«Thermae Sebastianus (игривая трагедия о Бахе)»

Майский вечер 1747 года. Берлин. Парная баня в доме графа Германа Карла фон Кейзерлинга. Комната отдыха, отделанная красным деревом. Открывается узкая дверь, за которой виден серебряный рукомойник с зеркалом. В комнату отдыха входит полуобнаженный мужчина среднего возраста (Карл) и садится в кресло за круглый дубовый стол. На нём стоят глиняные тарелки с закусками (копченая ветчина, баранина на ребрышках, сосиски, шпинат, соленые огурцы, пирожки с капустой), кружки с домашним холодным квасом, стеклянные бутыли с вином и кубки из ореховой скорлупы. Атлетическое тело мужчины туго обёрнуто в белую простынь, как в римскую тогу. У него красивое, немного опухшее (от выпивки) лицо, слегка небритые щеки и подбородок, высокий лысеющий лоб и умные карие глаза. Открывается дверь из банной комнаты. В дверной проём видна большая дубовая бочка для купания, с приставленными к ней ступеньками, а в отдалении – пышущая жаром каменная печь и деревянный полок русской парилки. В комнату отдыха решительно входит раскрасневшийся обнажённый пожилой мужчина. Он среднего роста, крепкого телосложения, широкоплечий, мускулистый, с пушком седых волос на груди и округлом животике, у него бритый круглый двойной подбородок, тёмные глаза, крупный прямой нос, густые коричневые брови, лысеющая голова с поседевшими коротко стрижеными волосами на затылке и висках (Себастьян). За ним следует высокий худой светловолосый юноша с миловидным лицом (Готлиб). Себастьян и Готлиб обертываются в белые простыни и садятся в кресла за стол. Карл разливает вино в кубки.

(Поднимает кубок и произносит низким баритоном, улыбаясь.)

Дорогой мой! С лёгким паром! Много лет тебе желаю!

Дарит русская парная самый мягкий лёгкий дух,

Лечит многие болезни: и мигрени, и простуды…

(Поднимает кубок и произносит высоким басом, улыбаясь.)

И мужскую слабость, если мяса много будешь есть!

Славно парит милый Готлиб, здесь учить его не надо.

Хлещет веником дубовым так, что тело всё гудит.

Кожа сразу задышала, словно заново родился,

Размягчилась, раскраснелась… Ох, спасибо, услужил!

(Готлиб улыбается и кланяется. Все трое выпивают вино из кубков.)

(Раскуривает прямую трубку из чёрного дерева.)

Дым табачный помогает мыслям в небо возноситься.

К трубке я привык с пелёнок, с нею, видно, лягу в гроб.

(Раскуривает изогнутую трубку из красного дерева.)

Себастьян, ты был в Потсдаме, во дворце… Как поживает,

Молодой король наш Фридрих?

(Попыхивает трубкой.)

Полагаю, «без забот».*

Он прервал, лишь я приехал, упражнения на флейте,

Предложил на всех органах и клавирах мне сыграть.

Для моих импровизаций мы избрали тему «Шутки»,

А затем для новой фуги он мотив мне сочинил.

Много милых вариаций я сыграл ему в тот вечер.

И, представьте, от восторга он меня расцеловал!

Мы гуляли у фонтана со скульптурой Антиноя

(С этим юношей был близок император Адриан).

Говорили о Платоне, диалоге «Государство»,

Об Империи Российской и твоём таланте, Карл, –

Ты родился дипломатом, потому и смог добиться,

Что, в конце концов, Россию Рим империей признал.

Пётр Великий сделал чудо, я же лишь поставил точку.

Но скажу тебе, в России жить мне было нелегко.

В Петербурге – Петрикирхе и Василий Тредьяковский,

Петропавловская крепость и придворные шуты.

Но законы, как в Европе, там появятся не скоро, –

Византийское лукавство развратило русский ум.

Хорошо, что ты в Россию переехать не решился

И остался в Томасшуле ставить клизмы школярам.

Клизмы ставить не зазорно. С давних пор в Египте знали

О повадках птицы ибис, как она воды набрав,

Эту воду заливает через клюв себе в клоаку,

Чтобы чрево очищалось от застойного гнилья.

Вшей и грязи слишком много оказалось в Томасшуле.

В консистории проблему и не думают решать.

Много лет закрыты бани как рассадники заразы.

Наш бомонд боится мыться, опасаясь заболеть.

Вместе с ним и горожане вонь духами заливают.

И в подобной атмосфере мне приходится творить!

Мой любимый композитор, мы покончим с диссонансом.

Приезжай сюда почаще, Готлиб выпарит всю грусть.

Посмотри, как мальчик вырос! Двадцать лет – уже мужчина.

Я люблю его, как сына, даже более порой…

Он так мило мне играет по ночам на клавесине,

Мерной вязью вариаций усыпляя, как Гипнос…

Сыновья и мне играют на клавирах вечерами.

Я люблю лежать в кровати и под музыку дремать,

Вспоминая старый Кётен, замок князя Леопольда…

И Саксонский зал в Карлсбаде…

Что ж тебя влечёт туда?

Жизни лучшие мгновенья?..

(Себастьян склоняет голову, опирает её на ладонь и прикрывает глаза.)

Расскажу лишь о Карлсбаде,

Чтобы вас не утомил мой мемуарный монолог.

В тысяча семьсот двадцатом вместе с князем Леопольдом

Я на водах был термальных (в третий и последний раз)

И смогу забыть едва ли, как в один июльский вечер

Мы в Саксонском банном зале исполняли мой концерт

(Сочинённый в ре миноре для двух скрипок и капеллы

Как подарок Леопольду в девятнадцатом году).

Судаториум был светлой и просторной галереей.

Золоченые колонны подпирали потолок,

Окружая длинный лабрум беломраморной отделки,

Где струилась и парила терминальная вода.

Через стрельчатые окна с голубыми витражами

В галерею проникали предзакатные лучи.

На палестре размещались круглый стол и две кушетки,

Фрагмент закончился. Продолжение — в полной версии книги на ЛитРес.

Реклама. ООО ЛИТРЕС, ИНН 7719571260, erid: 2VfnxyNkZrY