«Реставрация в России»

Предисловие

Перед историками, изучающими Россию 90-х гг. XX века, неизбежно встанет три вопроса: как характеризовать процессы, происходившие у нас в это время, как периодизировать эти процессы и, наконец, как оценить общество, сложившееся в результате этих процессов.

Западные журналисты, а также неолиберальные идеологи и политики, руководившие страной с 1991 г., дружно назвали происходившее «реформами». Термин закрепился и полностью избежать его уже невозможно. Однако если взглянуть на произошедшее по существу, вряд ли придет в голову употребить слово «реформа». Чаще всего под реформами подразумеваются частичные преобразования, направленные на сохранение государства и социального строя. В России мы имели безусловное изменение строя. Что же касается государства, то Советский Союз перестал существовать уже на первом этапе «реформ».

Западные левые 70-х гг. употребляли термин «реформа» и в более радикальной трактовке, говоря о структурных и даже системопреобразующих реформах. Правда, в том смысле, в каком эти термины употребляли левые теоретики, подобные реформы никогда осуществлены не были. Но, главное, концепция системных реформ предполагает если не постепенность процесса, то хотя бы уважение к сложившимся институтам и минимализацию насилия. В России все происходило совершенно иначе. Не было ни уважения к институтам (особенно в период 1990-91 и 1992-93 гг.), ни стремления избегать насилия.

Некоторые авторы характеризуют произошедшее как буржуазную, демократическую или даже «криминальную» революцию. Так, например, политик и исследователь Олег Смолин утверждает, что Россия 90-х гг. жила по законам революции, а «объективная логика революционного развития подчиняла себе политических лидеров, которые сплошь и рядом оказывались в положении литературного героя, выпустившего джинна из бутылки и не способного с ним справиться»1).

Взгляд Смолина можно принять лишь в том случае, если, подобно авторам первой половины XVIII века, считать революцией любой радикальный политический переворот. Таких переворотов в России было даже несколько — в 1991, в 1993, в 1998-2000 гг. На первый взгляд сравнения с революцией действительно напрашиваются — и в том и в другом случае имела место ломка старых институтов. Однако сами лидеры ельцинской России избегали сравнений с революциями прошлого и были в этом совершенно правы. Революция означает не только радикальные перемены. В отличие от преобразований «сверху», революции совершаются массами. Именно участие миллионов людей превращает революционный процесс в стихию, подчиняющуюся собственным законам (статистическим закономерностям массового сознания), практически не поддающуюся управлению привычными методами. Именно благодаря участию масс возникает та «объективная» логика, о которой говорил Смолин. В России 90-х гг. (в отличие от Советского Союза 1988-91 гг.) массы либо не участвовали в процессе преобразований, либо активно сопротивлялись им — штурмовали телецентр в «Останкино» в 1993 г., бастовали в 1994, сидели на рельсах, блокируя железные дороги, в 1998. Однако и это массовое сопротивление было вялым и спорадическим, совершенно непохожим на революционные волны прошлого и, возможно, будущего. Политический процесс, несмотря на всю некомпетентность и дикость правителей, оставался вполне управляемым и в целом предсказуемым (надо было только осознать цели и интересы соперничающих элит).

Разумеется, в исторической традиции есть понятие «революции сверху» или, как выражался Антонио Грамши, «пассивной революции». Исторически назревшие преобразования, которые не были осуществлены массовым движением, в конечном счете, пусть и в урезанном виде, осуществляются элитами. «Революция сверху» практически всегда авторитарна. Осуществляя задачи революционного движения, она одновременно, по отношению к этому движению и демократическим надеждам масс, выступает как контрреволюция. Однако даже такой термин мы не можем применить к ельцинской России. Историческая традиция — как позитивистская, так и марксистская — тесно увязывает понятия «революция» и «прогресс». Либеральные и социал-демократические критики революций утверждали, что на самом деле, пытаясь форсировать развитие прогрессивных преобразований, революционные движения в исторической перспективе их замедляют. Напротив, марксисты считают революции «локомотивами истории». Но и те и другие видят неразрывную связь между социальным прогрессом и революционными взрывами.

Можно, конечно, отбросить саму идею «социального прогресса» как «устаревшую», «не оправдавшую себя» и т. п., но тогда вместе с ней придется выбросить за борт и категорию «революции», да и вообще бо́льшую часть категорий, которыми пользовались общественные науки за последние 200 лет. И самое главное — ничего лучшего взамен пока не предложено.

Преобразования в России конца XX века назвать «прогрессом» просто не повернется язык. В течение 10 лет страна пережила беспрецедентный экономический упадок — самый глубокий спад в мирный период за всю историю нового времени. В 1999 г. было подсчитано, что при самых благоприятных условиях только для восстановления уровня последнего «доельцинского» 1990 г. потребуется по меньшей мере десятилетие. Сельскохозяйственное и промышленное производство в 1991-98 гг. сократилось наполовину, причем даже в процветающей нефтяной отрасли добыча упала на 44%, а капиталовложения в 1996 г. составили всего 23,8% от уровня 1990 г., хотя уже тогда советская экономика страдала именно от дефицита инвестиционных средств. Усилилась технологическая отсталость. А главное, резко уменьшилось население — как за счет увеличения смертности, так и за счет падения рождаемости. За годы гражданской войны (1918-20) население России сократилось на 2,8 млн человек. Только за годы «первого президентства» Ельцина (1992-96) — на 3,4 млн человек. Экономисты дружно называют происходящее «регрессом»2).

В ходе революций, как правило, производство снижается, люди страдают. Но экономические потрясения открывают путь к становлению новых общественных отношений, которые создают новые условия для экономического роста, обеспечивают развитие образования, доступ более широких масс народа если не к власти (большинство революций, как мы знаем, заканчивались диктатурой), но по крайней мере к современным формам жизни. Главный социологический смысл революций в том, что они резко повышают вертикальную мобильность населения. В России происходило как раз обратное. Общество стало более элитарным и менее демократичным в смысле социальной динамики. Наблюдался упадок образования. А главное, экономические и социальные структуры, победившие в 1992-93 гг., никак нельзя назвать передовыми — ни с точки зрения критериев капитализма, ни с точки зрения теории социализма.

В 1990-99 гг. в России происходила не «реформа» и уж тем более не «революция». Это была Реставрация. Эта Реставрация была закономерным продолжением политического цикла, начатого русской революцией 1917 г. 3)

Ельцинская Россия, объявив себя преемником России царской, повторила многие черты ее отсталости. Режим реставрации оказался во многом пародийным, фарсовым. Его лидеры — комическими, почти опереточными персонажами. Но миллионам людей, оказавшихся под их властью, было явно не до смеха.

Если Великая Французская Революция прошла путь от подъема демократического движения до реставрации Бурбонов за 26 лет, то в России схожий процесс занял гораздо более длительный срок. Вопреки общепринятому мнению исторические процессы не особенно ускоряются с появлением средств массовых коммуникаций, ведь «исторические темпы» определяются не скоростью движения информации, а динамикой массового сознания, которая не так уж сильно изменилась по сравнению в XIX веком. В столь огромной стране, как Россия, при невероятной глубине произошедших экономических, социальных и культурных перемен процесс не мог не идти медленно. А главное, сталинскому режиму удалось то, чего не смогла ни одна постреволюционная диктатура в прошлом. Благодаря тоталитарным технологиям власти, сталинизм сумел политически на два с половиной десятилетия «подморозить Россию».

Франция, став классической страной политической борьбы, дала нам термины и идеи, с помощью которых мы анализируем большинство революций. В этом плане, несмотря на всю специфику, Россия — не исключение. В целом историческая динамика русской революции повторяет динамику английской и французской. В 1917-29 — революционная диктатура, когда большевики выступали, по определению самого Ленина, в роли «русских якобинцев», затем, с победой Сталина над «старыми большевиками», начинается термидорианский период 1929-41 гг., описанный Троцким. С 1941 в сталинском режиме явно нарастают бонапартистские черты. Это выражается и в пересмотре подхода к царизму в советской историографии (особенно к таким персонажам, как Иван Грозный или Петр I), в примирении с православной церковью, в частичном восстановлении старых титулов, ритуалов и символов (например — погоны и генеральские звания в армии, министерства вместо «народных комиссариатов» и т. д.). После смерти Сталина в 1953 г. система начинает мучительно искать новые политические и экономические механизмы, которые бы обеспечили ей успех в соревновании с Западом. С 1959 г. советская экономика начинает испытывать трудности, темпы роста снижаются. Но в конечном счете радикальных преобразований не происходит. В итоге — поражение в «Холодной войне» и, как результат, реставрация.

События 80-х и 90-х тоже легко разделяются на несколько периодов. Сначала «застой» под руководством Л. И. Брежнева, затем, после нескольких лет борьбы за власть и горбачевской перестройки, начинается развал советской системы. Кризис 1989-91 гг. — это уже агония. Еще есть СССР, но каждая республика уже живет своей жизнью. Михаил Горбачев еще числится президентом Союза, но за его спиной уже маячит фигура Бориса Ельцина.