правда ли, очень напоминает картину убиения императора святого Маврикия и его детей?

Затем обезглавили еще 9 высших сановников Византийской империи. Правда, вскоре султан пожалел о содеянном поступке и даже приказал казнить нескольких своих советников, предложивших ему умертвить греков. Больше всех повезло Геннадию Схолларию (1454—1456), которого разыскали, представили султану, а тот приказал избрать его в Константинопольские патриархи. Интронизация Геннадия произойдет 6 января 1454 г.[1196]

21 июня 1453 г. Мехмед II оставил опустошенный и нищий город, отправившись в свою столицу в Адрианополь. Ему даже стало жалко этой разрушенной красоты и величия: «Какой город отдали мы на разрушение и разграбление!» – сквозь слезы прошептал он[1197].

А чуть ранее, 9 июня 1453 г., на остров Крит прибыли три корабля из Константинополя, привезшие весть о кончине великой Империи. Срочно последовало сообщение в Венецию, и вскоре весь христианский мир узнал о страшной катастрофе. Европа была подавлена, повсеместно царила паника и растерянность. Один корреспондент так описывал папе Николаю V свое состояние: «Что может быть ужаснее тех новостей, чем те, которые пришли к нам по поводу Константинополя? Мои руки дрожат, даже когда я пишу, моя душа потрясена».

Но реакция реакции – рознь. Например, Венецианский совет принял решение направить к Мехмеду II посла с уведомлением о нерушимости ранее заключенного с ним торгового договора. «Замечательно», что по решению Совета все имущество византийцевэмигрантов, доставленных в Венецию, включая одежду, подлежало конфискации в пользу Республики (!) – венецианцы стремились любыми способами возместить свой ущерб от взятия Константинополя. Почти аналогичную позицию заняла Генуя, опасавшаяся потери своих торговых путей и неизбежных убытков[1198].

И лишь Римский папа Николай V нисколько не сомневался в том, что нужно собирать новую экспедицию для освобождения Константинополя. 30 сентября 1453 г. он разослал всем христианским государям Европы буллу с объявлением Крестового похода. Кардиналы Исидор Московский и Виссарион Никейский активно поддерживали его, обращаясь к некоторым лицам с собственными посланиями, умоляя присоединиться к общехристианскому мероприятию. И повсеместно их обращения вызывали внешне горячий отклик[1199].

Увы, но поход так и не случился. Германский император был беден и не располагал необходимыми силами. Арагонский король Альфонсо V (1416—1458) – стар, в Англии разгорелась Война Алой и Белой розы, Франция отходила от лихолетья Столетней войной. Объявилось много добровольцев из числа незначительных правителей или даже отдельных рыцарей, но нужна была сила, к которой можно было бы присоединиться. А ее как раз и не оказалось. Возможно, в скором времени еще чтото можно было поправить, но папа Николай V скончался в начале 1455 г., а его преемник Каликст III (1455—1458) не пользовался авторитетом[1200].

Правда, в 1459 г. следующий Римский епископ, Пий II (1458—1464), созвал конгресс с целью примирить вечно воюющих друг с другом латинян. В своей яркой речи он заявил: «Мы сами позволили туркам завоевать Константинополь, столицу Востока. И пока мы в беспечности и праздности сидим дома, армии этих варваров продвигаются к Дунаю. В городе Восточной империи они умертвили преемника св. Константина Великого и весь его народ, осквернили храмы Божьи, запятнали знаменитый собор Юстиниана омерзительным культом Мухаммеда. Они уничтожили образы Божией Матери и других святых, опрокинули алтари, бросили мощи мучеников свиньям, перебили священников, перерезали знатных людей Константинополя, перенесли образ распятого Спасителя к себе в лагерь с издевательствами и поношениями, осквернили его грязью и плевками. Все это случилось прямо у нас на глазах, но вы валялись, объятые глубоким сном»[1201]. Ему удалось начать локальные военные действия, но дальше отдельных отвоеванных у турок островов в Средиземном море дело не пошло.

Осколки Священной Римской империи ненадолго пережили Константинополь. Уже в 1460 г. деспот Мореи Фома Палеолог был вынужден покинуть родину и эмигрировать в Рим, увозя с собой великую святыню – голову святого апостола Андрея Первозванного. Его сын Андрей Палеолог (1465—1502), считавшийся титулярным наследником престола Византийских царей, хотя и выдавал грамоты о титулах западным аристократам в обмен на потенциальную помощь, но никакой силы собой не представлял. Его сестра Софья Палеолог (1405—1503), вскоре выйдет замуж за великого Московского князя Ивана III (1462—1505). К тому времени Морея будет полностью захвачена турками, а за ней и последние христианские области Греции[1202].

В 1459—1460 гг. на границе Трапезундской империи появились первые отряды Мехмеда II. А весной 1461 г. османский флот, собранный в Константинополе, и сухопутная армия, сконцентрированная в Брусе, двинулись в поход. Как всегда, султан очень хорошо организовал мероприятие, и его войско ни в чем не испытывало недостатка. Был взят Синоп, а 14 августа того же года турки подошли к Трапезунду. Последний император Трапезунда Давид (1458—1461) получил ультиматум: либо сдаться султану, либо подвергнуть город тотальному уничтожению. Давид не пожелал продолжить «константинопольскую традицию» и вышел к султану вместе с женой и детьми. Его отправили в Стамбул, многих юных трапезундских греков призвали в турецкую армию, девушек взяли в рабство. Но другие византийцы осталось жить при условии уплаты хараджа. После этого можно было смело говорить, что Священная Римская империя полностью завоевана османами[1203]. Мечта Мехмеда II сбылась…

Итак, тысячелетняя (а если считать от основания Рима, то двухтысячелетняя) Священная Римская империя пала, и это стало свершившимся фактом. Погибла праматерь христианской цивилизации, центр православной культуры, живой носитель имперского идеала и старинных традиций. Пусть это была «империя застывших форм», как ее иногда называют, стремящаяся к христианскому идеалу нередко в ущерб действительности, но без Византии в мире не осталось ни знания этого идеала, ни того «проводника», который мог бы указать путь к нему.

«Это – восточный Civitas Dei (“град Божий”), в котором Церковь есть как бы сердце и увенчание христианского мира, воплощенного в царстве. Царство есть некое священное вместилище Церкви, ее, так сказать, мирская проекция. И потому между ними, в сущности, нет абсолютной грани: все, что касается царства, касается Церкви, и наоборот. Для Византии характерно постоянное желание закрепить и веру, и жизнь в окончательных формах, все свести к неизменяемому, вечному началу»[1204].

Византийская империя являла собой живой идеал христианской государственности – об этом мы говорили еще ранее, и повторяться нет смысла. Римская империя стремилась к отождествлению себя с Царством Небесным, политической Ойкумены с Вселенской Церковью, государственного закона с христианской этикой, к признанию лица человеком, личностью не по национальному признаку, а по принадлежности его к Империи и Православию.

По словам замечательного современного историка А.Н. Боханова (к несчастью, уже покойного), Византийская империя являлась «пространством спасения» для всех народов Ойкумены, «свечой Православия», вне зависимости от того, как менялась ее территория. Только Византии была присуща христианская имперская идея «translatio confessions» («трансляция веры») вместо римской языческой «translatio imperii» («трансляция власти»)[1205].

И во главе этого «вечного начала» (об этом говорят далеко не всегда даже те, кто согласен с высокой оценкой самой Византии) возвышался император, без которого византийская «симфония» в принципе не могла бы ни создаться, ни существовать. «Пока император, наместник Бога на земле, – писал С. Рансимен, – пребывал на Босфоре, каждый грек, быть может и потерявший к тому времени свободу, мог с гордостью считать себя связанным с истинным православным христианским сообществом. Хотя император мог сделать для него на этой земле не очень уж и много, он все еще был воплощением, смыслом и олицетворением Божественной власти. Падение же императора вместе с падением его столицы означало пришествие антихриста»[1206].

Царь, обладающий формально ничем и никем не ограниченными полномочиями, абсолютный в своей власти, самодержавие которого обуславливалось, был в свою очередь вассалитетом императора по отношению к Христу. Римский царь был наместником Бога на земле, и это являлось абсолютной истиной для современников со всеми вытекающими отсюда правами и обязанностями василевса.

Если бы даже царь вдруг неожиданно забыл об основе своей власти, проигнорировал ее, его правление закончилось бы в тот же день. Но это было просто физически невозможно в условиях издревле сформировавшейся политической культуры Византии и правосознания ромеев. Императору могли многое простить: ошибки, дурной характер, неудачные войны, отсутствие денег, потерю территорий, но только не измену Православию, не выпадение из образа христианского царя. И это соответствие царя идеальному образу находилось под постоянной и пристальной оценкой всего общества. Не случайно один исследователь применял именно к Византии термин, который буквально должен звучать как «народная монархия» – в известной степени это справедливо[1207].

Вообще говоря, участие народа (если под ним понимать и сенат, и Церковь, и армию, и различные партии) в определении личности императора проявлялось в широких формах по сравнению с традиционной монархией, где власть передается по наследству. Но беспочвенно было бы полагать, будто старые римские понятия о народе как источнике власти в государстве сохранились неизменными до последних дней существования Римской империи, и именно на них основывалась эта практика. Участие народа в лице своих групп в судьбе верховной власти обуславливалось, как раз тем, что именно он, как «страж благочестия», по выражению Святых Отцов, судил, насколько император соответствует образу православного царя.

Поскольку Церковь и государство представляли собой в Византии единое органическое целое, ничего искусственного, нелогичного в этом нет. Понятно, что оценка никогда не может вестись по перечню критериев, заранее оговоренных окончательным списком – как правило, применяются лишь общие характеристики и некоторые понятия, имеющие абсолютное значение. Таким критерием в первую очередь выступало Православие в контексте «общего блага» государства. Все остальное принадлежало к области конкретных нюансов.

И поэтому даже переход императора Иоанна V Палеолога в католичество (хотя в то время такого словосочетания просто не существовало, и формально царь лишь признал истинной латинскую редакцию Символа и власть папы) не привел к его падению, поскольку василевс действовал во благо Церкви и Империи. Византийское общество, тонкое и чуткое к нюансам реальных событий, благосклонно приняло эту личную жертву царя для спасения родины.

Император являлся средостением всей христианской цивилизации. И необратимые последствия возникли даже не после гибели Константинополя – еще формально оставалась Морея в Пелопоннесе, а после смерти последнего законного царя, св. Константина XI Палеолога. Именно его кончина на поле брани означала конец истории христианской Империи.

Они все прошли перед нами, от святого равноапостольного Константина I Великого до святого царямученика Константина XI. Среди них далеко не все были гениями, но и крайне редко встречаются типажи, наподобие императоров Юлиана Отступника и Фоки Солдата – пожалуй, только Андроник I Комнин. Потомки скажут о них: «Это были суровые и энергичные люди, часто не знавшие ни угрызений совести, ни жалости, с властной и твердой волей, более заботившиеся о том, чтобы их боялись, чем о том, чтобы их любили. Но вместе с тем это были государственные деятели, воодушевленные мыслью о величии Империи, знаменитые полководцы, чья жизнь проходила на полях сражений, среди солдат, которых они ценили, видя в них источник могущества Империи. Это были умелые администраторы с упорной и несгибаемой энергией, ни перед чем не останавливавшиеся, когда дело шло об общественном благе»[1208].

Степень благочестия царей также разнилась, но при них Кафолическая церковь жила своей нормальной жизнью. Интересная статистика: из 109 реально царствовавших императоров и императриц (если считать от времени св. Константина Великого) ни один не был анафематствован Церковью. Зато 25 самодержцев и две порфирородные царевны, не считая патриархов св. Стефана I и св. Игнатия, урожденных царевичей, местночтимого в отдельных областях Западной Европы императора св. Гонория, боковых детей и близких родственников василевсов, прославлены ей. Невероятно много!

Вполне объяснимые лакуны в личности и способностях императоров компенсировали священноначалие, народ, аристократия, сама государственноправовая традиция Византии, наконец. Зато выдающийся царь становился мощнейшим катализатором общественных процессов, мог сотворить невероятное, невозможное для другого правителя в иной политической формации. Сделать, к примеру, христианство государственным законом Римской империи, как св. Константин Великий, или вытащить Империю из пропасти погибели, как императоры Македонской династии, Комнины, Ласкариды или Палеологи. И вот теперь, 29 мая 1453 г., царя не стало…

В истории человеческой цивилизации известно немало случаев гибели великих государств и даже империй. Задолго до рождения первого Византийского императора возникли и пали Ассирийское и Вавилонское царства, Египетская и Персидская империи, держава Александра Македонского, а затем империя гуннов, готская цивилизация и Арабский халифат. Но ни один из известных прецедентов не сопоставим по своим последствиям для истории человечества с падением Константинополя в 1453 г.

С гибелью Византии христианский мир стал качественно другим. Он перестал быть единым, Вселенским, Римским; мир стал рассыпаться. В соответствии с особенностями германского сознания, мало обращавшего внимания на идеальную, нравственную составляющую имперской идеи, национальные интересы отдельных европейских государств начали превалировать над общехристианскими ценностями. Разница двух цивилизационных типов стала особенно заметна чуть позднее на фоне разлагающейся Германской империи, «конфедеративной федерации» с выборным и нередко бессильным императором. Этот процесс разложения проявлялся и до 1453 г. Но тогда рядом с Германской империей существовала Византия, заставляя германцев стремиться к идеальным конструкциям, вольно или невольно подражать им. А после того как она пала, «германская модель» заняла безальтернативное положение – себе же на погибель, о чем еще германцы не догадывались.

Более того, факт падения Византии некоторые недалекие умы в Западной Европе ассоциировали с «ошибочностью», «непрактичностью» ее политических, правовых и культурных традиций. Равно как и унижение Восточной церкви приписали ее «схизме». Это лишь подстегнуло центробежные силы в западной политике и европейской политической философии, и некритичное развитие действительно ошибочных католических идей в богословии. Однако лишившись векового оппонента, Римская церковь продолжила медленное угасание. Уже через несколько десятилетий после падения Константинополя ее зальет новый раскол, связанный с появлением мощной ветви западного христианства – Реформации и порожденным ею протестантизмом. Наступит новая многовековая война, и кровь европейских христиан польется, как вода.

Апогеем этого противостояния католического и протестантского мира станет Тридцатилетняя война 1618—1648 гг., приведшая к полному обескровливанию Западной Европы, разрушению Германской империи и тяжелому поражению католицизма. В результате по Вестфальскому договору 1648 г. Германская империя будет разделена на 300 независимых государств и более 1 тысячи имперских владений, имевших почти самостоятельный статус. Разоренная войной Западная империя лишится в результате европейской бойни почти 75 % населения[1209]. Затем придут «просветители», Французская революция, «братская», но кровавая, I и II Ватиканские соборы, «старокатолики» и «лефевристы».

В политической сфере естественное следствие реализации германского духа привело к тому, что вскоре вся Западная империя утратила последние черты какоголибо единства. Она перестала быть «империей» в буквальном смысле этого слова. Для ромеев православное вероисповедание любого лица и его подчинение власти Византийского императора автоматически означало, что тот также является «римлянином» вне зависимости от этнической принадлежности. Так некогда было и в Западной Европе, когда существовал пример для подражания, осиянный веками традиций и седой древностью. Но процесс разложения единого политического тела на автономные политические образования, начавшийся еще при детях Карла Великого, привел в конце концов к тому, что Римская империя стала ассоциироваться с одной конкретной нацией.

Уже после 1430 г. все чаще и чаще в официальных документах встречается словосочетание «deutsche Lande» («немецкие земли»). Но поскольку сюда попадали помимо германцев еще венгры, скандинавы и поляки, было внесено уточнение – «Alemanica nation», «германская нация». В 1441 г. в документах были объединены понятия «Sacrum Imperium» («Священная империя») и «germanica nation» («германская нация»), а в 1486 г. впервые появилось официальное наименование – Священная Римская империя германской нации («Heiliges Romisches Reich deutscher Natio»).

Резко возросла ксенофобия, и вскоре немцы начали открыто проявлять свою антипатию к французам и итальянцам. Появились германские пророчества, согласно которым Германия должна взять на себя руководящую роль в мире, и однажды снова завладеет им, когда изберет сильного императора, реформирует Церковь и выберет папу не в Риме, а в Майнце, заменив Ecclesia Romana на Ecclesia Germanica[1210]. Процесс «национализации» Германской империи, как можно без труда догадаться, проходил под эгидой «личных прав», противополагаемых «общему благу».

Конечно, в этом процессе распада уже не осталось не только римского духа, но и духа Карла Великого. Национальное государство, желающее всемирного господства, – типично языческие мотивы дохристианских времен. Почти одновременно с германцами аналогичные права на всемирное господство заявили французы и англичане. Со временем образуются три империи – Французская, Английская, Германская, не имеющих никаких шансов договориться между собой и ввергнувших мир в катастрофу Первой мировой войны (1914—1918).

Сформировавшуюся западную государственность для пущей убедительности решили назвать возрожденной «Римской империей». Поскольку же Константинополь мешал этой исторической аберрации, а истребить его дух казалось невозможным, «просто» исказили память о великом государстве ромеевгреков и таким способом устранили конкурента на роль преемника священной Римской державы. Уже Эдуард Гиббон в XVIII веке преуспел в деле доказывания того, что вся история Римской империи с момента принятия ей христианства до последних дней представляет собой период постепенного, но неуклонного упадка (!). Но он все же не осмелился отказать государству св. Константина Великого в наименовании «Римская империя».

Его последователи оказались менее стеснительны: вскоре в Европе был выдуман термин «Византия» (по древнему названию Константинополя – Византий), ранее никому не известный и нигде не употреблявшийся. И память о великом мировом государстве подверглась безобразному секвестру: начали утверждать, что Византия – это всего лишь часть Священной Римской империи, ушедшая в «схизму», заселенная греками и подвергнувшаяся агрессивной атаке со стороны эллинизма и восточной культуры. Иными словами, страна, не принадлежащая к европейской цивилизации.

И хотя эта ложь была вскоре развеяна, термин остался. Он начал применяться в ином, положительном контексте, как часть истории Священной Римской империи с момента принятия ей христианства до падения Константинополя. И сегодня «Византия» звучит романтически и возвышенно, как будто это государство – не от мира сего; что, впрочем, для наших дней является чистой правдой.

Кардинальные изменения коснулись, конечно, не только Запада. Лишенная своего защитника, дефензора, главы, Восточная церковь стала иной, наполненной в понимании турок исключительно людьми второго сорта. Раньше Церковь и государство были объединены властью Римского царя. И хотя в действительности его власть могла быть очень слабой, иногда почти номинальной, в идеале он попрежнему являлся главой христианской Вселенной, представителем Бога перед людьми и христиан перед Спасителем. Теперь же императора не стало, и Церковь оказалась отделенной от государства, Османской империи. Раньше некоторые патриархи волновались чрезмерным, как им казалось, вмешательством василевса в дела церковного управления. Наверное, теперь их мечта сбылась: царь уже не руководил клиром, но Константинопольского архиерея, «Вселенского патриарха» ставил на кафедру мусульманин[1211]. Достойная альтернатива…

Политическое подчинение Восточной церкви Османскому султану не прибавило ей жизнеспособности. Более того, все наиболее негативные явления, включая вероотступничество, папизм и симонию, расцвели пышным цветом. Здесь не место приводить печальные и даже омерзительные примеры, достаточно сказать, что покупались не только епископские кафедры, но и патриарший престол. Но мечта о христианской Вселенной, управляемой единым императором, ставленником Божьим на земле, не исчезла.

Безусловно, византийское наследие не смогло заменить самой Византии. Между постоянно светящим и греющим землю Солнцем и взорвавшейся звездой, в последний раз выплеснувшей на окружающий мир свою энергию, есть большая разница. Как бы ни казалась призрачной идея воссоединения всех христиан в лоне единой Кафолической Церкви и Империи, но она имела шансы на реализацию, пока существовала Римская (Византийская) империя.

Это государство было настолько величественно своей древностью, обладало такой глубочайшей культурой, что все остальные альтернативные и позднейшие «империи» просто не дотягивали до него. Несмотря на все старания, в поствизантийскую эпоху Кафолическая Церковь не смогла воссоединиться, а вслед за этим наступили вполне очевидные, хотя и медленно развивающиеся, вековые процессы дехристианизации человечества.

«Мир ушел от христианства – таков основной факт “новой истории”, – писал относительно не так давно протопресвитер Александр Шмеман (1921—1983). – Эпоха власти христианства над миром кончилась “освобождением” мира от этой власти. Средневековый синтез, в котором была сделана попытка разрешить изначальный антагонизм Церкви и “мира сего”, распался. Но этот новый разрыв не есть просто возвращение к раннему, доконстантиновскому положению вещей. Тогда христиане шли к победе. Теперь победа уже позади и оборачивается поражением. Тогда мир еще не верил в христианство, теперь он уже больше не верит в него. Правда, он хотел бы сохранить коечто из своего христианского прошлого – христианские “принципы” и “основы”. Мы живем в мире, полном христианских “памятников”. Когда он не борется с христианством открыто, он даже готов честно признать свои “истоки” христианскими. И все же нужно быть слепым, чтобы не видеть, что понастоящему вдохновляют, понастоящему “двигают историю” новые и уже совсем не христианские “откровения”, в них вкладывают человеческие стада свою неумирающую веру в земной прогресс, в земное счастье. А так называемые христианские принципы оказываются все бессильнее перед грозящей задушить нас волной грубой силы, цинизма и лжи. Увы, большая дорога истории давно уже проходит мимо христианства»[1212].

И едва ли случайно, что мир все более и более тянется к Византии. Даже сегодня, в эпоху жесточайшего прагматизма и искаженного сознания, когда свобода человека отождествляется исключительно с наличием у него потребительских способностей и возможностью их удовлетворения, интерес к ней не пропал. Можно с уверенностью сказать, что ни одна культура, ни одно государство не притягивает к себе на протяжении более 500 лет такого повсеместного, многочисленного, разностороннего внимания и интереса, как держава православных Римских царей.

В Германии, Франции, Италии, Греции, Болгарии, Сербии, Чехии, Словакии, Румынии, Великобритании, России, словом – везде, где Византия оставила свой материальный или духовный след, и даже в США, интерес к ней огромен. Живут миллионы византинистов и любителей истории этого уникального государства, изданы сотни тысяч исследований и монографий по самым различным аспектам. Византия и сегодня, и ранее способна примирить католика с протестантом, а их вместе с православным христианином, поскольку она сама несла в себе собирательное начало.

Осознанно или нет, но мы ищем в этих «застывших» формах утраченную истину, ответ на современные вопросы, ищем свою историю. И, даст Бог, найдем.

Приложение. Римские императоры

святой и равноапостольный Константин Великий (306—337)

Константин II (337—340)

Констант I (337—350)

Констанций (337—361)

ЮлианОтступник (361—363)

Иовиан (363—364)

Валентиниан I (364—375)

Валент (364—378)

Грациан (367—383)

Валентиниан II (375—392)

святой Феодосий I Великий (379—395)

Аркадий (394—408)

святой Гонорий (395—423)

святой Феодосий II Младший (408—450)

Валентиниан III (423—455)

святая Пульхерия (450—453)

святой Маркиан (450—457)

Петроний Максим (455)

Авит (455—456)

Юлий Валерий Майориан (457—461)

святой Лев I Великий (457—474)

Либий Север (461—465)

Прокопий Антемий (467—472)

Олибий (472)

Лев II Младший (473—474)

Глицерий (473—474)

Юлий Непот (474—475)

Ромул Август (475—476)

Зенон (474—475, 476—491)

Василиск (475—476)

Анастасий I (491—518)

Юстин I (518—527)

святой благочестивый Юстиниан I Великий (527—565)

Юстин II (565—574)

Тиверий (574—582)

святой Маврикий (582—602)

Фокаузурпатор (602—610)

Ираклий Великий (610—641)

святой Константин III «Новый» (641)

Ираклон (641)

Констант II (641—668)

Константин IV (668—685)

Юстиниан II (685—695, 705—711)

Леонтий (695—698)

Тиверий II (698—705)

Филиппик (711—713)

Анастасий II (713—715)

Феодосий III (715—717)

Лев III Исавр (717—741)

Константин V (741—775)

Лев IV Хазар (775—780)

Константин VI (780—797)

святая Ирина (797—802)

Никифор I Геник (802—811)

Ставракий (811)

Михаил I Рангаве (811—813)

Лев V Армянин (813—820)

Михаил II Травл (820—829)

Феофил (829—842)

святая Феодора (842—856)

Михаил III (842—867)

Василий I Македонянин (867—886)

Лев VI Мудрый (886—912)

Александр (912—913)

Константин VII Порфирородный (913—959)

Роман I Лакапин (919—944)

Роман II (959—963)

святой Никифор II Фока (963—969)

Иоанн I Цимисхий (969—976)

Василий II Болгаробойца (976—1025)

Константин VIII (1025—1028)

Роман III Аргир (1028—1034)

Михаил IV Пафлогон (1034—1041)

Михаил V Калафат (1041—1042)

Зоя (1042—1050)

Константин IX Мономах (1042—1055)

Феодора (1042—1056),

Михаил VI Стратиотик (1056—1057)

Исаак I Комнин (1057—1059)

Константин X Дука (1059—1067)

Евдокия (1067)

Роман IV Диоген (1068—1071)

Михаил VII Дука Парапинак (1071—1078)

Никифор III Вотаниат (1078—1081)

Алексей I Комнин (1081—1118)

Иоанн II Комнин (1118—1143)

Мануил I Комнин (1143—1180)

Алексей II Комнин (1180—1183)

Андроник I Комнин (1183—1185)

Исаак II Ангел (1185—1195, 1203—1204)

Алексей III Ангел Комнин (1195—1203)

Алексей IV Ангел (1203—1204)

Алексей V Дука Мурцуфл (1204)

Феодор I Ласкарис (1204—1222)

святой Иоанн III Дука Ватац (1222—1254)

Феодор II Ласкарис (1254—1258)

Иоанн IV Ласкарис (1258—1261)

Михаил VIII Палеолог (1261—1282)

Андроник II Палеолог Старший (1282—1328)

Михаил IX Палеолог (1295—1320)

Андроник III Младший Палеолог (1328—1341)

Иоанн V Палеолог (1341—1391)

Иоанн VI Кантакузен (1347—1354)

Матфей (1354—1357)

Андроник IV Палеолог (1376—1379)

Иоанн VII Палеолог (1390)

cвятой Мануил II Палеолог (1391—1425)

Иоанн VIII Палеолог (1425—1448)

святой Константин XI Палеолог (1448—1453)

Приложение. Императоры Западной империи

Франкские императоры

Карл Великий (800—814)

Людовик І (814—840)

Лотарь І (840—855)

Людовик ІІ (855—875)

Карл ІІ (875—877)

Карл ІІІ (881—887)

Гай Сполетский (891—894)

Ламберт Сполетский (894—896)

Арнульф (896—899)

Людовик ІІІ (901—905)

Беренгар I (905—924)

Итальянские императоры

Рудольф Бургундский (924—926)

Гуго Прованский (926—945)

Лотарь (945—950)

Беренгар II (950—962)

Германские императоры

Конрад І (911—918)

Генрих І (918—936)

Оттон І (962—973)

Оттон ІІ (973—983)

Оттон ІІІ (983—1002)

Генрих ІІ (1002—1024)

Конрад ІІ (1024—1039)

Генрих ІІІ (1039—1056)

Генрих ІV (1056—1105)

Генрих V (1105—1125)

Лотарь ІІ (1125—1137)

Конрад ІІІ (1138—1152)

Фридрих І (1152—1190)

Генрих VI (1191—1197)

Отто IV (1197—1218)

Фридрих ІІ (1218—1245)

Вильгельм ІІ (1247—1250)

Конрад IV (1250—1273)

Рудольф І (1273—1291)

Адольф (1292—1298)

Альберт І (1298—1308)

Генрих VII (1308—1313)

Фридрих ІІІ (1314—1330)

Людовик IV (1314—1347)

Карл IV (1347—1378)

Венчеслав (1378—1400)

Руперт ІІІ (1400—1410)

Джобст (1410—1411)

Сигизмунд (1410—1437)

Альберт ІІ (1438—1439)

Фридрих V (1440—1493)

Приложение. Римские папы и антипапы

святой апостол Петр

святой апостол Лин до 76 (78)

Анаклет 76 (78) – 88 (90)

святой Климент I 88 (90) – 97 (99)

Эварист 97 (99) – 105 (107)

сщмч. Александр I 105 (107) – 115 (116)

Сикст I 115 (116) – 125

Телесфор (125—136)

сщмч. Игиин Философ (136—140)

Пий I 140 – (154) 155

Аникита (154) – (165) 166

Сотирий (165) 166 – (174) 175

сщмч. Елевферий I (174) 175—189

Виктор I 189—199

Зефирин 199—217

Наталис, антипапа (199 —?)

Каликст I (217—222)

сщмч. Ипполит Римский, антипапа (217—235)

Урван I (222—230)

Понтиан (230—235)

сщмч. Анфир (Антер) (235—236)

Сщмч. Фавий (Фабиан) (236—250)

Корнилий (251—253)

Новатиан, антипапа (251—268)

Лукий I (253—254)

Стефан I (254—257)

сщмч. Сикст II (257—258)

Дионисий (259—269)

Феликс I (269—274)

Евтихий (275—283)

сщмч. Гаий (283—296)

Маркеллин (296—304)

Маркелл I (308—309)

Евсевий (309—310)

Мильтиад (Мельхиад) (311—314)

святой Сильвестр I (314—335)

Марк (336—336)

Юлий I (337—352)

святой Ливерий (352—366)

Дамас (366—384)

Феликс II, антипапа (355—358; 365)

Урсин, антипапа (366—367)

Сириций (384—399)

Анастасий I (399—401)

Иннокентий I (401—417)

Зосима (417—418)

Бонифатий I (418—422)

Евлалий, антипапа (418—419)

святой Келестин (Целестин) I (422—432)

Сикст III (432—440)

святой Лев I Великий (440—461)

Иларий (461—468)

Симплиций (468—483)

Феликс II (483—492)

Геласий I (492—496)

Анастасий II (496—498)

Симмах (498—514)

Лаврентий, антипапа (498, 501—505)

Гормизд (514—523)

Иоанн I (523—526)

Феликс III (526—530)

Бонифатий II (530—532)

Диоскур (антипапа) (530)

Иоанн II (533—535)

святой Агапит I (535—536)

Сильверий (536—537)

Вигилий (537—555)

Пелагий I (556—561)

Иоанн III (561—574)

Бенедикт I (575—579)

Пелагий II (579—590)

святой Григорий I Великий (590—604)

Сабиниан (604—606)

Бонифатий III (607)

Бонифатий IV (608—615)

Адеодат I (Деусдедит) (615—618)

Бонифатий V (619—625)

Гонорий I (625—638)

Северин (640)

Иоанн IV (640—642)

Феодор I (642—649)

святой Мартин I Исповедник (649—653)

Евгений I (654—657)

Виталиан (657—672)

Адеодат II (672—676)

Домн (676—678)

прп. Агафон (678—681)

Лев II (682—683)

Бенедикт II (684—685)

Иоанн V (685—686)

Конон (686—687)

Феодор, антипапа (687)

Пасхалий, антипапа (687—692)

Сергий I (687—701)

Иоанн VI (701—705)

Иоанн VII (705—707)

Сисинний (708—708)

Константин (708—715)

Григорий II (715—731)

Григорий III (731—741)

Захарий (741—752)

Стефан II (752)

Стефан II (III) (752—757)

Павел I (757—767)

Стефан III (IV) (768—772)

Константин II, антипапа (767—769)

Филипп, антипапа (768)

Адриан I (772—795)

Лев III (795—816)

Стефан IV (V) (816—817)

Пасхалий I (817—824)

Евгений II (824—827)

Валентин (827)

Григорий IV (827—844)

Иоанн, антипапа (844)

Сергий II (844—847)

Лев IV (847—855)

Бенедикт III (855—858)

Анастасий, антипапа (855)

Николай I (858—867)

Адриан II (867—872)

Иоанн VIII (872—882)

Марин I (882—884)

Адриан III (884—885)

Стефан V (VI) (885—891)

Формоз (891—896)

Бонифатий VI (896)

Стефан VI (VII) (896—897)

Роман (897)

Феодор II (897)

Иоанн IX (898—900)

Бенедикт IV (900—903)

Лев V (903)

Христофор, антипапа (903—904)

Сергий III (904—911)

Анастасий III (911—913)

Ландон (913—914)

Иоанн X (914—928)

Лев VI (928)

Стефан VII (VIII) (928—931)

Иоанн XI (931—935)

Лев VII (936—939)

Стефан VIII (IX) (939—942)

Марин II (942—946)

Агапит II (946—955)

Иоанн XII (955—963)

Лев VIII (963—965)

Бенедикт V, антипапа (964)

Иоанн XIII (965—972)

Венедикт VI (973—974)

Бонифаций VII, антипапа (в первый раз) (974)

Бенедикт VII (974—983)

Иоанн XIV (983—984)

Бонифаций VII, антипапа (во второй раз) (984—985)

Иоанн XV (985—996)

Григорий V (996—999)

Иоанн XVI, антипапа (997—998)

Сильвестр II (999—1003)

Иоанн XVII (1003)

Иоанн XVIII (1004—1009)

Сергий IV (1009—1012)

Бенедикт VIII (1012—1024)

Григорий VI, антипапа (1012)

Иоанн XIX (1024—1032)

Бенедикт IX (в первый раз) (1032—1044)

Сильвестр III (1045)

Бенедикт IX (во второй раз) (1045)

Григорий VI (1045—1046)

Климент II (1046—1047)

Бенедикт IX (в третий раз) (1047—1048)

Дамасий II (1048)

Лев IX (1049—1054)

Виктор II (1055—1057)

Стефан IX (X) (1057—1058)

Бенедикт Х, антипапа (1058)

Николай II (1058—1061)

Александр II (1061—1073)

Гонорий II, антипапа (1061—1072)

Григорий VII (1073—1085)

Климент III, антипапа (1080, 1084—1100)

Виктор III (1086—1087)

Урбан II (1088—1099)

Пасхалий II (1099—1118)

Теодор, антипапа (1100—1102)

Альберт, антипапа (1102)

Сильвестр IV, антипапа (1105—1111)

Геласий II (1118—1119)

Григорий VIII, антипапа (1118—1121)

Каликст II (1119—1124)

Гонорий II (1124—1130)

Целестин II, антипапа (1124)

Иннокентий II (1130—1143)

Анаклет II, антипапа (1130—1138)

Виктор IV (Григорий), антипапа (1138)

Целестин II (1143—1144)

Луций II (1144—1145)

Евгений III (1145—1154)

Анастасий IV (1154)

Адриан IV (1154—1159)

Александр III (1159—1181)

Виктор IV, антипапа (1159—1164)

Пасхалий III, антипапа (1164—1168)

Калликст III, антипапа (1168—1178)

Иннокентий III, антипапа (1179—1180)

Луций III (1181—1185)

Урбан III (1185—1187)

Григорий VIII (1187)

Климент III (1187—1191)

Целестин III (1191—1198)

Иннокентий III (1198—1216)

Гонорий III (1216—1227)

Григорий IX (1227—1241)

Целестин IV (1241)

Иннокентий IV (1243—1254)

Александр IV (1254—1261)

Урбан IV (1261—1264)

Климент IV (1265—1268)

Григорий Х (1271—1276)

Иннокентий V (1276)

Адриан V (1276)

Иоанн XXI (1276—1277)

Николай III (1277—1280)

Мартин IV (1281—1285)

Гонорий IV (1285—1287)

Николай IV (1288—1292)

Целестин V (1294)

Бонифаций VIII (1294—1303)

Бенедикт XI (1303—1304)

Климент V (1305—1314)

Иоанн XXII (1316—1334)

Николай V, антипапа (1328—1330)

Бенедикт XII (1334—1342)

Климент VI (1342—1352)

Иннокентий VI (1352—1362)

Урбан V (1362—1370)

Григорий XI (1370—1378)

Урбан VI (1378—1389)

Климент VII, антипапа (1378—1394)

Бонифаций IX (1389—1404)

Бенедикт XIII, антипапа (1394—1417)

Климент VIII, антипапа (1423—1426)

Бенедикт XIV, антипапа (1425—1430).

Иннокентий VII (1404—1406)

Григорий XII (1406—1415)

Александр V, антипапа (1409—1410)

Иоанн XXIII, антипапа (1410—1415)

Мартин V (1417—1431)

Климент VIII, антипапа (1423—1429)

Бенедикт XIV, антипапа (1425—1430)

Евгений IV (1431—1447)

Бенедикт XV, антипапа (1433—1438)

Феликс V, антипапа (1439—1449)

Николай V (1447—1455)

Приложение. Константинопольские патриархи

апостол Андрей (основатель)

Стахий (38—54)

Онисим (54—68)

Поликарп I (71—89)

Плутарх (89—105)

Седекион (105—114)

Диоген (114—129)

Елевтерий (129—136)

Феликс (136—141)

Поликарп II (141—144)

Афинодор (Афиноген) (144—148)

Евзой (148—154)

Лаврентий (154—166)

Алипий (Олимпий) (166—169)

Пертинак (169—187)

Олимпиан (187—198)

Марк I (198—211)

Филадельф (211—217)

Кириак I (Кириллиан) (214—230)

Кастин (Константин) (230—237)

Евгений I (240—265)

Тит (242—272)

Руфин (284—293)

Пробус (303—315)

Митрофан I (306—314)

Александр (314—337)

Павел I (337—339)

Евсевий (339—342)

Павел I (вторично) (341—342)

Македоний I (342—346)

Павел I (в третий раз) (346—351)

Македоний I (вторично) (351—360)

Евдоксий (360—370)

Евагрий (370)

Димофил (370—380)

Григорий I (379—381)

Максим (380)

Нектарий (381—397)

святой Иоанн I Златоуст (398—404)

Арсакий (404—405)

Аттик (406—425)

Сисиний (426—427)

Несторий (428—431)

Максимиан (431—434)

Прокл (434—446)

Флавиан (446—449)

Анатолий (449—458)

Геннадий I (458—471)

Акакий (472—489)

Фравита (489)

Евфимий (489—495)

Македоний II (495—511)

Тимофей I (511—518)

Иоанн II Каппадокийский (518—520)

Епифаний (520—535)

Анфим I (535—536)

Мина (536—552)

Евтихий (552—565)

Иоанн III Схоластик (565—577)

Евтихий (вторично) (577—582)

Иоанн IV Постник (585—595)

Кириак (595—606)

Фома I (607—610)

Сергий I (610—638)

Пирр (638—641)

Павел II (641—653)

Пирр (вторично) (655)

Петр (655—666)

Фома II (667—669)

Иоанн V (669—675)

Константин I (675—677)

Феодор I (677—679)

Георгий I (679—686)

Феодор I (вторично) (686—687)

Павел III (687—693)

Каллиник I (693—705)

Кир (706—711)

Иоанн VI (712—714)

Герман I (715—730)

Анастасий (730—754)

Константин II (754—766)

Никита I (766—780)

Павел IV (780—784)

Тарасий (784—806)

Никифор (806—815)

Феодот (Касситера) (815—821)

Антоний I (Кассимата) (821—836)

Иоанн VII Грамматик (836—842)

Мефодий I (842—846)

Игнатий (846—858)

Фотий (858—867)

Игнатий (вторично) (867—877)

Фотий (вторично) (877—886)

Стефан I (886—893)

Антоний II Кавдеа (893—901)

Николай I Мистик (901—907)

Евфимий (907—912)

Николай I (вторично) (912—925)

Стефан II (925—928)

Трифон (928—931)

Феофилакт (931—956)

Полиевкт (956—970)

Василий I Скамадрин (970—974)

Антоний III Студит (974—980)

Николай II Хрисоверг (984—995)

Сисиний II (996—999)

Сергий II Мануилит (999—1019)

Евстафий (1020—1025)

Алексий Студит (1025—1043)

Михаил I Керулларий (1043—1059)

Константин III Лихуд (1059—1063)

Иоанн VIII Ксифилин (1063—1075)

Козьма I Иерусалимит (1075—1081)

Евстратий Гарида (1081—1084)

Николай III Гамматик (1084—1111)

Иоанн IX Агапит (1111—1134)

Лев Стипп (1134—1143)

Михаил II Курку (Оксеит) (1143—1146)

Козьма II Аттик (1146—1147)

Николай IV Музалон (1147—1151)

Феодот II (1151—1153)

Неофит I (1153)

Константин IV Хлиарин (1154—1156)

Лука Хрисоверг (1156—1169)

Михаил III (1170—1177)

Харитон Евгениот (1177—1178)

Феодосий Ворадиот (1178—1183)

Василий II (Филакопул) (1183—1186)

Никита II Мунтан (1187—1189)

Леонтий Феотокит (1189—1190)

Досифей (1190—1191)

Георгий II Ксифилин (1191—1198)

Иоанн X (1198—1206)

Михаил IV Авториан (1207—1213)

Феодор II Ириник (Копа) (1213—1215)

Максим II (1215)

Мануил I (Харитопул) (1215—1222)

Герман II (1222—1240)

Мефодий (1240)

Мануид II (1240—1255)

Арсений Авториан (1255—1260)

Никифор II (1260—1261)

Арсений (вторично) (1261—1267)

Герман III (1267)

Иосиф I (1267—1275)

Иоанн XI Векк (1275—1282)

Иосиф I (вторично) (1282—1283)

Григорий II (Георгий) Кипрский (1283—1289)

Афанасий I (1289—1293)

Иоанн XII (Козьма) (1294—1304)

Афанасий I (вторично) (1304—1310)

Нифонт I (1311—1315)

Иоанн XIII Гликос (1316—1320)

Герасим I (1320—1321)

Исайя (1323—1334)

Иоанн XIV Калека (1334—1347)

Исидор I (1347—1349)

Каллист I (1350 1354)

Филофей (1354—1355)

Каллист I (вторично) (1355—1363)

Филофей Коккин (вторично) (1364—1376)

Макарий (1376—1379)

Нил (1380—1388)

Антоний IV (1389—1390)

Макарий (вторично) (1390—1391)

Антоний IV (вторично) (1391—1397)

Каллист II Ксанфопул (1397)

Матфей (1397—1410)

Евфимий II (1410—1416)

Иосиф II (1416—1439)

Митрофан II (1440—1443)

Григорий III Маммаc (1443—1453)

Афанасий (1450)

Геннадий II Схоларий (1454—1456)

Приложение. Александрийские патриархи

Апостол и евангелист Марк (42—62/63)

святой Аниан (62/63—83/84)

святой Авилий (84—98)

Кердон (98—109)

Прим (110—121)

Юст (Юстин) (121—130)

Евмен (131—144)

Марк II (Маркиан) (144—154)

Келадион (Келладий) (154—167)

Агриппин (Агриппа) (167—180)

Юлиан (Юлий) (180—189)

Димитрий (189—231)

Иракла (231 или 232—246/47)

святой Дионисий Великий (247/48—264/65)

святой Максим (Максимиан) (264/65—282)

святой Феона (282—300)

Пётр Александрийский (300—311)

Ахилла (312—313)

святой Александр I (313—328)

святой Афанасий Великий (328—336)

Пист (337—338)

святой Афанасий (повторно) (337—339)

Григорий (339—346)

святой Афанасий (3й раз) (346—356)

Георгий (357—358)

Георгий (повторно) (361)

Лукий (361)

святой Афанасий (4й раз) (362)

святой Афанасий (5й раз) (364—365)

Лукий (повторно) (365)

святой Афанасий (6й раз) (366—373)

Петр II (373—374)

Лукий (в 3й раз) (375—378)

Петр II (повторно) (379—380)

святой Тимофей I (380—384)

Феофил, Патриарх (384—412)

святой Кирилл Великий (412—444)

Диоскор (444—451)

святой Протерий (451—457)

Тимофей II Элур (457—460)

Тимофей III Салофакиол (460—475)

Тимофей II Элур (повторно) (475—477)

Петр III Монг (477)

Тимофей III Салофакиол (повторно) (477—482)

Иоанн I Талайя (482)

Петр III Монг (повторно) (482—489)

Афанасий II Килит (489/90—496/97)

Иоанн II Мелис (496—507)

Иоанн III Никиот (507—516/17)

Диоскор II (516/17—520)

Тимофей IV (520—535)

Феодосии I (535—537)

Гайна (Гайан) (537)

Павел Тавеннисиот (539—540/41)

Зоил (541—551)

святой Аполлинарий (551—568)

Иоанн IV (569—579)

святой Евлогий (580—607/08)

Феодор Скрибон (607/08—609)

святой Иоанн V Милостивый (609/10—619/20)

Георгий I (621—630)

Кир (630/31—642)

Петр IV (642—644)

вдовство кафедры

Иоанн VI (?)

Евтихий (?)

Петр V (?)

Петр VI (?) (кон. VII в.)

Косма I (731 – после 767)

Политиан (до 787 – ок. 801)

Евстафий (ок. 801 – ок. 805)

Афанасий II (?)

Христофор I (ок. 805—836…841)

Софроний I (836…841—17.11.859)

Михаил I (Сиаил) (859—871/72)

Михаил II (871/72 903)

Иоанн VII Майюма (?)

Христодул (Абд альМасих) (907—932)

Евтихий II (Саид ибнБатрик) (933—940)

Софроний II (941)

Исаак (941—954)

Иов (Иаков) (954—960)

Илия I (964—972)

Илия II (972—1000)

святой Арсений I (1000—1010)

Феофил II (Филофей) (1010—1020)

Георгий II (1021—1052)

Леонтий (1052—1059)

Александр II (1059—1062)

Иоанн VIII Кодонат (1062—1100)

Савва (после 1100—1122)

Феодосий II (1122—1137)

Кирилл II (?)

Евлогий II (?)

Софроний III (1166)

Илия III (1171—1175)

Елевферий (1175—1180)

Марк III (1180—1209)

Николай I (1210—1235)

Григорий I (1235—1243)

Николай II (1243—1276)

Афанасий III Синаит (1276 1308)

Григорий II (1308—1332)

Григорий III (1332—1350)

Нифонт (1350—1371)

Марк IV (1371—1385)

Николай III (1385—1397/98)

Григорий IV (1397/98—1412)

Николай IV (1412—1417)

Афанасий IV (1417—1425)

Марк V (1425—1437)

Филофей I (1437—1459)

Приложение. Антиохийские патриархи

апостол Пётр

Евод (53—68)

Игнатий I (68—104)

Ирон I (104—126)

Корнилий (127—151)

Ирон II (151—169)

Феофил (169—188)

Максимин (188—192)

Серапион (192—212)

Асклипиад (212—220)

Филипп (220—232)

Зевин (232—240)

Вавила (240—252)

Фавий (252—255)

Димитрий (256—262)

Амфилохий (262—266)

Павел I Самосатский (267—270)

Домн (270—273)

Тимей (273—277)

Кирилл I (277—279)

Тиранн (299—308)

Виталий (308—314)

святой Филогоний (314—324)

Роман (324)

Павлин I (324 и 332)

Евстафий (324—331)

Евлавий (332—333)

Евфроний (333—334)

Плакентий (334—341)

Стефан I (341—345)

Леонтий (345—356)

Евдоксий (357—358)

Анний (359)

Мелетий I (360—381)

Евзой (360—376)

Павел II (362—388)

Виталий II (375)

Дорофей I (376—380)

Флавиан I (381—404)

Евагрий (388—392)

Порфирий (404—408)

Александр I (408—418)

Феодот (418—427)

Иоанн I (427—443)

Домн II (443—450)

Максим (450—456)

Василий (456—459)

Акакий (459—461)

Мартирий (461—465)

Петр II Сукновал (465—466, 474—475 и 475)

Юлиан (466—474)

Иоанн II Кодонат (475 и 495—497)

Стефан I (477—?)

Стефан II (? —481)

Иоанн Калландион (481—484)

Петр II Сукновал (482—488)

Палладий (488—498)

Флавиан II (498—512)

Севир Антиохийский (512—518)

Павел II (III) (518—520)

Евфрасий (521—527)

Ефрем (526—545)

Домн III (545—559)

Анастасий I (559—570 и 593—598)

Григорий I (570—593)

Анастасий II (599—610)

Григорий II (610—620)

Македоний (620—628 и 639—649)

вакантно (628—639)

Георгий I (649—656)

Макарий I (653—680)

Феофан (680—687)

Севастиан (687—690)

Георгий II (690—695)

Александр II (695—702)

вакантно (702—742)

Стефан IV (742—748)

Феофилакт (748—757)

Федор I (757—797)

Иоанн IV (797—810)

Иов I (810—826)

Николай I (826—834)

Симеон (834—840)

Илия (840—852)

Феодосий I (852—860)

Николай II (860—878)

Михаил I (878—889)

Захария (890—901)

Георгий III (902—917)

Иов II (917—937)

вакантна с 937 по 939 г.

Евстафий (939—959)

Христофор I (960—967)

Федор II (970—976)

Агапий (977—995)

Иоанн V (995—1000)

Николай III (1000—1002)

Илия II (1003—1010)

Георгий IV или Феодор III (1010—1015)

Макарий II (1015—1023)

Елевферий (1023—1028)

Петр II (1028—1051)

Иоанн VI (1051—1062)

Емилиан (1062—1075)

Феодосий II (1075—1084)

Никифор (1084—1090)

Иоанн VII (1090—1099)

вакантно (1099—1155)

Иоанн VIII (1155—1159)

Евфимий I (1159—1164)

Макарий III (1164—1166)

Афанасий II (1166—1180)

Феодосий III (1180—1182)

Илия III (1182—1184)

Христофор II (1184—1185)

Феодор IV (1185—1199)

Иоаким (1199—1219)

Дорофей I (II) (1219—1245)

Симеон II (1245—1260)

Евфимий II (1260—1269)

Феодосий IV (1269—1276)

Феодосий V (1276—1285)

Арсений (1285—?)

Дионисий (1293—1308)

Марк I (1308—1342)

Игнатий II (1342—1353)

Михаил II (1353—1369)

вакантно (1369—1386)

Пахомий I (1386—1393)

Нил (1393—1401)

Михаил III (1401—1410)

Пахомий II (1410—1411)

Иоахим II (1411—1426)

Марк II (1426—1436)

Дорофей II (III) (1436—1454)

Приложение. Иерусалимские патриархи

Иаков брат Господень (62)

Симеон (106—107)

Иуст (111)

Вениамин I

Вениамин II, называемый Филиппом

Марк (134)

Гай или Гайан I

Юлиан или Уалис

Долихиан (185)

Нарцисс I (185—213)

Элиос или Зевс (211)

Германион (211)

Гордей (213—215)

Александр (213—251)

Мазаван (251—260)

Именей (260—298)

Замвда (298—300)

Ермон (300—314)

Макарий I (314—333)

Максим (333—348)

Кирилл I (350—386)

Иоанн II (386—417)

Правлий I (417—422)

Ювеналий (422—458)

Анастасий I (458—478)

Мартирий (478—486)

Саллюстий (486—494)

Илья I (494—516)

Иоанн III (516—524)

Петр I (524—552)

Макарий II (552)

Евстохий (552—564)

вакантная кафедра (564—575)

Иоанн IV (575—594)

Амос (594—601)

Исаакий (601—609)

Захария (609—632)

Модест (632—634)

Софроний I (634—638)

Анастасий II (706)

Иоанн V (706—735)

Феодор I (735—770)

Илья II (770—797)

Георгий II (797—807)

Фома I (807—820)

Василий (820—838)

Иоанн VI (838—842)

Сергий I (842—844)

Соломон (855—860)

Феодосий (862—878)

Илья III (878—907)

Сергий II (908—911)

Леонтий (912—929)

Афанасий I (929—937)

Христодул I (937)

Агафон (950—964)

Иоанн VII (964—966)

Христодул II (966—969)

Фома II (969—977)

Иосиф (980—983)

Орест (984—1005)

Феофил (1012—1020)

Никифор I (1020)

Иоанникий (1020—1084)

Софроний II (1084)

Евфимий I (1084)

Симеон II (1084—1106)

Савва (1106)

Иоанн VIII (1106—1156)

Николай (1156)

Иоанн IX (1156—1166)

Никифор II (1166—1170)

Леонтий II (1170—1190)

Досифей I (1191)

Марк II (1191)

Евфимий II (1223)

Афанасий II (1224—1236)

Софроний III (1236)

Григорий I (1298)

Фаддей (1298)

Афанасий III (1313—1334)

Григорий II (1332)

Лазарь (1334—1368)

Арсений (1344)

Дорофей (1376—1417)

Феофил II (1417—1424)

Феофан I (1424—1431)

Иоаким (1431—1450)

Феофан II (1450—1452)

Афанасий IV (1452—1460)

Приложение. Латинские патриархи КонстантинополЯ

Томаззо Морозини (1204—1211)

вакантна 1211—1215

Гервасий (1215—1219)

вакантна (1220—1221)

Матфей (1221—1226)

Жан I Альгрин (23 декабря 1226) – назначен, но от поста отказался

Симон (1227—1233)

Никола де Кастро Арквато (1234—1251)

вакантна 1251—1253

Панталеоне Джустиниани (1253—1286; титулярный патриарх с 1261)

Пьетро Коррер (1286—1302)

Леонардо Фальеро (1302—1305)

Николай, архиепископ Фив (1308—1331)

Кардиналис (1332—1335)

Гоццио Батталья (1335—1339)

Роландо д’Асти (24 ноября 1339)

Анри д’Асти, епископ Негропонта (1339—1345)

Эстьен де Пину (март 1346)

Джильермо (1346—1361; коадъютор: 1361—1364)

святой Пьер Фома, архиепископ Кандии (1364—1366)

Павел, архиепископ Фив (1366—1370)

Уголино Малабранка (1371—1375)

Джакомо д’Итри (1376—1378)

Джильермо (1379)

Павел, архиеп. Коринфа (1379)

вакантна (1380—1390)

Анджело Коррер (1390—1405)

Луиджи (1406—1408)

Антонио Коррер (1408; коадъютор)

Альфонс (1408)

Франческо Ландо (1409) (патриарх Градо)

Джованни Контарини (1409—?)

Жан де ла Рошталье (1412—26 июля 1423)

Джованни Контарини (1424—?)

Франческо ди Конца (1430—?)

Джованни Франческо Кондульмер (1438—1453)

Григорий III (1453—1459; униат, бывший православный патриарх Константинополя)

Приложение. Латинские Патриархи Александрии

Атанасио (Афанасий) (1276—1310)

Эджидио да Феррара (1311—1323)

Оддоне Сала (1323—1325)

Хуан (Иоанн) (1328—1334)

Гийом де Шанак (1342—1348)

Гумберт II (1351—1355)

Арман Бернар де Пуже (1361—1368)

Пьетро Амели ди Брунак (1386—1400)

Симон Крамо (1391—1422), неканоничный патриарх

Леонардо Долфин (1401—1402)

Уго Роберти (1402—1409)

Пьетро Амаури ди Лордат (1409—1412)

Ланселот де Наварра (1418—1422)

Джованни Контарини (1422—1424)

Пьетро (1424—1428)

Виталис ди Молеон (1428—1435)

Джованни Вителлески (1435—1440)

Марко Кондульмер (1444—1451)

Жан д'Аркур (145—1453)

Арнальдо Роже де Палас (1453—1461).

Латинские патриархи Антиохии

Пётр из Нарбонны (1098—1100)

Бернард из Валенсии (1128—1135)

Родольфо ди Домфронт (1135—1139)

Альмерик Лиможский (1142 – сентябрь 1192)

Родольфо (1192—1196)

Пьетро из Ангулема (1196—1208)

Пётр (1209)

Петр Амальфийский (1209—1219)

Пьетро из Капуи (1219 – ноябрь 1219)

Райнерио (1219—1225)

Альберто Реццато (1227—1246)

Элие (1246—1250)

Опиццио Фиески (1254—1255)

Шетьен (1256—1268)

Иснардо Таккони (1311—1329)

Джеральдо Оддоне (1342—1348)

Педро де Класкери (1375—1380)

Сежен d’Authon (1380—1395)

Вацлав Кралик из Буржениц (1397—1409)

Денис дю Мулен (1439—1447)

Джакомо Джовенале Орсини (1449—1457)

Приложение. Латинские патриархи Иерусалима

Арнульф де Роол (1099)

Даимберт Пизанский (1099—1102)

Эремар (1102—1205)

Даимберт Пизанский (восстановлен) (1105)

Эфремер (1105—1108)

Гиббелен Арльский (1108—1112)

Арнульф де Роол (восстановлен) (1112—1118)

Вармунд де Пикиньи (1119—1128)

Стефан (1128—1130)

Уильям Малинский (1130—1145)

Фульк Ангулемский (1146—1157)

Амальрик Несль (1157—1180)

Эраклий (1180—1187)

С 1187 г. резиденция патриарха перенесена в Акру:

вакансия (1191—1194)

Аймаро Монако де Корбицци (1194—1202)

Соффредо Эррико Гаэтани (1202—1204)

Альберт Авогадро (1205—1214)

Рауль Меренкур (1214—1225)

Лотар Розар (1216—?)

Фома дель Весково (1225)

Жеральд Лозаннский (1225—1239)

вакансия (1239—1240), Жак де Витри был назначен, но никогда не служил

Роберт Нантский (1240—1254)

Жак Панталеон КурПале (1255—1261)

Уильям II Эджен (1262—1270)

Томас Аньи Косенцский (1272—1277)

Иоанн Версальский (1278—1279)

Элихуа (1282—1287)

Николай Анапс (1288—1294)

Акра потеряна в 1291; резиденция перемещена на Кипр, а после 1374 г. – в Рим.

Энтони Бек (1306—1311)

Пётр Палуданус (1329—1342)

Эли де Набиналь (1342—1348)

Филипп де Кабассоль (1348—1372)

Филипп Алансонский (1372—1397)

Бертран де Шанак (?—1401)

Гуго Ланселот де Лузиньян (1424—1442)

Литература

Аверинцев С.С. Другой Рим. СПб., 2005.

Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997.

Аверинцев С.С. СловарьСофияЛогос. Киев, 2005.

Агафий Миринейский. О царствовании Юстиниана. М., 1996.

Агрономов А.И. Джихад: «Священная война». М., 2002.

Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви. В 4 книгах//Славянские хроники. М., 2011.

Адамов И.И. Святитель Амвросий Медиоланский. Сергиев Посад, 2006.

Адемар Шабаннский. Хроникон. СПб.—М., 2015.

Адонц Н. Армения в эпоху Юстиниана. Ереван, 1971.

Азаревич Д. История византийского права. Т. 1. Ярославль, 1876.

Айвазян Армен. Армяноперсидская война 449—451 гг. Кампании и сражения. СПб., 2017.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета//Киннам Иоанн. Краткое изложение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Рязань, 2003.

Акрополит Георгий. История. СПб., 2005.

Александрова Т.Л. Византийская императрица АфинаидаЕвдокия. Жизнь и творчество в констексте эпохи правления императора Феодосия II (401—450). СПб., 2018.

Ализаде Айдын Ариф оглы. Хроники мусульманских государств I – VII веков хиджры. М., 2004.

Алляр Поль. Гонения на христиан при Диоклетиане и торжество христианской Церкви. М., 2018.

Алляр Поль. Христинство и Римская империя от Нерона до Феодосия. СПб., 1898.

Алфионов Я. Император Юлиан и его отношение к христианству. М., 1880.

Альберт Штаденский. Анналы. М., 2020.

Альфан Луи. Великие империи варваров. От Великого переселения народов до тюркских завоеваний XI в. М., 2006.

Амбелен Робер. Драмы и секреты истории. М., 1993.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийкая уния. М., 1994.

Андреева Л.А. Сакрализация власти в истории христианской цивилизации. Латинский Запад и православный Восток. М., 2007.

Аннинский Александр. История Армянской церкви. Кишинев, 1900.

«Анонимная Сирийская хроника 1234 г.».

«Антология восточнохристианской богословской мысли». В 2 т. М., 2010.

Асмус Валентин, протоиерей. Всемирное воздвижение Честного и Животворящего Креста (Эортологический этюд) // «Имперское возрождение». № 1. 2004.

Асмус Валентин, протоиерей. Лекции по истории Церкви.

Асмус Валентин, протоиерей. О Константинопольской кафедре// Вестник русского христианского движения. № 195. 2009.

Асмус Валентин, протоиерей. Отношения Церкви и государства по законам императора Юстиниана I (Великого) // htp: oroik. Netda.chten_99/ asmus.htm.

Асмус Валентин, протоиерей. Послание восточных патриархов//Православная энциклопедия. Т. 57. М., 2020.

Асмус Валентин, протоиерей. Происхождение царской власти (к истолкованию I Царств VIII) //Regnum Aeternum. М.—Париж, 1996. № 1.

Асмус Валентин, протоиерей. Пятый Вселенский Собор // Журнал Московской Патриархии. № 12. 2003.

Асмус Валентин, протоиерей. Рецензия на книгу Афиногенова Д.Е. Константинопольский патриархат и иконоборческий кризис в Византии (784—847). М., 1997// «Богословский вестник». № 4. 2004.

Асмус Валентин, протоиерей. Святитель Епифаний Кипрский//Журнал Московской Патриархии. № 5. 2003.

Асмус Валентин, протоиерей. Седьмой Вселенский Собор 787 г. и власть императора в Церкви//Regnum Aeternum. М.—Париж, 1996. № 1.

Асмус Валентин, протоиерей. Четвертый крестовый поход (1198—1204). Речь на годичном праздничном акте Московской духовной академии 14 октября 2002 г.// http: //

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия Византийских императоров//Двенадцать писем об Империи/сб. ст. под ред. А.М. Величко, М.Б. Смолина. СПб., 2003.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии // Ежегодная богословская конференция Православного СвятоТихоновского богословского института. М., 2002.

Асмус Валентин, протоиерей. II Вселенский Константинопольский Собор 381 г.

Асмус Валентин, протоиерей. VI Вселенский Собор.

Асмус Михаил, священник. Образный мир Леонтия, пресвитера Константинопольского//Библия и христианская древность. Т. 2. Вып. 10. Сергиев Посад, 2021.

Ауров О.В. Королевства вестготов в истории средневекового Запада// «Вестготская правда (книга приговоров). Латинский текст. Перевод. Исследования». М., 2012.

Афанасьев Николай, протопресвитер. Ива Эдесский и его время. М., 2018.

Афиногенов Д.Е. «Повесть о прощении императора Феофила» и Торжество Православия. М., 2004.

Балдуин В. Маршал. Александр XIII и Двенадцатый век. СПб., 2003.

Банников А.В. На пути к Адрианополю. СПб., 2017.

Банников А.В. Римская армия в IV столетии (от Константина до Феодосия). СПб., 2011.

Банников А.В. Эволюция римской военной системы в I—III вв. (от Августа до Диоклетиана). СПб.—М., 2013.

Банников А.В., Морозов М.А. Византийская армия (IV—XII вв.). СПб., 2013.

Банников А.В., Морозов М.А. История военного флота Рима и Византии (от Юлия Цезаря до завоевания крестоносцами Константинополя). СПб., 2014.

Бармин А.В. Полемика и схизма. История Греколатинских споров IX—XII веков. М., 2006.

Барон Юлиус. Система римского гражданского права. СПб., 2005.

Барсов Е.В. Древнерусские памятники венчания царей на царство в связи с греческими их оригиналами. С историческим очерком чинов царского венчания в связи с развитием идеи царской власти на Руси. М., 1883.

Барсов Т.В. Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью. СПб., 1878.

Барсов Т.В. О каноническом элементе в церковном управлении. М., 1882.

Батишев Д.А. «Священная война» в контексте Крестовых походов. М., 2012.

Баха АдДин. Саладдин, победитель крестоносцев. М.—СПб., 2009.

Безобразов П.В. Византийский писатель и государственный деятель Михаил Пселл. Любарский Я.Н. Михаил Пселл: личность и творчество. СПб., 2001.

Безобразов П.В. Очерки византийской культуры. М., 2020.

Бейкер Джордж. Август, первый император Рима. М., 2010.

Бейкер Джордж. Константин Великий. Первый христианский император. М., 2004.

Бейкер Джордж. Юстиниан. Великий законодатель. М., 2004.

Беляев Д.Ф. Byzantina. Очерки, материалы и заметки по византийским древностям. В 2 кн. Кн. 2. СПб., 1893.

Беляев Н.Я. Догмат папской непогрешимости. Историкокритический обзор. Выпуск первый: папский догмат в процессе образования и развития до XIV в. Казань, 1882.

Беневич Г.И. Никифор Влеммид, Григорий Кипрский и др. Вопрос об исхождении Святого Духа//Антология восточнохристианской богословской мысли. В 2 т. Т. 2. М.—СПб., 2009.

Бенеманский М.М. О Пpoxeipoc Nomoc императора Василия Македонянина. Вып. I. Сергиев Посад, 1906.

Берман Гарольд Дж. Западная традиция права: эпоха формирования. М., 1998.

Бернар Клервоский. О размышлении. М., 2017.

Бернацкий М.М. Григорий Палама//Православная энциклопедия. Т. 13. М., 2006.

Бибиков М.В. К социальнопсихологическому анализу писем Григория Кипрского: бедность, бедствия, болезни//Византийский временник. № 56 (81). 1995.

Бирюков Д.С. О диспуте свт. Григория Паламы с Никифором Григорой и его изложение Факрасисом//Факрасис Георгий. Диспут свт. Григория Паламы с Григорой философом. Святая гора Афон, 2009.

Блаженный Августин. О граде Божием. В 22 кн. В 4 т. М., 1994.

Блаженный Августин. Энхиридион к Лаврентию. Или о вере, надежде и любви. М., 2017.

Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху Крестовых походов. СПб., 2014.

Блок М. Короличудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и Англии. М., 1998.

Боголепов Н.П. Учебник истории римского права. М., 2004.

Богородский А.Я. Еврейские цари// «Еврейские цари и первосвященники»/сост. Р.А. Андреев. М., 2011.

Болотов В.В. История Церкви в период Вселенских Соборов. М., 2007.

Болотов В.В. К вопросу о Filioque. СПб., 1914.

Болотов В.В. Лекции по истории древней Церкви. В 4 т. М., 1994.

Болотов В.В. Три первых века христианства. М., 2015.

Большаков О.Г. Рождение и развитие Ислама и мусульманской империи (VII—VIII вв.). М., 2016.

Боровков Д.А. Внешняя политика Священной Римской империи в X—XI веках. СПб., 2017.

Боровой Виталий, протопресвитер. Константинополь, Рим и христианский Восток в период «Акакиевой схизмы» (484—518). Минск, 2017.

Бородин О.Р. Равеннский экзархат. Византийцы в Италии. СПб., 2001.

Боханов А.Н. Византия – навсегда! // «Имперское возрождение». № 2. 2010.

Боханов А.Н. Ромейская имперская традиция и русское имперское перевоплощение в XV—XVI веках.

Брайс Джеймс. Священная Римская империя. М., 1891.

Браунворт Ларс. Забытая Византия, которая спасла Запад. М., 2012.

Браунворт Ларс. Краткая история Крестовых походов. М., 2020.

Брентано Л. Народное хозяйство Византии. М., 2010.

Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г.// Бриллиантов А.И. Император Константин Великий и Миланский эдикт 313 г. О месте кончины и погребения св. Максима Исповедника. СПб., 2006.

Бриллиантов А.И. Лекции по истории древней Церкви. СПб., 2007.

Буданова В.П. Великое переселение народов. В 6 лекциях.

Буганов Р.Б., Э.П.Г. Иоанн III Дука Ватац//Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2010.

Бухарин П.А. Аэций, последний полководец Древнего Рима. СПб., 2018.

Бэрд Ч. Реформация XVI века в ее отношении к новому мышлению и знанию. СПб., 1897.

Вальденберг В.Е. Государственное устройство Византии до конца VII века. СПб., 2008.

Вальденберг В.Е. История византийской политической литературы в связи с историей философских течений и законодательства. СПб., 2008.

Василик В.В. Церковь и Империя в византийских церковнопоэтических памятниках. СПб., 2016.

Васильев А.А. Византия и арабы. Т. 1. Политические отношения Византии и арабов за время Амморийской династии. СПб., 1902.

Васильев А.А. Византия и арабы. Т. 2. Политические отношения Византии и арабов за время Македонской династии. Императоры Василий I, Лев VI и Константин VII Багрянородный. СПб., 1902.

Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 т. СПб., 1998.

Васильев А.А. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261—1453). Л., 1925.

Васильевский В.Г. Избранные труды по истории Византии. В 2 кн. М., 2010.

Васильевский В.Г. Лекции по истории Средних веков. СПб., 2008.

Ведешкин М.А. Языческая оппозиция христианизации Римской империи IV—VI вв. СПб., 2018.

Велльхаузен Юлиус. Арабский халифат. Золотой век ислама. М., 2018.

Вениаминов В. Краткие сведения о жизни и мысли св. Григория Паламы// Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. М., 1995.

Вернадский Г.В. Византийские учения о власти царя и патриарха// «Сборник статей, посвященных памяти Н.П. Кондакова». Прага, 1926.

Вертеловский И. О заслугах императора Феодосия Великого по отношению к вере и Церкви // Христианские императоры Рима. Пермь, 2005.

«Византийские легенды». СПб., 2004.

«Византийский словарь»: В 2 т. /общ. ред. К.А. Филатова. СПб., 2011.

Виймар Пьер. Крестовые походы. Миф и реальность Священной войны. СПб., 2008.

Виктор Витенский. История гонений в Африканских провинциях// «Церковные историки IV—V веков». М., 2007.

Виллани Джаванни. Новая хроника, или Bстория Флоренции. СПб., 2019.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя//Жан де Жуанвилль. Жоффруа де Виллардуэн. История Крестовых походов. М., 2008.

Виноградов А. Император и апостолы: храм и мавзолей// «Власть и образ: очерки потестарной имагологии»/ под ред. М.А. Бойцова и Ф.Б. Успенского. СПб., 2009.

Вис В. Эрнст. Фридрих II Гогенштауфен. М., 2005.

Вихнович В.Л. Иудаизм и христианство: Рим, Византия, Таврида. СПб., 2020.

Владимир (Гетте), архимандрит. Римское папство как основа раскола Церквей, или Рим в своих сношениях с Восточной церковью. М., 2007.

«Власть и образ. Очерки потестарной имагологии»/ под ред. М.А. Бойцова и Ф.Б. Успенского. СПб., 2010.

Владимирский А.В. Саладин, победитель крестоносцев. М., 2013.

Власов С. Деяния Константина Великого. М., 1999.

Властарь Матфей, иеромонах. Алфавитная синтагма. М., 2006.

Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим. Минск, 2000.

Володин Э. Византийский дар. Наследие Византийской империи.

Вольфрам Хервиг. Готы. От истоков до середины VI века. СПб., 2003.

Вольфхерий Хильдескаймский. Альтайские анналы//Немецкие анналы и хроники X—XI столетий. М., 2012.

Воробьев С.М. Несколько замечаний к вопросу об историческом значении Персидской империи Ахеменидов// Имперское возрождение. № 1 (21) 2009.

Воскобойников О.С. Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II. М., 2008.

Вриенний Никифор. Исторические записки. М., 1997.

«Вселенские Соборы». Издание СвятоУспенской Почаевской Лавры, б/г.

Гаген С.Я. Григорий Акиндин//Православная энциклопедия. Т. 12. М., 2006.

Гарнак Адольф. Монашество, его идеалы и его история//Teologia teotonica contemporanea. Германская мысль конца XIX – начала XX в. о религии, искусстве, философии. СПб., 2006.

Гарро Альбер. Людовик Святой и его королевство. СПб., 2002.

Генрих Хантингдонский. История англов. М., 2015.

Гергей Е. История папства. М., 1996.

Геростергиос Астериос. Юстиниан Великий – император и святой. М., 2010.

Герцберг Г.Ф. История Византии. М., 1896.

Гибб Гамильтон. Дамасские хроники крестоносцев. М., 2009.

Гиббон Эдуард. История упадка и разрушения Великой Римской империи. В 7 т. М., 2008.

Гидулянов П.В. Восточные патриархи в период четырех первых Вселенских Соборов. Из истории развития церковноправительственной власти. Историкоюридическое исследование. Ярославль, 1908.

Гийу Андрэ. Византийская цивилизация. Екатеринбург, 2005.

Горчаков Михаил, протоиерей. Вселенские Соборы // Христианство: энциклопедический словарь. В 3 т. Т. 1. М., 1993.

Гофф Жак ле. Людовик IX Святой. М., 2001.

Гофф Жак ле. Рождение Европы. СПб., 2018.

Гофф Жак ле. Рождение чистилища. М.—Екатеринбуг, 2009.

Гладстон В. Рим и папа пред судом совести и истории. СвятоТроицкая Сергиева Лавра, 1903.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. СПб., 2003.

Грабар А. (А.Н.). Император в византийском искусстве. М., 2000.

Грановский А.В. История короля Ричарда I Львиное Сердце. М., 2007.

Грановский А.В. Крестовые походы. В 2 т. СПб., 2013.

Грацианский М.В. Император Юстиниан Великий и наследие Халкидонского Собора. М., 2016.

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). М., 2009.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). М., 2008.

Грибовский В.М. Народ и власть в византийском государстве. Опыт историкодогматического исследования. СПб., 1897.

Григора Никифор. История ромеев. В 3 т. СПб., 2011—2015.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Рязань, 2004.

Григорий Турский. История франков. М., 2009.

Гримм Э. Исследование по истории развития римской императорской власти. В 2 т. СПб., 1901.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. М., 2020.

Гумберт Романский. О проповеди Креста. СПб., 2016.

Гуринов Е.А., Нечитайлов М.В. Войска и войны латинского Востока: графство Эдесское. М., 2018.

Данте Алигьери. Монархия. М., 2010.

Девриз Келли, Дикки Йен, Догерти Мартин, Джестайс Филлис, Йоргенсен Крис, Павкович Майкл. Великие сражения крестоносцев (1097—1444). М., 2009.

Державин Н.С. История Болгарии. М.—Л., 1946.

Дюмезиль Брюно. Королева Брунгильда. СПб., 2012.

«Деяния Вселенских Соборов». В 4 т. СПб., 1996.

«Дигесты Юстиниана». В 6 т. Т. 1. М., 2002.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Нижний Новгород, 2008.

Дворник Ф. Идея апостольства в Византии и легенда об апостоле Андрее. СПб., 2007.

Джилмал Артур. Сарацины от древнейших времен до падения Багдада. М., 2007.

Дилль Ш. Византийские портреты. М., 1994.

Дилль Ш. История Византийской империи. М., 1947.

Дилль Ш. Основные проблемы византийской истории. М., 1947.

Дилль Ш. Юстиниан и византийская цивилизация в VI веке. СПб., 1909.

Дмитриев В.А. Всадники в сверкающей броне. Военное дело Сасанидского Ирана и история Римскоперсидских войн. СПб., 2008.

Дмитриевский И.И. Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной Литургии. М., 2009.

ДобиашРождественская О.А. Крестом и мечом. Приключения Ричарда I Львиное Сердце. М., 2009.

ДобиашРождественская О.А. Эпоха Крестовых походов и ее герои. М., 2017.

Дози Рейнхарт. Мавританская Испания. М., 2018.

Доманин А.А. Крестовые походы. Под сенью Креста. М., 2010.

Дринов М.С. Южные славяне и Византия в X веке. М., 1876.

Дука Михаил. История// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006.

Дюрюи Виктор. История Франции с древнейших времен. В 2 т. Минск, 2014.

Дюшен Л. История Древней Церкви. В 2 т. М., 1914.

Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006.

Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. М., 1998.

Евсевий Памфил. Церковная история. М., 2001.

Евтушенко Григорий, священник. Храм Святой Софии в Константинополе. СПб., 2008.

Епифанович С.Л. Преподобный Максим Исповедник и византийское богословие. М., 2003.

Жаворонков П.И. Никейская империя и княжества Древней Руси//Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. М.,1999.

Жаворонков П.И. Положение и роль этнических групп в социальнополитической структуре Никейской империи// Византийский временник. № 56(81). 1995.

Жанэ Поль. История государственной науки в связи с нравственной философией. В 2 т. Т. 1. СПб., 1876.

«Жития святых на русском языке, изложенные по руководству ЧетьихМиней св. Дмитрия Ростовского». В 13 т. М., 1910.

Жуанвилль Жан де. Жизнь Людовика Святого//Жан де Жуанвилль. Жоффруа де Виллардуэн. История Крестовых походов. М., 2008.

Жуанвиль Жан де. Книга благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. СПб., 2012.

Загурский Л.Н. Элементарный учебник римского права. Общая часть. Вып. I. Харьков, 1897.

Задворный В. История Римских пап. От св. Феликса II до Пелагия II. М., 1997.

Задворный Виталий, Лупандин Иван. ФеррароФлорентийский собор и его историческое значение// «Символ». № 71. 2019.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб., 2008.

Захаров Г.Е. Иллирийские церкви в эпоху арианских споров (IV – начало V). М., 2012.

Захария Ритор. Церковная история// Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006.

«Максим Исповедник. Полемика с оригенизмом и моноэнергизмом». СПб., 2007.

Иванов А.А. Римское право. М., 2008.

Иванов К.А. Средневековое папство и его представители. М., 2014.

«Император Юлиан. Сочинения». СПб., 2007.

Иерофей (Влахос), митрополит. Святитель Григорий Палама как святогорец. СвятоТроицкая Сергиева Лавра, 2011.

Иоанн Бикларский. Хроника // Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006.

Иоанн (Соколов), архимандрит. Опыт курса церковного законоведения. Т. 1. СПб., 1851.

Иоанн Никиусский. Хроника//Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006.

Иоанн, иеромонах. Обрядник византийского двора (De ceremoniis aulae Byzantinae), как церковноархеологический источник. М., 1895.

Иоанн (Зизиулас), митрополит Пергамский. Церковь и Евхаристия. БогородицеСергиева пустынь, 2009.

Иречек К. История болгар. Одесса, 1878.

«Историческое сказание инока Комнина и инока Прокла о разных деспотах Эпирских и о тиране Фоме Прелумбове Комнине, деспоте». СПб., 1858.

«История Византии»/под ред. С.Д. Сказкина. В 3 т. М., 1967.

«История Средних веков»: сб. ст./ под ред. М.М. Стасюлевича. В 3 т. СПб. – М., 2001.

Каждан А.П. Византийская культура. СПб., 2006.

Каждан А.П. Два дня из жизни Константинополя. СПб., 2002.

Каждан А.П., Литаврин Г.Г. Очерки истории Византии и южных славян. М., 1958.

Казаков М.М. Епископ и Империя. Амвросий Медиоланский и Римская империя в IV в. Смоленск, 1995.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. М., 2009.

Камениат Иоанн. Взятие Фессалоники // «Две византийские хроники». М., 1957.

Кантакузен Иоанн. Беседа с папским легатом. СПб., 2008.

Канторович Эрнст Хартвиг. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2014.

Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб., 2007.

Карсавин Л.П. История европейской культуры. Римская империя, христианство и варвары. СПб., 2017.

Карташев А.В. Вселенские Соборы. М., 2006.

Кассий Дион Коккейан. Римская история. Книги LXIV—LXXX. СПб., 2011.

Катанский А. История попыток к соединению Церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. СПб., 1868.

Каэн Клод. Турция до Османских султанов (1071—1330). Империя Великих сельджуков, Тюркское государство и правление монголов. М., 2021.

Кекавмен. Советы и рассказы. СПб., 2003.

Кеннеди Хью. Великие арабские завоевания. М., 2009.

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Рязань, 2003.

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. М., 1986.

Кленшан де Филипп дю Пии. Рыцарство. СПб., 2004.

Кло Андре. Харун АрРашин и времена «Тысячи и одной ночи». СПб., 2012.

Князький И.О. Император Диоклетиан и закат античного мира. СПб., 2010.

Князький И.О. Тиберий: третий цезарь, второй август… СПб., 2012.

Колесницкий Н.Ф. Священная Римская империя: притязания и действительность.

Колпакова Г.С. Искусство Византии. В 2 т. СПб., 2004.

Колташев В.Г. Армия Византии// Los ejercitos de Bizancio.

Комнин Анна. Алексиада. СПб., 1996.

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989.

«Константин Леонтьев о Владимире Соловьеве и эстетике жизни». М., 1912.

Копылов А.Ф. Борьба императора Генриха V с Церковью по поводу вопроса об инвеституре. Влияние духовенства в западноевропейском обществе первой половины Средних веков. Варшава, 1865.

Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства. СПб., 1901.

«Книга эпарха»// «Эклога. Книга эпарха». Рязань, 2006.

Кравчук Александр. Галерея Римских императоров. М., 2009.

Кравчук Александр. Императоры. М., 2011.

Красножен М. Толкователи канонического права Восточной Церкви: Аристин, Зонара и Вальсамон. Юрьев, 1911.

Крей Огаст. Первый Крестовый поход. М., 2020.

Кривов М.В. Византия и арабы в раннем Средневековье. СПб., 2014.

Кривов М.В. Об одном малоизвестном походе Константа II в Закавказье// «Византийский временник». Т. 48.

Критовул Михаил. Историческое сочинение// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. М., 2008.

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. СПб., 1895.

Кузенков П.В. Разделение Церквей (Великая схизма, Раскол 1054 г.) //Православная энциклопедия. Т. 59. М., 2020.

Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. СПб., 2003.

Кулаковский Ю.А. К вопросу о фемах Византийской империи// Кулаковский Ю.А. История Византии. Т. 3. СПб., 2003.

Курбатов Г.Л. История Византии. М., 1984.

Курэ А. Палестина под властью христианских императоров. 326—636 гг. М., 2016.

Кучма В.В. Военная организация Византийской империи. СПб., 2001.

Кучма В.В. Из истории византийского военного искусства на рубеже IX – X вв. Подготовка и проведение боя//Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. М., 1999.

Кущ Т.В. На закате Империи: интеллектуальная среда поздней Византии. Екатеринбург, 2013.

Кэри Брайн Тодд. Дорога на Манцикерт. Византийское и исламское военное искусство 527—1071 гг. М., 2018.

Лависс Эрнест. История Франции в Раннее Средневековье. СПб., 2018.

Лаврентий из Бржезовой. Гуситская хроника. Рязань, 2009.

Ламберт Херсфельдский. Анналы. М., 2013.

Ласкин Г. Ираклий. Византийское государство в первой половине седьмого века. Харьков, 1889.

Лашкарев П.А. Право церковное в его основах, видах и источниках. Из чтений по церковному праву. Киев – СПб., 1889.

Лебедев А.П. Вселенские Соборы IV и V веков. Обзор их догматической деятельности в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской. СПб., 2004.

Лебедев А.П. Вселенские Соборы VI, VII и VIII веков. С приложениями к «Истории Вселенских Соборов». СПб., 2004.

Лебедев А.П. Духовенство древней Церкви от времен апостольских до X века. СПб., 2003.

Лебедев А.П. История Византии. М., 2005.

Лебедев А.П. История Константинопольских соборов IX века. СПб., 2001.

Лебедев А.П. История разделения Церквей в IX, X и XI веках. СПб., 1999.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной Церкви от конца XI до середины XV века. СПб., 1998.

Лебедев А.П. Очерки внутренней истории ВизантийскоВосточной Церкви в IX, X и XI веках. СПб., 2003.

Лебедев А.П. Смуты в византийской иерархии и общее ее состояние в IX, X и XI вв.

Лебедев А.П. Церковноисторические повествования из давних времен христианской Церкви. СПб., 2004.

Лебек Стефан. Происхождение франков. М., 1993.

Лев Диакон. История. М., 1988.

Лев VI Мудрый. Тактика Льва (Leonis imperatoris tactica). СПб., 2012.

«“Лев Преступник”. Царствование императора Льва V Армянина в византийских хрониках IX века». СПб., 2014.

Левандовский А.П. Карл Великий. Через Империю к Европе. М., 1995.

Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940.

ЛейнПул Стэнли. Саладин и падение Иерусалимского королевства. М., 2017.

Лепорский П.И. История Фессалоникского экзархата до времени его присоединения к Константинопольскому патриархату. СПб., 1901.

Ливий Тит. История Рима от основания города. В 3 т. Т. 1. М., 1989.

Липшиц Е.Э. Восстание Фомы Славянина и византийское крестьянство на грани VIII—IX веков // «Вестник древней истории». № 1. 1939 г.

Литаврин Г.Г. Византия и славяне/сб. ст. СПб., 2017.

Литаврин Г.Г. Византийское общество и государство в X—XI вв. М., 1977.

Литаврин Г.Г. Восстание в Константинополе в апреле 1042 г.//Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. М., 1999.

Лиутпранд, епископ Кремонский. Книга об Оттоне // Лиутпранд, епископ Кремонский. Антаподонис. Книга об Оттоне. Отчет о посольстве в Константинополь. М., 2006.

Лиутпранд, епископ Кремонский. Антаподонис. Книга об Оттоне. Отчет о посольстве в Константинополь. М., 2006.

Лозинский С.Г. История папства. Смоленск, 2004.

Ломизе Е.М. Константинопольская патриархия и церковная политика императоров с конца XIV в. до ФеррароФлорентийского собора (1438—1439) //Византийский временник. № 80. 1994.

Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993.

Лот Фердинанд. Последние Каролинги. СПб., 2001.

Луговой О.М. Крестоносцынаемники в Византии// http: //.

Лучицкая С.И. Крестовые походы: идея и реальность. СПб., 2019.

Лэмб Гарольд. Карл Великий, основатель империи Каролингов. М., 2010.

Любарский Я.Н. Царьмим (К проблеме образа Византийского императора Михаила III) // «Византия и Русь». М., 1989.

Люилье Петр, архиепископ. Правила первых четырех Вселенских Соборов. М., 2005.

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. М., 2010.

Люшер Ашиль. Иннокентий III и Альбигойский крестовый поход. СПб., 2017.

Маасен Фридрих. Девять глав о свободной Церкви и о свободе совести. Ярославль, 1882.

Макгир Эрик. Военные трактаты//Оксфордское руководство по византинистике. Вып. 2. Харьков, 2015.

Малала Иоанн. Хронография // Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006.

Манасерян Р.Л. Гунны в отношениях с Ближним Востоком и Римским Западом. СПб., 2019.

Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах// «Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец». Рязань, 2003.

Марцеллин Аммиан. Римская история. М., 2005.

Махлаюк А., Негин А. Римские легионы в бою. М., 2009.

Межерицкий Я.Ю. «Республиканская монархия»: метаморфозы идеологии и политики императора Августа. М.—Калуга, 1994.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. Б/м, б/г.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. М., 2003.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Рим, Константинополь, Москва. Исторические и богословские исследования. М., 2005.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Пасхальная тайна. М., 2013.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018.

Менан Франсуа, Мартен Эрве, Мердриньяк Бернар, Шовен Моник. Капетинги. История династии 987—1328. СПб., 2017.

Менандр Византиец. Продолжение истории Агафиевой// Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. Рязань, 2003.

Мехамадиев Е.А. Армянские войсковые подразделения в ранневизантийской армии (IV—VII вв.). СПб., 2014.

Михаил (Семенов), иеромонах. Законодательство Римовизантийских императоров о внешних правах и преимуществах Церкви (от 313 до 565 года). Казань, 1901.

Михаил Сириец. Хроника// Евагрий Схоластик. Церковная история. СПб., 2006.

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. М., 2001.

Монусова Е. История Крестовых походов. М.—СПб., 2010.

Морган Жак де. История армянского народа. М., 2019.

Морозов М.А. Социальная структура и организация служилой собственности в Никейской империи//Альманах «Университетский сборник». Вып. 1. СПб., 2002.

Мохов А.С. Дворцовая стража в Византии первой половины IX века: манглавиты и императорская этерия//Античная древность и Средние века. 2016. Вып.44.

Муравьев Алексей. Учение о христианском царстве у преп. Ефрема Сирина//Regnum Aeternum. № 1. М.—Париж, 1996.

Муравьев Алексей. Церковь и государство в византийском представлении// «Русский архипелаг».

Муравьев А.В. Христианский Восток накануне арабского завоевания. Сирийский мир и цивилизационные процессы в V—VI вв. н.э. М., 2020.

Мышцын В.Н. Устройство христианской Церкви в первые два века. М., 2020.

Мюллер Август. История ислама. В 2 т. М., 2004.

Мюссе Люсьен. Варварские нашествия на Европу: германский натиск. СПб., 2007.

Немецкие анналы и хроники X—XI столетий. М., 2012.

Никифор, патриарх Константинопольский. Краткая история со времени после царствования императора Маврикия. В 2 частях.

Никодим (Милаш), епископ ДалматинскоИстрийский. Правила Православной Церкви. В 2 т. М., 2001.

Николь Д., Хэлдон Дж., Тернбулл С. Падение Константинополя. Последние дни Византии. Полумесяц над Босфором. М., 2008.

Новиков Василий. Отношения Церкви и государства в Византии по данным богослужебных текстов.

«Номоканон Константинопольского патриарха Фотия с толкованиями Вальсамона». В 2 частях. Казань, 1899.

Норвич Джон. История Венецианской республики. М., 2009.

Норвич Джон. История Византии. М., 2009.

Норвич Джон. История папства. М., 2014.

Норвич Джон. История Сицилии. М., 2018.

Норвич Джон. Нормандцы в Сицилии. Второе норманнское завоевание 1016—1130. М., 2005.

Норвич Джон. Расцвет и закат Сицилийского королевства 1130—1194. М., 2005.

Норвич Джон. Срединное море. История Средиземноморья. М., 2009.

Нуждин О.И. Византийскосербский мирный договор 1298/1299 гг.: причины, условия, последствия// Византийский временник. № 57. 1997.

«Два византийских военных трактата конца X века». СПб., 2002.

Оболенский Д.Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998.

Огицкий Д.П. Сущность римского католицизма // Хрестоматия по сравнительному богословию. М., 2005.

Олимпиодор Фивянин. Выписки из исторических книг// Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. Рязань, 2003.

Опль Фердинанд. Фридрих Барбаросса. СПб., 2010.

Осарес Ф. Византийская армия по «Стратегикону» императора Маврикия. СПб., 2007.

Острогорский Г.А. Владимир Святой и Византия// «Владимирский сборник. В память 950летия крещения Руси. 988—1938». Белград, 1938.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. М., 2011.

Острогорский Г.А. Эволюция византийского обряда коронования // Византия. Южные славяне и Древняя Русь. Западная Европа / Сборник статей в честь В.Н. Лазарева. М., 1973.

Острогорский Г.А. Uber die vermeintliche Reformtatigkeit der Isaurer //Byzantinische Zeitschrift. 30, 1929—1930.

Остроумов М.А. Догматическое значение Седьмого Вселенского Собора. СПб., 1884.

Павлов А.С. Курс церковного права. СПб., 2002.

Павел Диакон. История лангобардов. СПб., 2008.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. М., 2010.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Патриарх Фотий. Сокращение церковной истории Филосторгия. Рязань, 2004.

Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438). Екатеринбург, 2007.

Пеликан Ярослав. Христианская традиция: история развития вероучения. В 2 т. М., 2009.

Перну Режин. Крестоносцы. СПб., 2001.

Петр Магистр. Исторические события//Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец. Рязань, 2003.

Петр Сицилиец. Полезная история.

Петросян Ю.А. Османская империя. М., 2003.

Пирлинг Оскар. Россия и Папский престол. В 2 кн. Кн. I. Русские и Флорентийский Собор. М., 1912.

«Плач о Константинополе»// «Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г.». СПб., 2006.

Пигулевская Н.В. Сирийская средневековая историография. СПб., 2011.

Победоносцев К.П. Московский сборник. М., 1896.

«Повествование вардапета Аристакэса Ластивертци». М., 1968.

Покровский А.И. Соборы Древней Церкви эпохи первых трех веков. Сергиев Посад, 1914.

Покровский И.А. История римского права. СПб., 1915.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. СПб., 1998.

Поморцев Алексей, иерей. Историческое обозрение Соборов, бывших в первые три века христианства. Орел, 1861.

Портный В.Л. Крестовые походы в Палестину 1095—1291. Аргументы для привлечения к участию. СПб., 2016.

Попов Александр, священник. Латинская Иерусалимская патриархия эпохи крестоносцев. В 2 частях. СПб., 1903.

Попов И.Н. Иоанн IV Дука Ласкарь// Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2010.

Попов И.Н. Иоанн VII Палеолог// Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2010.

Попов Николай, протоиерей. Император Лев VI Мудрый и его царствование. М., 2008.

Потехина И.П. Богатство и бедность святого Петра. СПб., 2018.

«Правила Святых Апостол и Святых Отец с толкованиями». М., 2000.

«Правила Святых Вселенских Соборов с толкованиями». М., 2000.

«Правила Святых Поместных соборов с толкованиями». М., 2000.

«Православная энциклопедия». В 57 т. М., 2000—2020.

Предтеченский С.А. Развитие влияния папского престола на дела западных Церквей до конца IX в. Казань, 1891.

Прииск Панийский. Сказания // Феофан Византиец. Летопись от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Сказания Прииска Панийского. Рязань, 2005.

«Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей». СПб., 2009.

Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. Война с персами. Тайная история. М., 1993.

Прокошев П. Церковное судопроизводство в период Вселенских соборов (accusatio) и влияние на него римовизантийского процессуального права. Казань, 1900.

Пселл Михаил. Хронография. Краткая история. СПб., 2003.

Пузыревский А. История военного искусства в Средние века (V—XVI столетия). В 2 частях. СПб., 1884.

Пухта Г.Ф. История римского права. М., 1864.

Пфайльшифтер Георг. Теодорих Великий. СПб., 2004.

Разин Е.А. История военного искусства. В 5 т. СПб., 1994.

Рансимен Стивен. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006.

Рансимен Стивен. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998.

Рансимен Стивен. История Крестовых походов. Завоевания крестоносцев. Королевство Балдуина I и франкский Восток. М., 2020.

Рансимен Стивен. История Крестовых походов. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. М., 2020.

Рансимен Стивен. История Крестовых походов. Основание Иерусалимского королевства. Главные этапы Первого Крестового похода. М., 2020.

Рансимен Стивен. История Первого Болгарского царства. СПб., 2009.

Рансимен Стивен. Падение Константинополя в 1453 г. М., 2008.

Рансимен Стивен. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. СПб., 2007.

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. СПб., 2008.

Рафаэль АльтамираиКревеа. История средневековой Испании. В 2 т. СПб., 2018.

Рестон Джеймс. Священное воинство. М., 2007.

Рихер Реймский. История. М., 1997.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. СПб., 2002.

Робертсон Дж. С. История христианской Церкви от апостольского века до наших дней. В 2 т. Т. 1. Пг., 1916.

Ростовцев М.И. Общество и хозяйство в Римской империи. В 2 т. СПб., 2000.

Рожков Владимир, протоиерей. Очерки по истории Римокатолической церкви. М., 1998.

Рудоквас А.Д. О христианизации римского права в эпоху императора Константина Великого// «Древнее право». № 1 (9). 2002.

Савва Н. Московские цари и Византийские василевсы. К вопросу о влиянии Византии на образование идеи царской власти Московских государей. Харьков, 1901.

Савин Н.А. Германоретинский лименес и Рейнская армия Рима. СПб., 2017.

Савиньи Фридрих Карл фон. Система современного римского права. В 5 т. М.—Одесса, 2012—2017.

Саксон Анналист. Хроника. 741—1139. М., 2012.

«Салернская хроника». М., 2020.

Салимбене де Адам. Хроника. М., 2004.

Саломатин А.Ю. Византийская империя. Историкогосударствоведческие очерки. М., 2020.

Сахаров А.Н. Дипломатия Святослава. М., 1982.

Свенцицкая И.С. Знаки власти в изображениях Римских императоров// «Власть и образ: очерки потестарной имагологии»/ под ред. М.А. Бойцова и Ф.Б. Успенского. СПб., 2009.

Светоний Гай Транквилл. Жизнь двенадцати цезарей. М., 1988.

Святитель Афанасий Великий. Творения. В 4 т. М., 1994.

Святитель Григорий Богослов. Творения. В 2 т. М., 2007.

Святитель Григорий Двоеслов. Диалоги. Собеседования о жизни Италийских отцов и о бессмертии души. М., 2012.

Святитель Григорий Палама. Полемика с Акиндином. Святая Гора Афон, 2009.

Святитель Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. В 12 т. М., 2006.

Святитель Ириней Лионский. Против ересей. СПб., 2008.

Себеос, епископ. Повествование об Иракле. Никифор Вриенний. Исторические повествования (976—1087). Рязань, 2006.

Сенина Т.А. (монахиня Кассия). Эллинизм в Византии IX века. СПб., 2018.

Серафим (Соболев), архиепископ. Русская идеология//Серафим (Соболев), архиепископ. Русская идеология. М., 2000.

Сергеевич В.И. Русские юридические древности. В 3 т. СПб., 1893.

Серегина А.Ю. Политическая мысль английских католиков второй половины XVI – начала XVII вв. СПб., 2006.

Сивери Жерар. Филипп Август. СПб.—М., 2013.

Сидаш Т.Г. Император Юлиан// «Император Юлиан. Сочинения». СПб., 2007.

Сильвестрова Е.В. Lex generalis. Императорская конституция в системе источников грекоримского права V—X вв. н.э. М., 2007.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). М., 2010.

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. В 2 т. СПб., 2004.

Скабаланович Н.А. Разделение Церквей при патриархе Михаиле Керулларии// Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь в XI веке. От смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. В 2 т. СПб., 2004.

Скарлакидис Харрис К. Святой Свет. Чудо в Святую субботу на Гробе Христа. Афины, 2011.

Скворцов И.М. Записки по церковному законоведению. Киев, 1861.

Скилица. История захвата Никифором Фокой императорского престола // Лев Диакон. История. М., 1998.

Скилица. Недостатки правления императора Никифора // Лев Диакон. История. М., 1988.

Скржинская Е.Ч. Генуэзцы в Константинополе в XIV в.//Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. М., 1999.

Смирнов К. Обозрение источников истории Первого Вселенского Никейского Собора. Ярославль, 1888.

Соколов Василий, священник. Леонтий Византийский: его жизнь и литературные труды// «Леонтий Византийский. Сборник исследований»: сб. исследований под ред. А.Р. Фокина. М., 2006.

Соколов И.И. Вселенские судьи в Византии//Соколов И.И. О Византинизме в церковноисторическом отношении. Избрание патриархов в Византии. Вселенские судьи в Византии. СПб., 2003.

Соколов И.И. Лекции по истории Грековосточной церкви. От Торжества Православия в 843 г. до падения Константинополя в 1453 г. В 2 т. СПб., 2005.

Соколов И.И. О византинизме в церковноисторическом отношении // Соколов И.И. Сочинения. СПб., 2003.

Соколов И.И. Византологическая традиция в СанктПетербургской Духовной академии. Печалование патриархов перед василевсами в Византии X – XV вв. Патриарший суд над убийцами в Византии X – XV вв. О поводах к разводу в Византии IX – XV вв. СПб., 2005.

Соколов И.И. Свт. Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, его труды и учение об исихии. Никифор Влеммид, византийский ученый и церковный деятель XIII в. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. СПб., 2004.

Соколов И.И. Состояние монашества в Византийской Церкви с середины IX до начала XIII века (842—1204). СПб., 2003.

Соколов Н.К. Из лекций по церковному праву. В 2 вып. М., 1874.

Соколов П. Церковноимущественное право в Грекоримской Империи. Опыт историкоюридического исследования. Новгород, 1896.

Сокольский В. Пособие при изучении внешней истории римского права. Ярославль, 1877.

Соловьев В.С. Великий спор и христианская политика//Соловьев В.С. Собрание сочинений. В 12 т. Т. 4. Брюссель, 1966.

Соловьев В.С. Россия и Вселенская Церковь//Соловьев В.С. Собрание сочинений. В 12 т. Т. 12. Брюссель, 1969.

Солодовников В. Ранние Соборы. Меровингская Галлия VI – VIII вв. М., 2004.

Сократ Схоластик. Церковная история. В VI кн. М., 1996.

Спасский А.А. Начальная стадия арианских движений и Первый Вселенский Собор в Никее. Исследования по истории древней Церкви. СПб., 2007.

Спасский А.А. Лекции по истории западноевропейского Средневековья. СПб., 2006.

Спасский А.А. История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т. 1. Тринитарный вопрос (история учения о Св. Троице). Сергиев Посад, 1906.

Спасский А.А. Обращение императора Константина Великого в христианство. Исследования по истории древней Церкви. СПб., 2007.

Спасский А.А. Эпоха Великого переселения народов и ее ближайшие результаты// Спасский А.А. Лекции по истории западноевропейского Средневековья. СПб., 2006.

Стасюк Владимир, иерей. Карл Великий и Седьмой Вселенский Собор. М., 2012.

Статакопулос Дионисий. Византийская империя. М., 2020.

«Стратегикон Маврикия». СПб., 2004.

Сугерий, аббат СенДени. Жизнь Людовика VI Толстого, короля Франции (1108—1137). М., 2006.

Суворов Н.С. Византийский папа. Из истории церковногосударственных отношений в Византии. М., 1902.

Суворов Н.С. Девять глав о свободной Церкви доктора Фридриха Маасена // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 29. Ярославль, 1882.

Суворов Н.С. К вопросу о западном влиянии на древнерусское право. По поводу книги профессора А.С. Павлова «Мнимые следы католического влияния в древнейших памятниках югославянского и древнерусского церковного права». Ярославль, 1893.

Суворов Н.С. Курс церковного права. В 2 т. Ярославль, 1889.

Суворов Н.С. О юридических лицах по римскому праву. М., 2000.

Суворов Н.С. Объем дисциплинарного суда и юрисдикции Церкви в период Вселенских соборов. Ярославль, 1884.

Суворов Н.С. Римское папство до разделения церквей // Временник Демидовского юридического лицея. Кн. 29. Ярославль, 1882.

Суворов Н.С. Учебник церковного права. М., 1913.

Сфрандзи Георгий. Хроника// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006.

Сьюард Десмонд. Монахи войны. История военномонашеских орденов от возникновения до XVIII века. М., 2016.

Тассо Торквато. Освобожденный Иерусалим. СПб., 2007.

Тахиаос АнтонийЭмилий. Н. Святые братья Кирилл и Мефодий, просветители славян. Сергиев Посад, 2008.

Тацит Корнелий. История// Сочинения. В 2 т. Т. 2. М., 1993.

Терновский С. Очерки из церковноисторической географии. Области восточных патриархов Православной Церкви до IX века. Казань, 1899.

Терновский Ф.А., Терновский С.А. Грековосточная церковь в период Вселенских Соборов. Чтения по церковной истории Византии от императора Константина Великого до императрицы Феодоры (312—842). Киев, 1883.

Тейс Лоран. Наследие Каролингов. М., 1993.

Титмар Мерзебургский. Хроника. В 8 кн. М., 2005.

Титова А.О. Исторические модификации имперской идеи в культуре Западной Европы IX—XI веков. М., 2012.

Томпсон Э.А. Гунны. Грозные воины степей. М., 2008.

Тьерри Амадей. Ересиархи V века: Несторий и Евтихий. Минск, 2006.

Тьерри Амадей. Св. Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. М., 1884.

Уайбру Хью. Православная Литургия. Развитие Евхаристического богослужения византийского обряда. М., 2019.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии// Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. М., 1999.

УоллесХедрилл Дж.М. Варварский Запад. Раннее Средневековье. СПб., 2002.

Уильямс Стивен. Диоклетиан, реставратор Римской империи. СПб.—М., 2014.

Успенский К.Н. Очерки по истории Византии. Часть 1. М., 1917.

Успенский Ф.И. История Византийской Империи. В 5 т. М., 2001—2002.

Успенский Ф.И. История Крестовых походов. М., 2005.

Успенский Ф.И. Очерки истории Трапезундской империи. СПб., 2003.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. История крестовых походов. М., 2001.

Успенский Ф.И. Синодик в Неделю Православия. Сводный текст с приложениями. Одесса, 1893.

Уэзерфорд Джек. Чингисхан и рождение современного мира. М., 2018.

Уэр Каллист, епископ. Православная Церковь. М., 2012.

Фазоли Джинна. Короли Италии. СПб., 2007.

Факрасис Георгий. Диспут свт. Григория Паламы с Григорой философом. Святая Гора Афон, 2009.

Фавр Эдуард. Эд, граф Парижский и король Франции (882—898 гг.). СПб.—М., 2016.

Фавье Робер. Капетинги и Франция. СПб., 2001.

Феодорит Кирский. Церковная история.

Феоктист (Попов), иеродиакон. Император Юстиниан и его заслуги в отношении к Церкви Христовой//Христианские императоры Рима. Пермь, 2005.

Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта // Феофан Византиец. Летопись византийца Феофана от Диоклетиана до царей Михаила и сына его Феофилакта. Прииск Понтийский. Сказания Прииска Понтийского. Рязань, 2005.

Феофилакт Симокатта. История. М., 1996.

Филипс Джонатан. Четвертый Крестовый поход. М., 2010.

Филосторгий. Церковная история//Церковные историки IV—V веков. М., 2007.

Финк КарлАугуст. Евгений IV. Базельский и ФеррароФлорентийский соборы// «Символ». № 71. Париж—Москва, 2019.

Финкель Кэролайн. История Османской империи. Видение Османа. М., 2014.

Флори Жан. Алиенора Аквитанская, непокорная королева. СПб., 2012.

Флори Жан. Боэмунд Антиохийский, рыцарь удачи. СПб.—М., 2013.

Флори Жан. Ричард Львиное Сердце. Корольрыцарь. СПб., 2017.

Флоринский Т.Д. Памятники законодательной деятельности Душана, царя сербов и греков. Киев, 1888.

Фокин А.Р. Учение о «двойном исхождении» Святого Духа в латинской богословской традиции (с конца II века до времени свт. Фотия) //Святитель Фотий, патриарх Константинопольский. Антилатинские сочинения. М., 2015.

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. М., 1997.

Фрай Ричард Нельсон. Бухара в Средние века. На стыке персидских традиций и исламской культуры. М., 2016.

Франкопан Питер. Первый Крестовый поход. Зов с Востока. М., 2018.

Фулькерий Шартрский. Иерусалимская история. СПб., 2020.

Функ Ф.К. История христианской Церкви от времен апостольских до наших дней. М., 1911.

Фюстель де Куланж. Древняя гражданская община: исследование о культе, праве и учреждениях Греции и Рима. М., 1903.

Фюстель де Куланж. История общественного строя древней Франции. В 6 т. Т. 6. Перерождение королевской власти в Каролингскую эпоху. Петроград, 1916.

Халкокондил Лаоник. Историческое повествование// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006.

Харрис Джонатан. Византия. История исчезнувшей Империи. М., 2017.

Хачатурян Н.А. Корольsacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в Средневековой Европе (морфология понятия власти) // «Священное тело короля: ритуалы и мифология власти»/ под ред. Н.А. Хачатуряна. М., 2006.

Хвостов В.М. История римского права. М., 1908.

Хефер Манфред. Император Генрих II. М., 2006.

Хониат Никита. История со времен царствования Иоанна Комнина. В 2 т. Рязань, 2003.

«Христианские императоры Рима». Пермь, 2005.

«Хроника анонимного монаха Псамафийского монастыря в Константинополе».

«Хроника Симеона, магистра и логофета». Т. 1. М., 2014.

«Хроники Италии». М., 2020.

«Хроники Сицилийского королевства». М., 2021.

«Хроники Фредегарда». СПб.—М., 2017.

Хэгерманн Дитер. Карл Великий. М., 2005.

Хэлдон Джон. История Византии. История византийских войн. М., 2007.

Хьюджес Йен. Стилихон. Вандал, который спас Рим. М., 2016.

Цыпин Владислав, протоиерей. Вселенский Собор // Православная энциклопедия. Т. 9. М., 2005.

Цыпин Владислав, протоиерей. Курс церковного права. Клин, 2002.

Чекалова А.А. У истоков византийской государственности: сенат и сенаторская аристократия Константинополя. М., 2007.

Чекалова А.А., Даркевич В.П. Культура Византии IV—XII вв. Быт и нравы. Прикладное искусство. М., 2010.

Чернявский С.Н. Алексей Комнин – спаситель Византийской империи. СПб., 2013.

Чернявский Н.Ф. Император Феодосий Великий и его царствование в церковноисторическом отношении. Сергиев Посад, 1913.

Чичерин Б.Н. История политических учений. В 5 т. М., 1869—1902.

Шабанов Д. «Примат Петра» в Антиохийском патриархате и Селевкийском католикосе V века.

Шагинян Арсен. Армения и страны Южного Кавказа в условиях византийскоиранской и арабской власти. СПб., 2011.

Шаландон Фердинанд. Алексей I Комнин. История правления 1081—1118 гг. СПб., 2017.

Шафф Филип. История христианской Церкви. В 7 т. СПб., 2006—2009.

Шейнэ ЖанКлод. История Византии. М., 2006.

Шестаков С.П. Лекции по истории Византии. Т. 1. Казань, 1915.

Шиканов В.Н. Византия – орел и лев. Болгаровизантийские войны VII—XIV вв. СПб., 2006.

Шиканов В.Н. Византия – щит Европы. Арабовизантийские войны VII – XI вв. СПб., 2004.

Шиканов В.Н. Византия: гроза над Дунаем. Северные войны Византии V – XIV вв. СПб., 2009.

Шилов К. К вопросу о военных реформах Никифора II Фоки и их социальных последствиях // «Византийский временник». № 60 (85). 2001.

Шимов Я. Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада. М., 2015.

Шкаренков П.П. Королевская власть в остготской Италии по «Variae» Кассиодора. Миф, образ, реальность. М., 2003.

Шмеман Александр, протопресвитер. Собрание статей 1947—1983. М., 2009.

Шувалов П.В. Секрет армии Юстиниана. Восточноримская армия в 491—641 гг. СПб., 2006.

Эвнапий Сардиец. Продолжение истории Дексипповой // «Византийские историки Дексипп, Эвнапий, Олимпиодор, Малх, Петр Патриций, Менандр, Кандид, Ноннос и Феофан Византиец». Рязань, 2003.

«Эклога». Византийский законодательный свод VIII века. «Византийская книга эпарха». Рязань, 2006.

Энман А. Легенда о Римских царях, ее происхождение и развитие. СПб., 1896.

Эплби Джон Тейт. Англия времен Ричарда Львиное Сердце (1189—1199). М., 2018.

«Эпоха Крестовых походов»/ под ред. Э. Лависса и А. Рамбо. Смоленск, 2002.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. М., 2013.

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. М., 2010.

Эккерхард из Ауры. Всеобщая хроника. М., 2018.

Юревич Октавиуш. Андроник I Комнин. СПб., 2004.

Яковенко П.А. К истории иммунитета в Византии. Юрьев, 1908.

Яхъя Антиохийский. Летопись. Книга 1 // Розен В.Р. Император Василий Болгаробойца: извлечение из летописи Яхъи Антиохийского. СПб., 1883.

Hansert A. Koenige und Kaiser in Deutschland und Oesterreich (800—1918). Petersberg, 2006.

Russel J., Cohn R. Отношения Византии с государством Сасанидов. Б.м., б/г.

Wallraff M. Sonnenkoenig der Spaetantike. Die Religionpolitik Konstantins des Grossen. FreiburgBaselWien, 2013.

Wietzorek P. Das mittelaelteriche Kaisertum. Von Karl dem Grossen bis zu Friedrich II. Petersberg, 2012.

Станойевич С. Византия и Сербия. В 2 кн. Новый Сад, 1906.

Примечания

Острогорский Г.А. История Византийского государства. М., 2011. С. 514.

Куглер Бертран. История Крестовых походов. СПб., 1895. С. 316.

Оболенский Д.Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998. С. 504, 505.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Святитель Савва, Охрид и Сербская церковь//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018. С. 494, 495.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. В 5 т. Т. 5. М., 2002. С. 159—161.

Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 т. Т. 2. СПб., 1998. С. 187, 188.

Карпов С.П. История Трапезундской империи. СПб., 2007. С. 102—107.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 518, 519.

Грановский А.В. Крестовые походы. В 2 т. Т. 2. СПб., 2013. С. 31.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя//Жан де Жуанвилль. Жоффруа де Виллардуэн. История Крестовых походов. М., 2008. С. 94.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. В 5 т. Т. 5. М., 2002. С. 33, 36.

Хониат Никита. О событиях по взятии Константинополя//Хониат Никита. История со времени царствования императора Иоанна Комнина. В 2 т. Т. 2. Рязань, 2003. Гл. 7. С. 280, 281.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 32.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Рязань, 2004. Кн. 1. Гл.  2. С. 37.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 42.

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. М., 1986. Гл. CIX. С. 76.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 41.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Идеологический кризис в Византии (1071—1261)//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018. С. 374, 375.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 118, 119.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 51.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 135, 136.

Иречек К.Ю. История болгар. Одесса, 1878. С. 316—320.

Клари Робер де. Завоевание Константинополя. Гл. CXIV. С. 78.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. М., 2010. С. 293—296.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета//Киннам Иоанн. Краткое изложение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Рязань, 2003. Гл. 17. С. 287, 288.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 322—324.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 52.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 324, 325.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 99.

Там же. Т. 5. С. 101, 102.

Там же. Т. 5. С. 103.

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). М., 2009. С. 280, 281.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. М., 2001. С. 132, 133.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 177.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 329—331.

Хониат Никита. О событиях по взятии Константинополя. Гл. 13. С. 309, 310.

Герцберг Г.Ф. История Византии. М., 1896. С. 361.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 18. С. 290.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 180—182.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 203.

Там же. Т. 5. С. 205.

Хониат Никита. О событиях по взятии Константинополя. Гл. 16. С. 322.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 207.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 109.

Хониат Никита. О событиях по взятии Константинополя. Гл. 8. С. 285.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 109, 110.

Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 97—100.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 209.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 6. С. 272, 273.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 211.

Виллардуэн Жоффруа де. История завоевания Константинополя. С. 145—148.

Там же. С. 152, 153.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 212, 213.

Там же. Т. 5. С. 216, 217.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 522.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 376.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Кн. 1. Гл.  3, 4. С. 39—42.

Мюллер А. История Ислама. В 4 т. Т. 3. М., 2004. С. 221.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 183.

Каэн Клод. Турция до Османских султанов. Империя Великих сельджуков, Тюркское государство и правление монголов. М., 2021. С. 138, 139.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 16. С. 287.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 220, 221.

Норвич Джон. История Венецианской республики. М., 2009. С. 203.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 188, 189.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 14. С. 284, 285.

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). С. 295.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 190, 191.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Кн. 1. Гл.  4. С. 42.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 524.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Святитель Савва, Охрид и Сербская церковь. С. 495—499.

Жаворонков П.И. Никейская империя и княжества Древней Руси//Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. М.,1999. С. 221, 225, 227.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. М., 2020. С. 128, 129.

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. СПб., 2002. С. 206, 207.

Норвич Джон. История Сицилии. М., 2018. С. 133.

Воскобойников О.С. Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II. М., 2008. С. 20, 21.

«Хроники Рикардо из СанДжермано»// «Хроники Сицилийского королевства». М., 2021. С. 378.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. СПб., 2003. С. 44, 45.

Норвич Джон. История папства. М., 1214. С. 224.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 41, 42.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 378.

Куглер Бертран. История Крестовых походов. С. 327.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 378, 379.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. М., 2013. С. 535.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. С. 69, 70.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 538, 539.

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. Кн. XXV. М., 1997. С. 73, 74.

Мишо Г. История Крестовых походов. М., 1999. С. 212.

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. Кн. XXV. С. 74.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 46, 47.

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 210, 211.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 541.

Портных В.Л. Крестовые походы в Палестину 1095—1291. Аргументы для привлечения к участию. СПб., 2016. С. 105, 106.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 50, 51.

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 215.

Мишо Г. История Крестовых походов. С. 215.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 387.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. С. 76, 77, 78.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 56.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. С. 82.

Воскобойников О.С. Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II. С. 49, 50.

Ришар Жан. ЛатинскоИерусалимское королевство. С. 216, 217.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 544—546.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 389.

Куглер Бертран. История Крестовых походов. С. 343, 344.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 548, 549.

Норвич Джон. История папства. С. 233.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 222, 223.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 18. С. 289, 290.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 224.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 186.

Буганов Р.Б., Э.П. Г. Иоанн III Дука Ватац//Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2010. С. 592, 593.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  1. С. 43.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 52. С. 344.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 401.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  7. С. 57, 58.

Там же. Т. 1. Кн. 2. Гл.  7. С. 57.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 22. С. 292, 293.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  3. С. 46.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 23. С. 294.

Там же. Гл. 55. С. 347.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 192.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 226, 227.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  2. С. 44, 45.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 21. С. 291.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 159.

Там же. Т. 5. С. 167, 168.

Там же. Т. 5. С. 228, 229.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 26. С. 298.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 334.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 392.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 390.

Там же. С. 395.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 166—169.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 335—337.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Главы 27, 28. С. 300, 301.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 393.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 25. С. 297, 298.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. СПб., 1868. С. 97, 98.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 189, 190.

Оболенский Д.Д. Византийское содружество наций. Шесть византийских портретов. М., 1998. С. 225.

Люшер Ашиль. Иннокентий III и Альбигойский крестовый поход. СПб., 2017. С. 122—125.

Доманин А.А. Крестовые походы. Под сенью Креста. М., 2010. С. 325—327.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 100—103.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 232, 233.

Там же. Т. 5. С. 237—239.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 33. С. 305.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 394.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 36. С. 308, 309.

Там же. Гл. 38. С. 312, 313.

Там же. Гл. 37. С. 310, 311.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 348, 349.

Уэзерфорд Джек. Чингисхан и рождение современного мира. М., 2018. С. 166—179.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 222, 223.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. М., 2020. С. 255, 256.

Там же. С. 261, 262.

Там же. С. 341.

Там же. С. 263, 264.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  5. С. 51, 52.

Фома Сплитский. История архиепископов Салоны и Сплита. Кн. XXXVI – XL. С. 107—121.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 140.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 387, 388.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 40. С. 316, 317.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 242, 243.

Брайс Джеймс. Священная Римская империя. М., 1891. С. 167.

Канторович Эрнст Хартвиг. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2014. С. 197.

Воскобойников О.С. Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II. С. 21, 22.

Вис В. Эрнст. Фридрих II Гогенштауфен. М., 2005. С. 94, 95.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 395, 396.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 169, 171.

Норвич Джон. История Сицилии. С. 145.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 65.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 222.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 549, 550.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 278.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 174, 175.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 553, 554.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 178.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 61, 62.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 413.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 556.

Салимбене де Адам. Хроника. М., 2004. f 355 a. С. 381.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 182.

Норвич Джон. История Сицилии. С. 146, 147.

«Хроники Рикардо из СанДжермано». С. 414—418.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 69.

Воскобойников О.С. Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II. С. 75.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 186.

Норвич Джон. История Сицилии. С. 149.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 72.

Шафф Филип. История христианской Церкви. В 7 т. Т. 5. СПб., 2008. С. 174, 175.

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. М., 2010. С. 227.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. СПб., 2007. С. 32, 33.

Норвич Джон. История папства. С. 242.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 558.

Гарро Альбер. Людовик Святой и его королевство. СПб., 2002. С. 76, 77.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 559.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 213—216.

Девриз Келли, Дикки Йен, Догерти Мартин, Джестайс Филлис, Йоргенсен Крис, Павкович Майкл. Великие сражения крестоносцев (1097—1444). М., 2009. С. 173, 174.

Салимбене де Адам. Хроника. f 284 а. С. 194.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 92.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 218, 219.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 305.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 243, 244.

Воскобойников О.С. Душа мира. Наука, искусство и политика при дворе Фридриха II. С. 87.

Воскобойников О. О чем молчит булла 1245 года? Философские основания низложения Фридриха II// «Власть и образ. Очерки потестарной имагологии»/ под ред. М.А. Бойцова и Ф.Б. Успенского. СПб., 2010. С. 276.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 201.

Вис В. Эрнст. Фридрих II Гогенштауфен. С. 159.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 246.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. С. 173.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 305.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 399, 400.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 45, 46. С. 326—329.

Там же. Главы 42—44. С. 319—325.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 204.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 47, 48. С. 329, 330.

Глогер Бруно. Император, Бог и дьявол. Фридрих II Гогенштауфен в истории и легенде. С. 204, 226, 228, 244.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 28.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 219.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 95, 96.

Там же. Т. 2. С. 97.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. СПб., 2012. С. 39. § 139.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 570.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 98.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 571.

Близнюк С.В. Короли Кипра в эпоху Крестовых походов. С. 45.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. С. 45. §156—164.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 248, 249.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. С. 47, 48. §177—182.

Там же. С. 53. § 207.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 582.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. С. 56—62. § 218—247.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 586.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. С. 71, 72. § 289—293.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 103, 104.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. С. 74—76. § 304—311.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 105.

Мишо Г. История Крестовых походов. С. 267.

Жуанвиль Жан де. Кн. благочестивых речений и добрых деяний нашего святого короля Людовика. С. 90. § 374—379.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 256.

Мишо Г. История Крестовых походов. С. 272, 273.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 314, 315.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 264.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  6. С. 55, 56.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 45—47.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 251, 252.

Там же. Т. 5. С. 252, 253.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 315.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 2. Гл.  8. С. 60, 61.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 261, 262.

Акрополит Георгий. Эпитафия прославленному императору Иоанну Дуке//Акрополит Георгий. История. СПб., 2005. С. 140, 141.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 257.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  1. С. 62.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 282.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии //Ежегодная богословская конференция Православного СвятоТихоновского богословского института. М., 2002. С. 75.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 287.

Вальденберг В.Е. История византийской политической литературы в связи с историей философских течений и законодательства. СПб., 2008. С. 269, 270.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах//Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Патриарх Фотий. Сокращение церковной истории Филосторгия. Рязань, 2004. Кн. 1. Гл. 13, 14. С. 31, 32.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 402.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 267, 268.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 206.

Вальденберг В.Е. История византийской политической литературы в связи с историей философских течений и законодательства. С. 275, 276.

Медведев И.П. Византийский гуманизм XIV—XV вв. СПб., 1997. С. 151.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 284—286.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 231.

Морозов М.А. Социальная структура и организация служилой собственности в Никейской империи//Альманах «Университетский сборник». Вып. 1. СПб., 2002. С. 43, 44, 57.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 53. С. 344, 345.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  1. С. 64.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 62. С. 360, 361.

Там же. Гл. 57. С. 350.

Там же. Гл. 58. С. 351, 352.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  3. С. 68.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 60. С. 358, 359.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 1. Гл.  8. С. 21, 22.

Там же. Кн. 1. Гл.  12. С. 29, 30.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 281.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 111, 112.

Жуанвилль Жан де. Жизнь Людовика Святого//Жан де Жуанвилль. Жоффруа де Виллардуэн. История Крестовых походов. С. 280.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 271—273.

Уэзерфорд Джек. Чингисхан и рождение современного мира. С. 248—252.

Пигулевская Н.В. Сирийская средневековая историография. СПб., 2011. С. 413.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 342.

Аннинский Александр. История Армянской церкви (до XIX века). Кишинев, 1900. С. 235.

Гарро Альбер. Людовик Святой и его королевство. С. 109.

Салимбене де Адам. Хроника. f 296 c, f. 296 d, f 297 c. С. 226—228.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 280, 281.

Каэн Клод. Турция до Османских султанов. Империя Великих сельджуков, Тюркское государство и правление монголов. С. 308, 309.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 349.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 283, 284.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 354, 355.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 288, 289.

Уэзерфорд Джек. Чингисхан и рождение современного мира. С. 264—266.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 283, 284.

Там же. С. 357.

Там же. С. 358, 359.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 294—296.

Там же. С. 389, 390.

Там же. С. 359.

Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 368, 369.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 69. С. 375.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 1. Гл.  12. С. 27.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 280.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  2. С. 68.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 1. Гл.  17. С. 40, 41.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  3. С. 68—70.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 1. Гл.  21, 22. С. 48, 49.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 76. С. 388.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 1. Гл.  7. С. 55—57.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  4. С. 73, 74.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 209.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  5. С. 74—76.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 2. Гл.  1. С. 65, 66.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 300.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  1. С. 78.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 2. Гл.  4. С. 68.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 77. С. 389.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 301.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 2. Гл.  8. С. 71—73.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4, гл.  1. С. 79.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 2. Гл.  15. С. 80, 81.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 306.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  1. С. 80.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 210.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  2. С. 81, 82.

Там же. Кн. 4. Гл.  2. С. 83.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 86. С. 409, 410.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 2. Гл.  30. С. 103, 104.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 88. С. 412, 413.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  2. С. 84, 85.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 2. Гл.  32, 33. С. 108, 109.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  4. С. 87.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 3. Гл.  2. С. 114, 115.

Там же. Кн. 3. Гл.  10. С. 125, 126.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  2. С. 138.

Попов И.Н. Иоанн IV Дука Ласкарь// Православная энциклопедия. Т. 23. М., 2010. С. 595.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 274.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  4. С. 72, 73.

Акрополит Георгий. Летопись великого логофета. Гл. 50. С. 336—339.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 1. Гл.  9. С. 22.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 3. Гл.  2. С. 65.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 272, 279, 280.

Дилль Ш. История Византийской империи. М., 1948. С. 128, 129.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 288, 289.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 547, 548.

Шафф Филип. История христианской Церкви. Т. 5. С. 474—476.

«Эпоха Крестовых походов» / под ред. Э. Лависса и А. Рамбо. Смоленск, 2002. С. 265—267, 371.

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. С. 253, 254.

Жаворонков П.И. Положение и роль этнических групп в социальнополитической структуре Никейской империи// Византийский временник. № 56 (81). 1995. С. 140, 142, 143.

Хачатурян Н.А. Корольsacre в пространстве взаимоотношений духовной и светской власти в Средневековой Европе (морфология понятия власти)// «Священное тело короля: ритуалы и мифология власти»/ под ред. Н.А. Хачатуряна. М., 2006. С. 24, 25.

Серегина А.Ю. Политическая мысль английских католиков второй половины XVI – начала XVII вв. СПб., 2006. С. 98.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 414.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 298, 299.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 314—316.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 3. Гл.  11—13. С. 126—131.

Там же. Кн. 3. Гл.  19. С. 138, 139.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной Церкви от конца XI до середины XV века. СПб., 1998. С. 88.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 3. Гл.  24. С. 145, 146.

Там же. Кн. 3. Гл.  26. С. 154.

Яковенко П.А. К истории иммунитета в Византии. Юрьев, 1908. С. 11—17.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 4. Гл.  1. С. 161—163.

Там же. Кн. 4. Гл.  2. С. 163, 164.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  4. С. 88, 89.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 4. Гл.  7, 8. С. 172, 173.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 343, 344.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 4. Гл.  11. С. 177.

Там же. Кн. 4. Гл.  17, 18, 21. С. 186, 191, 192.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  8. С. 97.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 4. Гл.  25. С. 195, 196.

Там же. Кн. 4. Гл.  28. С. 200.

Там же. Кн. 5. Гл.  2. С. 214.

Скржинская Е.Ч. Генуэзцы в Константинополе в XIV в.//Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 года. С. 650, 652.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 319.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 550, 551.

Скрыжинская Е.Ч. Генуэзцы в Константинополе в XIV в. С. 654—657.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 4. Гл.  6. С. 92.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 391.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 297, 298.

Люттвак Эдвард. Стратегия Византийской империи. С. 212, 213.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под вдастью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 361, 362.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 286.

Виллани Джованни. Новая хроника, или история Флоренции. Кн. 7, 1. СПб., 2019. С. 219.

Норвич Джон. История Сицилии. С. 153, 154.

Норвич Джон. Срединное море. История Средиземноморья. М., 2009. С. 232.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 607, 611.

Уэзерфорд Джек. Чингисхан и рождение современного мира. С. 267.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 88—91.

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. С. 252.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 104, 105.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 131—133.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). М., 2008. С. 893.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 324, 325.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 415— 417.

«Хроника Рикардо из СанДжермано// «Хроники Сицилийского королевства». С. 479.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 118, 119.

Норвич Джон. История Сицилии. С. 154.

Гергей Е. История папства. М., 1996. С. 142.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 134.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 128, 129.

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. С. 252, 253.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Среднеземноморья в XIII веке. С. 166.

Там же. С. 164, 166, 167.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 917.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 331.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  9. С. 231, 232.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 418.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  8. С. 225, 226.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 552.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 136, 137.

Ришар Жан. ЛатиноИерусалимское королевство. С. 360.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 618, 619.

Сьюард Десмонд. Монахи войны. История военномонашеских орденов от возникновения до XVIII века. М., 2016. С. 77.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 140, 141.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 363, 364.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 143, 144.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 169—171.

Грановский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 146.

Гумберт Романский. О проповеди Креста. СПб., 2016. С. 89, 90, 97, 125, 126.

Там же. С. 122.

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 414.

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XXXIV.

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 418.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 627, 628.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 173—176.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 923.

Шимов Я. Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада. М., 2015. С. 261, 262.

Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории Средневекового папства. СПб., 1901. С. 127.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 418.

Куглер Бернгард. История Крестовых походов. С. 422.

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XXXIII.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 180.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 333.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 4. Гл.  29. С. 203.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 553, 554.

Шимов Я. Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада. С. 274.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 361, 362.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 189, 190.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 138.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  12. С. 235, 236.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 319, 320.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  2. С. 108, 109.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  14, 15. С. 238, 239.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  2. С. 109.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  16. С. 240.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 339.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  17. С. 242.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 194, 195.

Салимбене де Адам. Хроника. f 414 c. С. 532.

Мишо Жозеф. История Крестовых походов. Гл. XXXV.

Задворный Виталий, Лупандин Иван. ФеррароФлорентийский собор и его историческое значение// «Символ». № 71. 2019. С. 35.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 146.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 349, 350.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 925.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 316.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 198—201, 212, 213.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  18. С. 243, 244.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 291.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл.  22. С. 250, 251.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 207—209.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 351, 352.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 210, 211.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  6. С. 120.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 932, 933.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 356.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 158, 159.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 364, 365.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 5. Гл. 24. С. 255, 256.

Там же. Кн. 6. Гл.  10. С. 281, 282.

Там же. Кн. 6. Гл.  18, 23. С. 288, 299, 301.

Там же. Кн. 6. Гл.  14—16. С. 284—286.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 224, 225.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 165.

Виллани Джованни. Новая хроника, или история Флоренции. Кн. 7, 57. С. 235.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  3. С. 111, 112.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 6. Гл.  20, 21. С. 292—295.

Там же. Кн. 6. Гл.  24. С. 301—306.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. М., 2009. С. 79, 80.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 228, 229.

Там же. С. 232, 233.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 554.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 6. Гл.  30. С. 314.

Шимов Я. Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада. С. 306, 307.

Норвич Джон. История Сицилии. С. 158.

Рансимен С. Сицилийская вечерня. История Средиземноморья в XIII веке. С. 251, 252.

Там же. С. 257—259.

Там же. С. 263, 264.

Шимов Я. Меч Христов. Карл I Анжуйский и становление Запада. С. 306, 317.

Салимбене де Адам. Хроника. f 427 c – f 4282 b. С. 572, 573.

Норвич Джон. Срединное море. История Средиземноморья. С. 257, 260, 261.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 561.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 456.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  7. С. 123.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 6. Гл.  36. С. 327—330.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  7. С. 125, 126.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 96.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 171—173.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 361, 362.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 5. Гл.  7. С. 126, 127.

Дилль Ш. История Византийской империи. С. 129.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 432.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. М., 2010. С. 76.

Канторович Эрнст Хартвиг. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. С. 289.

Потехина И.П. Богатство и бедность святого Петра. Административнохозяйственная система Средневекового папства (VI—XIV вв.). СПб., 2018. С. 74, 75, 177, 178, 192, 193.

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. СПб., 2003. С. 171, 172, 175.

Бернард Клервоский. О размышлении. Гл. 8. М., 2017. С. 62, 64.

Чичерин Б.Н. История политических учений. В 5 т. Т. 1. М., 1869. С. 141, 142.

Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства. СПб., 1901. С. 109.

Канторович Эрнст. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. М., 2014. С. 370, 371.

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 177.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 77.

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 179, 180.

Там же. С. 182, 183.

Эйкен Гейнрих. История и система средневекового миросозерцания. С. 242, 243.

Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства. С. 117.

Соловьев В.С. Великий спор и христианская политика//Соловьев В.С. Собр. соч. В 12 т. Т. 4. Брюссель, 1966. С. 95.

Чичерин Б.Н. История политических учений. Т. 1. С. 148.

Там же. Т. 1. С. 150.

Там же. Т. 1. С. 151, 152.

Канторович Эрнст Хартвиг. Два тела короля. Исследование по средневековой политической теологии. С. 168.

Там же. С. 117—119.

Там же. С. 120, 129.

Блок М. Короличудотворцы. Очерк представлений о сверхъестественном характере королевской власти, распространенных преимущественно во Франции и Англии. М., 1998. С. 147—150.

Там же. С. 301—304.

Норвич Джон. История папства. С. 253.

Лозинский С.Г. История папства. С. 186, 187.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 959.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 522, 523.

Потехина И.П. Богатство и бедность святого Петра. Административнохозяйственная система Средневекового папства (VI—XIV вв.). С. 114, 115.

Норвич Джон. История папства. С. 272, 273.

Амбелен Робер. Драмы и секреты истории. М., 1993. С. 18—23.

Гергей Е. История папства. С. 159, 160.

Гергей Е. История папства. С. 169.

Функ Ф. К. История христианской Церкви от времен апостольских до наших дней. М., 1911. С. 382.

Данте Алигьери. Монархия. Кн. III, X, XI. С. 51, 53.

Там же. Кн. III, XIV. С. 56.

Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства. С. 125, 126.

Бэрд Ч. Реформация XVI века в ее отношении к новому мышлению и знанию. СПб., 1897. С. 11, 12.

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. С. 288—291.

Гергей Е. История папства. С. 173.

Норвич Джон. История папства. С. 286, 287.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 530, 531.

Лозинский С.Г. История папства. С. 224.

Корелин М.С. Важнейшие моменты в истории средневекового папства. С. 135.

Норвич Джон. История папства. С. 293, 294.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 536.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 1188.

Гергей Е. История папства. С. 182, 183.

Лозинский С.Г. История папства. С. 229.

Лаврентий из Бржезовой. Гуситская хроника. Рязань, 2009. С. 30, 31.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 1198.

Лаврентий из Бржезовой. Гуситская хроника. С. 39.

Гергей Е. История папства. С. 186—188.

Лозинский С.Г. История папства. С. 236.

Гергей Е. История папства. С. 189, 190.

Лаврентий из Бржезовой. Гуситская хроника. С. 42.

Грегоровиус Фердинанд. История города Рима в Средние века (от V до XVI столетия). С. 1203, 1204.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 580.

Левченко М.В. История Византии. М.—Л., 1940. С. 241.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 580, 581.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 175.

Там же. С. 176, 177.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  1. С. 128—131.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 232, 233, 236, 237.

Васильев А.А. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261—1453). Л., 1925. С. 87.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  1. С. 133, 134.

Там же. Т. 1. Кн. 6. Гл.  2. С. 137.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 179, 180.

Беневич Г.И. Никифор Влеммид, Григорий Кипрский и др. Вопрос об исхождении Святого Духа//Антология восточнохристианской богословской мысли. В 2 т. Т. 2. М.—СПб., 2009. С. 432.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  2. С. 135.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 329.

Там же. С. 337, 345.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной церкви от конца XI до середины XV века. С. 179.

Там же. С. 180, 181.

Беневич Г.И. Никифор Влеммид, Григорий Кипрский и др. Вопрос об исхождении Святого Духа. С. 434.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  4. С. 141, 142.

Бибиков М.В. К социальнопсихологическому анализу писем Григория Кипрского: бедность, бедствия, болезни//Византийский временник. № 56 (81). 1995. С. 58, 59.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  5. С. 144, 145.

Там же. Т. 1. Кн. 6. Гл.  7. С. 149, 150.

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. В 7 т. Т. 7. М., 2008. С. 112.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной церкви от конца XI до середины XV века. С. 191—194.

Нуждин О.И. Византийскосербский мирный договор 1298/1299 г.: причины, условия, последствия// Византийский временник. № 57. 1997. С. 96.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  9. С. 157.

Соколов И.И. Печалование патриархов перед василевсами в Византии X—XV вв.// Соколов И.И. Византологическая традиция в СанктПетербургской Духовной академии. Печалование патриархов перед василевсами в Византии X—XV вв. Патриарший суд над убийцами в Византии X—XV вв. О поводах к разводу в Византии IX—XV вв. СПб., 2005. С. 56, 57.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  1. С. 164.

Соколов И.И. Печалование патриархов перед василевсами в Византии X—XV вв. С. 58, 59.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  9. С. 193—195.

Там же. Т. 1. Кн. 7. Гл.  11. С. 200, 201.

Там же. Т. 1. Кн. 8. Гл.  2. С. 213.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 204, 205.

Властарь Матфей, иеромонах. Алфавитная синтагма. М., 2006. Гл. 8. Буква «Пи». С. 339, 340.

Асмус Валентин, протоиерей. О Константинопольской кафедре//Вестник русского христианского движения. № 195. 2009. С. 96—98.

«Номоканон Константинопольского патриарха Фотия с толкованиями Вальсамона». В 2 частях. Ч. 2. Казань, 1899. С. 86, 87.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. М., 2003. С. 412, 413.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 93.

Барсов Т. Константинопольский патриарх и его власть над Русской церковью. СПб., 1878. С. 233, 234.

Лебедев А.П. Исторические очерки состояния ВизантийскоВосточной Церкви от конца XI до середины XV века. С. 197.

Там же. С. 130.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8. Гл.  13. С. 267.

Соколов И.И. Вселенские судьи в Византии//Соколов И.И. О Византинизме в церковноисторическом отношении. Избрание патриархов в Византии. Вселенские судьи в Византии. СПб., 2003. С. 225—229.

Соколов И.И. Вселенские судьи в Византии. С. 230, 231, 233.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  3. С. 139.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 585, 587.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8. Гл.  6. С. 230.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 299, 300.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 371, 372.

Там же. Т. 5. С. 372, 373.

Там же. Т. 5. С. 375—377.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 364, 365.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под властью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 365, 366.

Там же. С. 372—374.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 634, 635.

Градовский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 164, 165.

Перну Режин. Крестоносцы. СПб., 2001. С. 275, 276.

Эсбридж Томас. Крестовые походы. Войны Средневековья за Святую землю. С. 638—640.

Градовский А.В. Крестовые походы. Т. 2. С. 172, 173.

Куглер Бертран. История Крестовых походов. С. 433.

Груссе Рене. Степные кочевники, покорившие мир. Под вдастью Аттилы, Чингисхана, Тамерлана. С. 376—381.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 401, 402, 407.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 312.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  11. С. 160, 161.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 308.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 184, 185.

Нуждин О.И. Византийскосербский мирный договор 1298/1299 г.: причины, условия, последствия. С. 97, 99, 100, 103.

Там же. С. 109.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 148, 149.

Мюллер А. История Ислама. Т. 3. С. 382.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 300.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. М., 2014. С. 26, 27.

Петросян Ю.А. Османская империя. М., 2003. С. 23—25.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 378, 379.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  10. С. 158—160.

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). С. 367, 368.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 385.

Там же. Т. 5. С. 388, 389.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  3. С. 167—170.

Там же. Т. 1. Кн. 7. Гл.  4. С. 173—175.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 304.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  6. С. 185, 186.

Там же. Т. 1. Кн. 7. Гл.  7. С. 187—190.

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). С. 412, 413.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 305.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 394—396.

Там же. Т. 5. С. 399, 400.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  8. С. 191.

Там же. Т. 1. Кн. 7. Гл.  8. С. 192, 193.

Там же. Т. 1. Кн. 7. Гл.  10. С. 196—200.

Там же. Т. 1. Кн. 6. Гл.  8. С. 154—156.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 401.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 6. Гл.  6. С. 146—149.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 371.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  5. С. 177, 178.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 372, 373.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 7. Гл.  5. С. 179—183.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 374, 375.

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 7. С. 113.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8. Гл.  1. С. 207—209.

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 7. С. 113.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8. Гл.  3. С. 215, 216.

Там же. Т. 1. Кн. 8. Гл.  4. С. 218, 219.

Там же. Т. 1. Кн. 8. Гл.  6. С. 226—228.

Там же. Т. 1. Кн. 8. Гл.  6. С. 231.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 404.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8. Гл.  6. С. 232.

Там же. Т. 1. Кн. 8. Гл.  12. С. 254—257.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 405.

Там же. Т. 5. С. 406.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 9. Гл.  1. С. 277, 281.

Там же. Т. 1. Кн. 9. Гл.  2. С. 283—285.

Там же. Т. 1. Кн. 9. Гл.  3. С. 286, 287.

Там же. Т. 1. Кн. 9. Гл.  3. С. 286—289.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 407.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 9. Гл.  6. С. 296.

Там же. Т. 1. Кн. 9. Гл.  6, 7. С. 299—303.

Гиббон Э. История упадка и разрушения Великой Римской империи. Т. 7. С. 117.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 410.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 10. Гл.  2.328—332.

Там же. Т. 1. Кн. 10. Гл.  1. С. 327.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии.

Асмус Валентин, протоиерей. Седьмой Вселенский Собор 787 г. и власть императора в Церкви // Regnum Aeternum. № 1. С. 67.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии.

Серафим (Соболев), архиепископ. Русская идеология//Серафим (Соболев), архиепископ. Русская идеология. М., 2000. С. 122.

«Плач о Константинополе» // «Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г.». СПб., 2006. С. 158.

Акрополит Георгий. Эпитафия прославленному императору Иоанну Дуке // Акрополит Георгий. История. СПб., 2005. С. 142.

Победоносцев К.П. Власть и начальство // Победоносцев К.П. Московский сборник. М., 1896. С. 248.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Рязань, 2004. Кн. 10. Гл.  1. С. 327, 328.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия Византийских императоров//Двенадцать писем об Империи/сб. ст. под ред. А.М. Величко, М.Б. Смолина. СПб., 2003. С. 43.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. М., 2009. С. 79, 80.

Там же. С. 84, 93.

Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993. С. 897.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 10. Гл.  8. С. 357, 358.

Пахимер Георгий. История о Михаиле и Андронике Палеологах. Кн. 6. Гл.  31. С. 315.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. СПб., 1998. С. 60, 121, 127.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Рим, Константинополь, Москва. Исторические и богословские исследования. М., 2005. С. 125.

Ломизе Е.М. Константинопольская патриархия и церковная политика императоров с конца XIV в. до ФеррароФлорентийского собора (1438—1439).

Барсов Т. Константинопольский патриарх и его власть над Русской церковью. С. 246.

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов // Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Акрополит Георгий. Летопись великого логофета Георгия Акрополита. Рязань, 2003. С. 29.

Дагрон Жильбер. Император и священник. Этюд о византийском «цезаропапизме». СПб., 2010. С. 35, 38.

Кулаковский Ю.А. История Византии. В 3 т. Т. 1. СПб., 2003. С. 297, 298.

Там же. С. 348, 349.

Там же. С. 350.

Там же. С. 393, 394.

Вриенний Никифор. Исторические записки. М., 1997. С. 16, 17.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. С. 87, 88.

Скабаланович Н.А. Византийское государство и Церковь от смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексея I Комнина. В 2 т. Т. 1. СПб., 2004. С. 155.

Там же. Т. 1. С. 163.

Пселл Михаил. Хронография. СПб., 2003.С. 176—178.

Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Кн. 1. Гл. 10. С. 29—31.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 490—491.

Пселл Михаил. Хронография. С. 167.

Васильев А.А. История Византийской империи. В 2 т. Т. 1. СПб., 1998. С. 311.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 8. С. 207, 208, 215, 227.

Там же. Т. 1. Кн. 2. Гл.  25. С. 110.

Там же. Т. 1. Кн. 11. Гл.  11. С. 389, 390.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 411.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 455.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 9. Гл.  8. С. 304, 305.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 460.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 9. Гл.  9. С. 306, 307.

Там же. Т. 1. Кн. 9. Гл.  9. С. 309.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 606.

Соколов И.И. Вселенские судьи в Византии. С. 242.

Там же. С. 243.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 11. Гл.  3. С. 375.

Там же. Т. 1. Кн. 9. Гл.  10. С. 311, 312.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 386, 387.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 9. Гл.  12. С. 320, 321.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 150.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 393.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 10. Гл.  4. С. 339, 340.

Там же. Т. 1. Кн. 10. Гл.  4. С. 342.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 414.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 10. Гл.  7. С. 347, 348.

Там же. Т. 1. Кн. 10. Гл.  8. С. 351.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 416, 417.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 11. Гл.  2. С. 370—373.

Там же. Т. 1. Кн. 11. Гл.  3. С. 373, 374.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 419, 420.

Там же. Т. 5. С. 420, 421.

Там же. Т. 5. С. 417, 418.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 11. Гл.  4. С. 376, 377.

Там же. Т. 1. Кн. 11. Гл.  11. С. 387.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. С. 303.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. Нижний Новгород, 2008. С. 742.

Иерофей (Влахос), митрополит. Святитель Григорий Палама как святогорец. СвятоТроицкая Сергиева Лавра, 2011. С. 19.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. С. 303.

Там же. С. 303, 304.

Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. 1 Ч. Триады I, 1, 17. М., 1995. С. 28.

Гаген С.Я. Григорий Акиндин//Православная энциклопедия. Т. XII. М., 2006. С. 662, 663.

Христианство. Энциклопедический словарь. В 3 т. Т. 1. М., 1993. С. 652.

Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. 1 Ч. Триады I, 2, 7, 8. С. 47, 48.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности// Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. История Крестовых походов. М., 2001. С. 223.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. С. 743.

Гаген С.Я. Григорий Акиндин. С. 664.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской Православной Церкви. С. 747.

Вениаминов В. Краткие сведения о жизни и мысли св. Григория Паламы// Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. М., 1995. С. 354.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 224, 225.

Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. 1 Ч. Триады I, 1, 4. С. 11.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение Б/м, б/г. С. 67.

Святитель Григорий Палама. Триады в защиту священнобезмолвствующих. 2 Часть Триады II, 2, 1. С. 158, 159.

Гаген С.Я. Григорий Акиндин. С. 664.

Соколов И.И. Свт. Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, его труды и учение об исихии // Соколов И.И. Свт. Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, его труды и учение об исихии. Никифор Влеммид, византийский ученый и церковный деятель XIII в. Церковная политика Византийского императора Исаака II Ангела. СПб., 2004. С. 84, 85.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 273, 274.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 70.

Вениаминов В. Краткие сведения о жизни и мысли св. Григория Паламы. С. 356.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 462.

«Историческое сказание инока Комнина и инока Прокла о разных деспотах Эпирских и о тиране Фоме Прелумбове Комнине, деспоте». § 2. СПб., 1858.

Григора Никифор. История ромеев. В 3 т. Т. 2. СПб., 2014. Кн. 12; 6. С. 21, 22.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 379.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 81, 82.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 12; 2, 3. С. 11—13.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 422.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. В 3 т. Т. 3. М., 1967. С. 136.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 423.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 423.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 12; 10. С. 30, 31.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 387.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 279.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 395, 396.

Кантакузен Иоанн. История. Кн. 3. Гл.  28// Сборник документов по социальноэкономической истории Византии. М., 1951. С. 275.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 137.

Иерофей (Влахос), митрополит. Святитель Григорий Палама как святогорец. С. 214, 215.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 141.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 440.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 13; 3. С. 59, 60.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 464, 465.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 13; 10. С. 84—87.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 426.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 388.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 14; 1. С. 101, 102.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 143, 144.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. С. 444—446.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 144, 145.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 14; 3. С. 106—110.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 397.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 145.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 443.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 399.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 145, 146.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 15; 5. С. 161.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 444.

Там же. Т. 5. С. 444, 445.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 146, 147.

Флоринский Т.Д. Памятники законодательной деятельности Душана, царя сербов и греков. Киев, 1888. С. 4, 5.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 150, 151.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 317.

Флоринский Т.Д. Памятники законодательной деятельности Душана, царя сербов и греков. С. 14, 15.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 400, 401.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 15; 4. С. 152—159.

Там же. Кн. 15; 9. С. 175—178.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 446.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 466.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 391.

Острогорский Г.А. История Византийского государства. С. 631, 632.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 324, 325.

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 287, 288.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 150, 151.

Там же. Т. 3. С. 151, 152.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 16; 2, 3. С. 191—208.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 306.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 153, 154.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 449.

Григора Никифор. История ромеев. Т. 2. Кн. 16; 7. С. 224—227.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 154, 156.

Норвич Джон. История Венецианской республики. С. 290, 291.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 451.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 157.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 453.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 158, 159.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 455.

История Византии/под ред. С.Д. Сказкина. Т. 3. С. 159, 160.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. 1367 год: план созыва Вселенского Собора//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. М., 2018. С. 112, 113.

Рансимен Стивен. Королевство Акры и поздние Крестовые походы. Последние крестоносцы на Святой земле. С. 408—415.

Бирюков Д.С. Григорий Акиндин//Антология восточнохристианской богословской мысли. С. 493, 497.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Евхаристический догмат в богословских спорах XIV столетия//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Пасхальная тайна. М., 2013. С. 600, 601.

Святитель Григорий Палама. Полемика с Акиндином. Святая Гора Афон, 2009. С. 27, 28.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 282, 283.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской православной Церкви. С. 758.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 82.

Гаген С.Я. Григорий Акиндин. С. 665

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 85, 86.

Бернацкий М.М. Григорий Палама//Православная энциклопедия. Т. XIII. М., 2006. С. 13

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 88.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. С. 307.

Иерофей (Влахос), митрополит. Святитель Григорий Палама как святогорец. С. 38.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 94.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 228, 229.

Дворкин А.Л. Очерки по истории Вселенской православной Церкви. С. 758.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 97, 98.

Бернацкий М.М. Григорий Палама. С. 13.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 101, 102.

«Исповедание веры Григория Акиндина, иеромонаха, обращенное к госпоже царице»// Антология восточнохристианской богословской мысли. С. 499.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 280.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 105.

Бернацкий М.М. Григорий Палама. С. 14.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 118.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Византийское общество и культура в XIV столетии: круг религиозных проблем//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Пасхальная тайна. С. 667.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Жизнь и труды святителя Григория Паламы. Введение в изучение. С. 134.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 285—289.

Лосев А.Ф. Очерки античного символизма и мифологии. М., 1993. С. 896—899.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. История Церкви и восточнохристианская мистика. С. 308.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 475.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 218, 219.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. СПб., 1998. С. 53.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 221, 222.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 482, 483.

Бирюков Д.С. О диспуте свт. Григория Паламы с Никифором Григорой и его изложение Факрасисом//Факрасис Георгий. Диспут свт. Григория Паламы с Григорой философом. Святая гора Афон, 2009. С. 17, 18.

«Факрасиса протостратора краткое изложение диспута святейшего Фессалоникийского кир Григория и Григория философа, который состоялся в палатах пред лицом императора»//Факрасис Георгий. Диспут свт. Григория Паламы с Григорой философом. Гл. 2, 3. С. 23, 24.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 484.

Петросян Ю.А. Османская империя. С. 33, 34.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 223.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 484, 485.

Норвич Джон. История Византии. М., 2009. С. 498.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 486, 487.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 486, 487.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 417.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 478—480.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. 1367 год: план созыва Вселенского Собора. С. 116, 117, 119.

Норвич Джон. История Византии. С. 499.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. 1367 год: план созыва Вселенского Собора. С. 122.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 487.

Норвич Джон. История Византии. С. 499.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. 1367 год: план созыва Вселенского Собора. С. 127, 128.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 289—293.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. С. 79.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 228, 229.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 487, 488.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. С. 60.

Норвич Джон. История Византии. С. 500.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 488.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 230—233.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 428.

Там же. С. 430.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 489, 490.

Петросян Ю.А. Османская империя. С. 34.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. С. 65, 66.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 490.

Кущ Т.В. На закате Империи: интеллектуальная среда поздней Византии. Екатеринбург, 2013. С. 276, 277.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 490, 491.

Асмус Валентин, протоиерей. Полномочия императоров в поздней Византии.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 429.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 497.

Иречек К.Ю. История болгар. С. 443, 444.

Петросян Ю.А. Османская империя. С. 36.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 501.

Кущ Т.В. На закате Империи: интеллектуальная среда поздней Византии. С. 314, 315.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 278, 279.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 502.

Норвич Джон. История Византии. С. 509.

Кущ Т.В. На закате Империи: интеллектуальная среда поздней Византии. С. 280, 281.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 494.

Попов И.Н. Иоанн VII Палеолог//Православная энциклопедия. Т. XXIII. М., 2010. С. 598.

Васильев А.А. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261—1453). Л., 1925. С. 55.

Кущ Т.В. На закате Империи: интеллектуальная среда поздней Византии. С. 246, 247.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 509, 510.

Кущ Т.В. На закате Империи: интеллектуальная среда поздней Византии. С. 253.

Там же. С. 327.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. М., 2014. С. 51, 52.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 495.

Там же. Т. 5. С. 496, 497.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 328, 329.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 508.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 52, 53.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 495.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 235.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. М., 2008. С. 95.

Разин Е.А. История военного искусства. В 5 т. Т. 2. СПб., 1994. С. 228, 229.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 513.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 499.

Васильев А.А. Падение Константинополя. Эпоха Палеологов (1261—1453). С. 57.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 515.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 331, 332.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 55.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 516.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 398, 399.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 500.

Норвич Джон. История Византии. С. 512.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 56.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 333.

Там же. Т. 2. С. 334.

Мюллер Август. История Ислама. Т. 3. С. 361—373.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 57.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 97.

Разин Е.А. История военного искусства. Т. 2. С. 231, 232, 235—239.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 60, 61.

Норвич Джон. История Византии. С. 514, 515.

Мюллер Август. История Ислама. Т. 3. С. 410—412.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 501.

Там же. Т. 5. С. 502.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 102.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 63.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 502, 503.

Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438). Екатеринбург, 2007.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 529.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 64—66.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 236, 237.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. М., 2008. С. 99.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 395.

Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438). Екатеринбург, 2007.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 524.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 506, 507.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 66, 67.

Николь Д., Хэлдон Дж., Тернбулл С. Падение Константинополя. Последние дни Византии. Полумесяц над Босфором. М., 2008. С. 155.

Норвич Джон. История Византии. С. 518.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 508, 509.

Сфрандзи Георгий. Хроника. XXIII. 5, 6.

Васильев А.А. История Византийской империи. Т. 2. С. 342.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 537.

Рансимен С. Восточная схизма// Рансимен С. Восточная схизма. Византийская теократия. М., 1998. С. 62, 63.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 141.

Рансимен С. Восточная схизма. С. 70, 71.

Там же. С. 86, 87.

Балдуин В. Маршал. Александр III и Двенадцатый век. С. 196.

Рансимен С. Восточная схизма. С. 106, 107.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Рим, Константинополь, Москва. Исторические и богословские исследования. М., 2005. С. 126.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 232, 235, 325.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 136, 137.

Ломизе Е.М. Константинопольская патриархия и церковная политика императоров с конца XIV в. до ФеррароФлорентийского собора (1438—1439)//Византийский временник. 1994. № 80.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Рим, Константинополь, Москва. Исторические и богословские исследования. С. 133, 134.

Дворник Франтишек. Славяне в европейской истории и цивилизации. С. 149.

Григора Никифор. Римская история, начинающаяся со взятия Константинополя латинянами. Т. 1. Кн. 10. Гл.  8. С. 355.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Произошла ли во Флоренции встреча между Востоком и Западом?//Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Церковь в истории. С. 162—167.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. М., 2009. С. 113, 114.

Там же. С. 115.

Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006. С. 97.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 191, 192.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 235, 236, 239.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 209.

Поляковская М.А. Портреты византийских интеллектуалов. С. 55.

Катанский А. История попыток к соединению церквей Греческой и Латинской в первые четыре века по их разделении. С. 192, 193.

Кантакузен Иоанн. Беседа с папским легатом. Против иудеев// Кантакузен Иоанн. Беседа с папским легатом. СПб., 2008. С. 40, 43.

Там же. С. 44.

Там же. С. 49.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Рим, Константинополь, Москва. Исторические и богословские исследования. С. 131, 132.

Там же. С. 139—142.

Успенский Ф.И. Очерки по истории византийской образованности. С. 260.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 149, 150.

Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. С. 100.

Асмус Валентин, протоиерей. Полномочия императоров в поздней Византии.

Дилль Ш. Византийские портреты. С. 395.

Там же. С. 396.

Там же. С. 397, 398.

Сфрандзи Георгий. Хроника. XXIII. С. 7.

Норвич Джон. История Византии. С. 520.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 510, 511.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 104, 105.

Сфрандзи Георгий. Хроника. XXIII. С. 8.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 514.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 550, 551.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 513.

Норвич Джон. История Византии. С. 524.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 553.

Девриз Келли, Дикки Йен, Догерти Мартин, Джестайс Филлис, Йоргенсен Крис, Павкович Майкл. Великие сражения крестоносцев (1097—1444). С. 208.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 78.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 106.

Девриз Келли, Дикки Йен, Догерти Мартин, Джестайс Филлис, Йоргенсен Крис, Павкович Майкл. Великие сражения крестоносцев (1097—1444). С. 214, 216.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 522.

Финкель Кэролайн. История Османской империи: видение Османа. С. 79, 80.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 107.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). СПб., 2010. Ч. 2. Гл.  5—8. С. 25—28.

Ломизе Е.М. Константинопольская патриархия и церковная политика императоров с конца XIV в. до ФеррароФлорентийского собора (1438—1439)//Византийский временник. 1994. № 80.

Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438). Екатеринбург, 2007.

Финк КарлАугуст. Евгений IV. Базельский и ФеррароФлорентийский соборы// «Символ». № 71. Париж—Москва, 2019. С. 10, 11.

Чичерин Б.Н. История политических учений. В 5 т. Т. 1. М., 1869. С. 284—287.

Гергей Е. История папства. С. 192, 193.

Норвич Джон. История папства. С. 304.

Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438).

Пирлинг Оскар. Россия и Папский престол. В 2 кн. Кн. I. Русские и Флорентийский Собор. М., 1912. С. 48—54.

Пашкин Н.Г. Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402—1438).

Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим. Минск, 2000. С. 179.

Пападакис Аристидис. Христианский Восток и возвышение папства. Церковь в 1071—1453 годах. С. 550.

Гергей Е. История папства. С. 194.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии// Византийская цивилизация в освещении российских ученых 1947—1991 годов. С. 698. 699.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. СПб., 2008. С. 34.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийкая уния. М., 1994. С. 21—27.

Норвич Джон. История Византии. С. 522, 523.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 105.

Там же. С. 106, 107.

Там же. С. 108.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. IV. Гл.  32. С. 104.

Норвич Джон. История папства. С. 307.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 112.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 35.

Гергей Е. История папства. С. 194, 195.

Лозинский С.Г. История папства. Смоленск, 2004. С. 244.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. IV. Гл.  40. С. 112.

Финк КарлАугуст. Евгений IV. Базельский и ФеррароФлорентийский соборы. С. 24, 25.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. С. 700, 701.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 114—116.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. С. 702, 703.

Гофф Жак ле. Рождение чистилища. М.—Екатеринбург, 2009. С. 82—104.

Блаженный Августин. Энхиридион к Лаврентию. Или о вере, надежде и любви. Главы 68, 69. М., 2017. 118—120.

Святитель Григорий Двоеслов. Диалоги. Собеседования о жизни Италийских отцов и о бессмертии души. Гл. 41. М., 2012. С. 467—469.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийкая уния. С. 46, 47.

Там же. С. 124.

Там же. С. 91, 92.

Там же. С. 159.

Гофф Жак ле. Рождение чистилища. С. 148.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийская уния. С. 90, 91.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. V, гл.  16. С. 129.

Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. С. 119.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 118, 121.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 41.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 122, 124.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 43, 44.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. V. Гл.  19—21. С. 131—132.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 125,126.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. VII. Гл.  25. С. 201, 202.

Пирлинг Оскар. Россия и Папский престол. Кн. I. С. 69.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 141, 142.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. С. 708.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 144, 145.

Там же. С. 216, 217.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийкая уния. С. 189, 190.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 38.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 148—150.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийкая уния. С. 223.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. VIII. Гл.  28—30. С. 228—230.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 153—160.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. С. 709, 710.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 162—166.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийская уния. С. 284.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 167—170.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийская уния. С. 290—292.

Там же. С. 302—306.

Там же. С. 293.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 85, 86.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. X. Гл.  4. С. 271, 272.

Удальцова З.В. Борьба византийских партий на Флорентийском Соборе и роль Виссариона Никейского в заключении унии. С. 713.

Мейендорф Иоанн, протопресвитер. Рим, Константинополь, Москва. Исторические и богословские исследования. С. 143.

Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. С. 121.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия императоров в поздней Византии.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 35.

Герцберг Г.Ф. История Византии. С. 548.

Амвросий (Погодин), архимандрит. Святой Марк Эфесский и Флорентийкая уния. С. 305—313.

Сиропул Сильвестр. Воспоминания о ФеррароФлорентийском Соборе (1438—1439). Ч. XII. Гл.  20. С. 314.

Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. С. 123.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 46.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 188—190.

Рансимен С. Великая церковь в пленении. История Константинопольской церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. С. 91.

Занемонец А.В. Иоанн Евгеник и православное сопротивление Флорентийской унии. С. 48.

Каллист Влатос. Марк Эфесский и Флорентийский Собор. С. 199.

Критовул Михаил. Историческое сочинение// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006. Гл. 72. С. 74, 75.

Васильев А.А. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261—1453). С. 71.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 113, 120, 121.

Грегоровиус Фердинанд. История города Афин в Средние века (от эпохи Юстиниана до турецкого завоевания). С. 619.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. М., 2008. С. 73.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 116, 117, 120.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 101.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 121, 122.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 61.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 124, 129, 130.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 66, 67.

Там же. С. 68.

Дука Михаил. История. Гл. 37// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006. С. 86.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 122, 123, 136.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 78.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 141, 142.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 8. С. 23, 24.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 87.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 143, 146.

Дука Михаил. История. Гл. 35. С. 79.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 147—149.

Дука Михаил. История. Гл. 36. С. 81.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 152, 153.

Дука Михаил. История. Гл. 36. С. 82.

Рансимен С. Великая Церковь в пленении. История Греческой церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. СПб., 2006. С. 132—135.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 103.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 154—156.

Дука Михаил. История. Гл. 36. С. 83.

Там же. Гл. 35. С. 80, 81.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 14. С. 31, 32.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 159—161.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 90.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 164, 165.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 137.

Дука Михаил. История. Гл. 35. С. 78, 79.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 18. С. 37.

Дука Михаил. История. Гл. 36. С. 84.

Сфрандзи Георгий. Хроника// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006. Гл. 4, 6—8. С. 130.

Николь Д., Хэлдон Дж., Тернбулл С. Падение Константинополя. Последние дни Византии. Полумесяц над Босфором. С. 215.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 173, 176.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 25. С. 41.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 177—181.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 113.

Дука Михаил. История. Гл. 37. С. 85.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 22. С. 39, 40.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 144.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 4, 3. С. 128, 129.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 196—199.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 160, 161.

Дука Михаил. История. Гл. 38. С. 87.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 37. С. 50.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 168.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 4, 14. С. 133.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 202—205.

Дука Михаил. История. Гл. 38. С. 89.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 42—44. С. 55, 56.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 5, 8. С. 138, 139.

Халкокондил Лаоник. Историческое повествование// Византийские историки о падении Константинополя в 1453 г. СПб., 2006. С. 116.

Дука Михаил. История. Гл. 38. С. 87, 88.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 5, 6. С. 137.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 230, 231.

Дука Михаил. История. Гл. 38, 39. С. 92, 94.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 234.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 215.

Халкокондил Лаоник. Историческое повествование. С. 115.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 4, 12. С. 131, 132.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 264.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 6, 4. С. 140.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 45—47. С. 56, 57.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 7, 2. С. 141.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 250, 251.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 7, 8. С. 143.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 48. С. 58, 59.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 8, 3—15. С. 145—148.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 264, 265.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 54. С. 63.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 268—271.

Дука Михаил. История. Гл. 39. С. 95.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 58. С. 65.

Там же. Гл. 72. С. 75.

Сфрандзи Георгий. Хроника. Гл. 10, 2. С. 153.

Халкокондил Лаоник. Историческое повествование. С. 120.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 281—284.

Дука Михаил. История. Гл. 39. С. 98.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 286.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 305.

Васильев А.А. Падение Византии. Эпоха Палеологов (1261—1453). С. 79.

Асмус Валентин, протоиерей. Церковные полномочия византийских императоров. С. 44.

Дука Михаил. История. Гл. 39. С. 98.

Евтушенко Григорий, священник. Храм Святой Софии в Константинополе. СПб., 2008. С. 201, 202.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 67. С. 70.

Дука Михаил. История. Гл. 39. С. 98.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 72. С. 75.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 294, 295, 298, 299.

Дука Михаил. История. Гл. 41. С. 106, 107.

Критовул Михаил. Историческое сочинение. Гл. 68. С. 71.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 322.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 314.

Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 г. С. 328—331.

Кроули Рожер. Константинополь. Последняя осада 1453 г. С. 318.

Успенский Ф.И. История Византийской империи. Т. 5. С. 552.

Карпов С.П. История Трапезундской империи. С. 431—437.

Шмеман Александр, протопресвитер. Судьба византийской теократии//Шмеман Александр, протопресвитер. Собрание статей 1947—1983. М., 2009. С. 620, 621.

Боханов А.Н. Византия – навсегда!// «Имперское возрождение». № 2. 2010. С. 29.

Рансимен Стивен. Падение Константинополя в 1453 г. С. 18.

Грибовский В.М. Народ и власть в Византийском государстве. Опыт историкодогматического исследования. СПб., 1897. С. 241, 242.

Дилль Ш. История Византийской империи. М., 1947. С. 70, 71.

Разин Е.А. История военного искусства. В 5 т. Т. 3. СПб., 1994. С. 436.

Рапп Франсис. Священная Римская империя германской нации. С. 336—338.

Рансимен С. Великая Церковь в пленении. История Греческой церкви от падения Константинополя в 1453 г. до 1821 г. С. 174.

Шмеман Александр, протопресвитер. Церковь и история//Шмеман Александр, протопресвитер. Собрание статей 1947—1983. С. 17.