«Испытание „Словом…“»

А. Л. Никитин

Испытание „Словом…“

(5, 182)[1] Скандал разразился сразу же после выхода книги, и в течение полугода

до меня доносились его отдалённые раскаты. Впрочем, причины для этого были, и

достаточно веские. А поскольку и сам я не оставался в стороне, меня не удивило,

когда в один из серых и мокрых дней марта в коридоре института я увидел

стремительно идущего навстречу академика с предгрозовыми интонациями в первых же

словах:

— А мы с вами, оказывается, разошлись во мнениях!

В голосе звучали одновременно раздражение, досада, даже упрёк, хотя до сих

пор не знаю, почему у нас должно быть одинаковое мнение. Кстати, именно тогда я

мог думать, что наши мнения сошлись. Разница заключалась только в способе их

выражения.

(5, 183) Всё это в течение двух-трёх последующих минут мне пришлось пояснять

взволнованному академику, наблюдая, как постепенно проясняется его нахмуренное

лицо, и в довершение я не упустил возможности заметить:

— И всё-таки на вашем месте я бы так писать не стал. Уж очень резко, право

слово, нехорошо! Полностью разделяю ваше удивление, сам не принимаю то, что

утверждает автор по части русской истории, но зачем же так его пинать?

— Да, да, — академик уже успокаивался, — согласен, можно было сдержанней. Но

он вывел меня из себя! Что касается Востока, то тут у меня претензий нет: он

востоковед, пусть его судят ориенталисты. И с ландшафтом интересно. Но зачем он

берётся за «Слово…»? Он говорит о событиях в Галиче, перепутав всё, и не на

год-другой, а на шестнадцать лет! Он же не знает ни русскую историю, ни

летописей! А его утверждения, что до 1241 года никакой опасности для Руси от

степняков не было? А четыре предшествующие года, за время которых татаро-монголы

обратили всю Русь за исключением Новгорода в развалины, когда погибла вся наша

культура?! Это какое-то чудовищное недомыслие…

Академик снова начинал волноваться, но я постарался увести разговор в сторону

от этой темы, потому что в тот день меня занимало его мнение о предметах более

интересных, чем книга, вышедшая полгода назад.

Впрочем, она стоила внимания. Автора её, Л.Н. Гумилёва, я встречал раза два на

научных сессиях Эрмитажа, знал, что он ориенталист, занимался немного

археологией, но интересы наши не пересекались. Вероятно, и эта книга — «Поиски

вымышленного царства», — жанр которой автор предисловия определил как «научный

трактат», прошла бы мимо меня, если бы не слова в подзаголовке: «Легенда о „государстве пресвитера Иоанна“».

Средневековая легенда об этом таинственном царстве, существовавшем где-то на

Востоке, оказалась удивительно долговечной. «Письмо пресвитера Иоанна»,

адресованное византийскому императору Мануилу Комнину, а позднее переведённое

для папы Александра III и для императора Фридриха Барбароссы, питало чаяния

одинаково Ватикана и крестоносцев. Легенда о пресвитере Иоанне и святом Граале

вдохновляла храмовников и розенкрейцеров, жила в кругах масонов и подвигла

Р.Вагнера на создание «Парсифаля». Легенда передавалась из уст в уста на

протяжении столетий. Она меняла окраску, фабулу, но зерно оставалось и пускало

новые и новые ростки.

Разгадка оказалась проще, чем можно было ожидать.

К тому времени, когда средневековую Европу всколыхнуло известие о восточных

христианах в «государстве» пресвитера Иоанна, даже церковные историки успели

забыть о судьбе двух крупных ересей, осуждённых на Вселенских соборах,

несторианстве и манихействе. В 431 году на соборе в Эфесе анафеме было предано

учение константинопольского патриарха Нестория, который сам был жестоким

гонителем всех ересей и сект. Он считал, что богородица была всего лишь

«человекородицей», поскольку Христос был отнюдь не воплощением бога, а

человеком. Когда гонения на несториан в Византии усилились, они бежали на

восток, вплоть до Китая, распространив своё учение среди кочевых тюркских

племён.

Книга Л.Н. Гумилёва возвращала к не до конца разгаданной тайне. Но трактат

оказался ярче, шире, важнее и названия и подзаголовка. Понятен был восторг

читателей — так свежи были страницы, рассказывающие о зарождении и образовании

империи монголов, их отношениях с окружающими народами, о кодексе чести степных

народов, о дисциплине их войск, непревзойдённом порядке их империи, служившей

образцом справедливости, о той великой миссии, которую несли монгольские орды в

своём движении на запад, чтобы помочь русским княжествам выстоять в борьбе с

Литвой и Орденом… Стоп! Здесь было уже что-то не так.

Всё казалось хорошо, пока автор из восточных степей, для меня остававшихся

«землёй незнаемой», не шагнул на Русь. Как археолог я не единожды пережил

угольные слои пожарищ, оставленные монгольским нашествием в наших городах, —

слои угля, золы, обгорелых костей жителей города и его защитников. В каменных

заплатах городских стен и соборов глаз различал следы руин, оставленных таранами

Батыя и его военачальников. А сколько раз ещё после этого их жгли

золотоордынские и крымские ханы! И, может быть, с особенной остротой я ощущал

невосполнимость утраты той древней, рукописной удивительной литературы, которая,

вопреки Воланду, всё же почти полностью исчезла в огне этих пожаров…

Пожаров — «во благо»?

(5, 184) С подобным утверждением я согласиться не мог. Ни с постулатами,

которые оказывались выводами, ни с истолкованием фактов. И уж конечно я не мог

согласиться с объяснениями Гумилёва «Слова о полку Игореве».

Здесь всё было поставлено с ног на голову, начиная от постулата, что «любое

литературное произведение… адресовано к читателям, которых оно должно в чём-то

убедить», и вплоть до утверждения, что под каждым князем XII века, названным в

тексте «Слова…», подразумевался совсем другой князь, живший в середине XIII

века. Что за маскарад? Дальше — больше. Оказалось, что враждебность потомков

Владимира Мономаха к потомкам Олега Святославича и к нему самому объясняется

тем, что Олег… уклонился в несторианство, а потому стал врагом Богородицы,

покровительницы Русской земли. Способствовал ему в этом Боян, по словам Гумилёва

— монгольский шаман, посланник Олега на Кавказ и Тянь-Шань, где жили несториане.

Знаменитые «хиновскыя стрелкы» оказывались стрелами, захваченными монголами в

чжурчженьских арсеналах. Половцы же вообще не имели к сюжету отношения: это

монголы, против которых автор призывал объединиться русских князей. Однако

главный выпад «Слова…», по мнению Л.Н. Гумилёва, содержался не против монголов,

а против несториан в их войске. Вот почему после побега из плена Игорь едет к

«Богородице Пирогощей» для того, чтобы показать своё неприятие ереси. По

Л.Н. Гумилёву, «Слово о полку Игореве» оказывалось не героической поэмой, а

политическим памфлетом.

Получалось, что не только вся история домонгольской Руси, междоусобицы, войны

с половцами, ляхами, болгарами, печенегами, но и отношения с монголами

объясняются не более, чем спорами о тонкостях вероисповедных вопросов!

Интересно? Нет, пожалуй, неинтересно… Яркая, сочная книга, при чтении которой

перехватывало дыхание от ожидания горизонтов, которые вот-вот откроются перед

тобой, вдруг стала вянуть на глазах, пожухла, посерела…

Система доказательств оказывалась несостоятельной, потому что системы-то как

раз и не было. Невольно на память приходил печальный опыт шлиссельбуржца

Н.А. Морозова, посвятившего многие годы жизни стремлению доказать, что античности

как таковой не существовало, а выдумали её учёные в средние века.

В рецензии я решил ограничиться сожалением, что раздел, посвящённый русской

истории, получился у Гумилёва… тут я сделал небольшое усилие над собой —

значительно слабее, чем другие.

Теперь-то я знаю, что ошибся. Заговаривая с палеогеографами и востоковедами о

книге «Поиски вымышленного царства», я неизменно попадал впросак. Каждый из

собеседников не скупился на похвалы смелости мысли и эрудиции Гумилёва, но…

только в том, что касалось не его области науки! Относительно же своей он бывал

беспощаден в оценках, потому что вымыслы, как оказалось, соседствовали с

ошибками, факты не соответствовали действительности, а выводы получались столь

же невероятны, как и толкование «Слова о полку Игореве».

И всё же, даже выяснив точку зрения, мы восхищались этой книгой. Секрет

заключался в том, что она была больше явлением искусства, чем науки. С дерзостью

и изяществом, не побоявшись яда насмешек и справедливых нареканий, автор словно

бы раздернул священные завесы, скрывавшие тайное тайных, показав, какой должна

быть история — не канцелярски-академической, доступной лишь облачённым в научные

звания авторам, а понятной и близкой каждому. Он смог показать в ней восторг

научного исследования, трагедии и фарсы прошедших времён, кипение страстей и

судьбы давно умерших людей, которые, оказывается, могут волновать нас так же,

как беды и радости наших близких. Вот истинная удача для писателя!

А разве сам я не попал под обаяние книги? Что ж, царство оказалось

вымышленным, но поиски и всё, что с ними связано, были самыми что ни на есть

подлинными, как те переживания, которые испытал каждый из нас, следуя за

автором. Прислушиваясь к толкам, пересудам, восторженным откликам и прямо к