«Расплата»

Юлиан Шульмейстер

Расплата

Новый роман современного автора, написанный на основе архивных материалов, изобличает преступления гитлеровцев и их пособников — изменников Родины, совершивших массовые убийства советских людей в Яновском концлагере во Львове в годы Великой Отечественной войны.

Рецензенты:

Л. Я. Дадиани, В. П. Трощинский

Глава первая

Разглядывая сидящего впереди делегата, инженер Эдмунд Кон все больше волнуется. Небольшое костистое лицо с кнопочным носом и длинными тонкими губами как-то не соответствует розовой лысине, обрамленной венчиком поседевших волос, и благообразным усам. Почему мысли рвутся в прошлое? Не в довоенное, а в оккупированный фашистами Львов, в Яновский лагерь. Может, вместе сидели?.. Среди немногих выживших этого не припоминает. Может, из народогвардейских соратников тещи? Не помнит… Да ладно, не надо об этом. Впервые на районной партконференции — и такая чепуха лезет в голову. Подумаешь — лысина, много за свою жизнь повидал лысин, еще больше усов. Но эти почему-то вызывают тревогу.

Секретарь райкома Юрий Федорович Курович поднял над трибуной потрепанную книжицу — «Jan Gierynski, Lwow nieznany»:

— «Неизвестный Львов»! Каким же он показался польскому журналисту Герынскому в 1938 году? Только «тридцатой частью» Польши. «Каждый тридцатый поляк проживает во Львове», — сообщал Герынский. А украинцы? Не знал таких, насчитал пятьдесят тысяч греко-католиков, две трети из них тоже зачислил в поляки. Правда, второсортные, но все же поляки, ибо знали польский язык. Остальных греко-католиков именует русинами. Не пишет Герынский, сколько во Львове проживало фабрикантов и шляхтичей, сообщает, что их жизнь услаждала двадцать одна тысяча слуг. Панским лошадям, собакам и кошкам жилось лучше, чем слугам: их холили, кормили, выгуливали. Слуги же ютились в конурах за кухнями, на чердаках и в подвалах, не смели без надобности «отравлять» атмосферу панских покоев. На ста тридцати предприятиях Львова насчитывалось одиннадцать тысяч двести рабочих — вдвое меньше, чем слуг у панов. Львовская промышленность! Фабрики-лилипуты, от нескольких до сотни рабочих. На Паненской улице, тогдашнем промышленном центре, размещались: конфетная фабрика «Ядва» — тридцать рабочих, литейная фабрика — восемь рабочих, мебельная фабрика — десять, фабрика мыла в доме номер семь — трое рабочих, фабрика мыла в доме номер тридцать один — пятнадцать, асфальтная фабрика — десять… Был еще один Львов — город убогих ремесленников. В этом городе работали, а больше искали работу и голодали три тысячи столяров, полторы тысячи пекарей, тысяча шестьсот парикмахеров и шесть тысяч триста портных…

Шесть тысяч триста портных! Вспоминаются Кону бесконечные волнения и причитания отца: «Закроет пан Вайман мастерскую, и что будем делать? Воздух глотать, кулаками закусывать!.. Евреи посходили с ума: что ни евро#, то портной; а кто шьет костюмы — Сапеги, Потоцкие! Так графы не идут к евреям: от них несет чесноком. Слава богу, есть и еврейские богачи, но сколько их и сколько портных». Бедный отец! Раболепствовал, кланялся: за порогом мастерской пана Ваймана свирепствовала безработица…

— На каждого работающего приходилось трое безработных, — вслушивается Кон в секретарский доклад. — На львовских биржах труда выпрашивали хоть какое-то занятие тридцать тысяч рабочих. Ради жалкого пособия убирали улицы, рады были бесплатному супу на кухне для бездомных и нищих. Но и там не всем доставалось местечко на ничем не прикрытых нарах, многие устраивались ночевать на полу.

Может, соученик по школе или Лесин знакомый? В какой уже раз взгляд упирается в лысину. Такого узнал бы. Такого! А кто признал бы в грузном мужчине худого и верткого Мундыка Кона? Но почему эта лысина вызывает недобрые чувства?

— …Львов сегодня — один из центров индустрии могучей Советской страны. Львов — это большинство автопогрузчиков, автобусов и мотовелосипедов, производимых Украиной, четыре из пяти осветительных электроприборов, почти половина газовых плит, каждый четвертый телевизор…

Все же война, все же Яновский лагерь!.. Почему лагерь? Вспоминаются Кону три окровавленных года. А квартира Оксаны Петровны?.. Тогда, в сорок третьем, раненого, преследуемого шуцполицейскими, полицаями и собаками, встретила и спасла Леся. Вместе с Оксаной Петровной прятала, ежечасно рискуя жизнью, лечила, выхаживала. Выздоровел, с народогвардейцами стал выполнять боевые задания. Эти друзья на всю жизнь вошли в его сердце.

— …Двадцать две тысячи взрослых львовян были неграмотны. Имелись в городе две частные украинские гимназии, но год учебы стоил двести двадцать злотых. Столько же стоила корова…

Снова перед глазами отец: «Ты уже взрослый, хватит бездельничать. Образование, слава богу, достаточное, мне бы твои шесть классов. Будешь учиться на столяра… Сумасшедшая, какая зарплата! — это уже маме. — За три года ученичества надо платить, а наш ребе сделал протекцию, пан Ерухович согласился учить бесплатно». Учеба! Ох, уж эта учеба! Бесконечные уборки в мастерской и в квартире хозяина, хождение с хозяйкой на рынок, корзины, корзины, корзины…

— Сто двадцать тысяч девчат и парней — студенты вузов и техникумов. Тысячи молодых специалистов — внуки бывших панских слуг, безработных, бесправных рабочих допотопных фабрик и мастерских ежегодно пополняют трехсотпятидесятитысячную армию львовских тружеников…

Неужто вахман?.. Бахман — делегат конференции!.. Кон исключает такую возможность, а гонимая мысль продолжает стучаться. Сумел скрыть предательство, пристроиться к новой жизни, втереться в доверие. «Правда» сообщила недавно, как в степенной пенсионерке и заботливой бабушке разоблачили «Марусю-пулеметчицу», расстрелявшую многих советских людей, томившихся в фашистской неволе. Может быть, и этот?

— …В досоветском Львове пустовали сотни квартир, изо дня в день печатались объявления о сдаче шикарных особняков, а десятки тысяч людей жили на чердаках, в подвалах, бараках, не имели никакого жилья. Наниматели квартир отдавали домовладельцам половину зарплаты, — продолжает Юрий Федорович. — Помню, за двухкомнатную квартиру без туалета и ванной отец платил пятьдесят из ста заработанных злотых. Приобретение необходимых вещей было неразрешимой проблемой…

Вспоминается Кону, какой страх переживали родители, когда наступал срок оплаты счетов. Больше всего мама боялась просрочек: выключат газ и электричество — ни обогреться, ни приготовить, сиди в темноте. Даже думать не смели не уплатить за квартиру: выселят, и живи хоть на улице. И жили. Соседей Перельманов с тремя детьми выбросили из полуподвальной квартиры, три дня находились во дворе со своим жалким скарбом. Однако полиция и оттуда прогнала, чтобы не портили вид и не мешали жильцам. Йе каждый домовладелец, даже еврей, сдавал квартиру еврею: в такой дом вельможный пан уже не вселился бы, не та атмосфера… Снова лезет в глаза проклятая лысина, бесконечной чередой проходят люди и дни оккупации…

— Злотый! Каков был этот злотый? — задумчиво говорит Юрий Федорович. — Батрак за рабочий день получал сорок грошей, а «венский завтрак» из двух яиц, кубика масла и кофе в ресторане «Карлтон» стоил злотый — два с половиной батрацких дня. Номер на сутки в гостинице «Жорж» стоил двенадцать злотых — месяц батрацкой работы…

Кон не слышит докладчика, перед ним только лысина и полуседые усы. Кто он? Должен узнать, это уже на грани психоза.

Доклад закончен. Прогуливаются по фойе делегаты. Кон приостановился, навстречу идет обладатель загадочной лысины. Где видел эти непомерно длинные руки, необычно сутулые плечи?

Подошел к незнакомцу:

— Инженер Кон!

— Очень приятно, — безразлично говорит незнакомец.

— Мы, кажется, знакомы?

— Обознались, я недавно во Львове.

— Тогда извините.

Длинные руки и короткое туловище! — молния прорезает прошлое. — Паук! Это Паук!

Хмурым декабрьским утром семью Мисюренко разбудил протяжный звонок. Нехотя поднялся Николай Иванович, сунул ноги в комнатные туфли, обшитые мехом, и в пижаме пошел к входной двери.

— Кто там?

— Телеграмма!

Зашли четверо мужчин и женщина. Высокий и стройный представился:

— Оперуполномоченный КГБ капитан Селезнев.

— Адресом не ошиблись?

— Не ошиблись!

В столовой встретила Мария Петровна — взволнованная, взлохмаченная, в панбархатном халате.

— Познакомьтесь с постановлениями на арест и на обыск, — обращается капитан Селезнев к Мисюренко.

Достал Мисюренко из висящего на спинке стула пиджака большие роговые очки, водрузил на нос. Внимательно прочитал, удивленно пожал плечами.

— Господи, за что?! — причитает Мария Петровна. — Живем на зарплату, спросите кого угодно.

— Не надо, Мария! — зло усмехается Мисюренко. — Это не ОБХСС, а кагебу! Сидят без работы, вот и сварганили дело, будто служил фашистам.

— Фашистам! — Мария Петровна всплеснула руками. — Да знаете ли вы, окаянные, что Николай Иванович страдал в Бухенвальде, за войну имеет медали?!

— Он не страдал в Бухенвальде! — сообщает капитан Селезнев, — Распишитесь в постановлении, гражданин Мисюренко.

Еще раз прочел Мисюренко постановление, пробурчал:

— Надо же такое придумать!

Из карманчика, где лежали очки, достал позолоченную многоцветную ручку, нажал на синий рычаг, под словом «подпись» написал: «Обвинение отрицаю». Расписался, поставил дату.