«В погоне за Нечаевым»

Кантор Р.М.

В погоне за Нечаевым (1925)

ПРЕДИСЛОВИЕ

При составлении настоящей книги я пользовался донесениями Карла-Арвида Романа — крупнейшего, на мой взгляд, агента III Отделения, «работавшего» в эмигрантской среде в течение второй половины 1869 и всего 1870 года. Часть донесений адресована заведывавшему в то время агентурой III Отделения Константину Федоровичу Филиппеусу, а остальные (незначительное меньшинство) представлялись их автором полковнику Антону Николаевичу Никифораки, руководившему розысками Нечаева за границей и находившемуся большею частью, как и Роман, в Женеве. Все донесения, — вернее та пачка, которой я располагал при работе, — хранятся в Ленинградском Историко-Революционном архиве (I Отдел. Политическ. Секции).

С точки зрения истории русской эмиграции 60-х и 70-х гг., донесения эти представляют чрезвычайный интерес, приоткрывая завесу над некоторыми, далеко не второстепенными, фактами из жизни тогдашней эмиграции, к которым III Отделение руку приложило. В равной степени они наглядно выясняют характер и способы секретной агентуры знаменитого «высокого учреждения», мало отличающиеся от тех, к которым, спустя много лет, прибегал и памятный всем Департамент полиции...

Работая над таким материалом, как «агентурные донесения», всегда приходится относиться к ним с особой осторожностью. В этом отношении донесения, использованные в настоящей книге, являются завидным исключением. С первого же знакомства с ними убеждаешься в том, что автор их — агент совершенно особого типа. В донесениях отсутствует всякий фантастический элемент, нет намека на грандиозные заговоры, — одним словом, они не затрагивают излюбленных тем подобного рода агентов. На протяжении многих страниц Карл-Арвид Роман спокойно рассказывает о таких вещах, которые навряд ли могут способствовать целям шантажа. Я полагаю и, думаю, безошибочно, что большею частью и в главных случаях донесения правдивы. Читатель, надеюсь, сам убедится в этом. Те несколько случаев, когда совершенно ясно вырисовывается его действительная роль, заставляют одновременно относиться к его остальным показаниям с некоторым доверием.

Только после того, как полностью будет опубликована переписка Бакунина с Огаревым, о которых, главным образом, идет речь на страницах книги, представится возможность подвергнуть показания данного агента должной проверке. Пока же мы располагаем только незначительной частью этой переписки, — проверить донесения невозможно, за исключением, конечно, тех случаев, в отношении которых соответствующий материал был налицо. В последнем случае, как увидим, сообщения агента вполне совпадали с данными, существующими в литературе.

Прошу не предъявлять к книге тех требований, которых автор сам не предусматривал. Моей целью было на сыром материале показать, как «работало» III Отделение. Естественно, что я везде предпочитал предоставить слово самому агенту, а не передавать содержание его донесений. Излагать «агентурное донесение» — задача щекотливая: всегда рискуешь передать не точно то, что нужно, и что в действительности агент писал.

Деятельность Карла-Арвида Романа, несомненно, отразилась так или иначе, в большей или меньшей степени, на деятельности эмиграции. Обследовать степень такого влияния не было моей задачей — пока, по многим причинам, нет возможности произвести такую работу. Я старался только изложить фактическую историю его деятельности.

С сохранением старой орфографии приводятся только те несколько записок Н. П. Огарева, А. И. Герцена и М. А. Бакунина, которыми я располагал в подлинниках. Во всех же остальных случаях документы и письма, как и подлинные донесения Романа, приводятся по новой орфографии.

При разработке материалов техническую помощь оказывали мне Галина Иосифовна Кантор и Эсфирь Иосифовна Томсинская, за что им приношу глубокую благодарность. Равным образом, пользуясь случаем, считаю долгом своим выразить искреннюю признательность С. Н. Валку, Ш. М. Левину, Н. О. Лернеру, А. А. Шилову и П. Е. Щеголеву, ценными советами и указаниями которых я пользовался при своих работах неоднократно.

Первое издание настоящей книги вышло в свет осенью 1922 г. и к марту 1923 г. целиком было уже распродано.

Не только, однако, это обстоятельство послужило поводом к выпуску книги новым изданием. В последнее время удалось обнаружить ту часть донесений К. Романа, которые непосредственно освещают историю покупки III Отделением архива князя П. В. Долгорукова (донесения эти до 1923 года, как оказалось, хранились в Пушкинском доме при Академии Наук). Для настоящего издания, таким образом, представилась возможность использовать эти материалы и соответственно дополнить книгу двумя новыми главами, подробно выясняющими историю покупки архива и рисующими отношение А. И. Герцена к агенту Роману.

И в этой части мы предоставляем слово преимущественно самому агенту. Излагать своими словами его донесения, рассказывать о его деятельности с его же слов — значило бы слепо довериться ему. Материалов, потребных для критической проверки его донесений, весьма мало. В нашем распоряжении нет не только писем, отправлявшихся Роману из Петербурга руководителями III Отделения, но нет главного: всех писем А. И. Герцена, Н. П. Огарева, М. А. Бакунина и др. за 1869—1870 гг. Донесения Романа, обильно цитируемые нами, мы поэтому рассматривали только как сырой материал, над которым будущему историку придется не мало поработать.

В приложениях к настоящему изданию мы впервые публикуем доклад жандармского полковника Николича-Сербоградского об аресте Нечаева и воззвания русских эмигрантов по поводу выдачи его швейцарским правительством России.

Появлением нового издания мы обязаны Центрархиву, с разрешения которого мы книгу выпускаем.

ГЛАВА I

Организация погони

Революционное движение, пошедшее, как казалось, на убыль после каракозовского выстрела (4 апреля 1866 г.) под влиянием суровой репрессивной политики III Отделения и особой Следственной комиссии, снова взбудоражило русское общество и правительственные сферы в 1869 г., угрожая принять невиданные до того формы. Правительству, и больше всех, конечно, руководителям III Отделения собственной его величества канцелярии, вследствие полной неожиданности нагрянувших на их головы бед и чрезмерной внешней остроты, которой отличались разыгравшиеся тогда события от прежних, пришлось пережить короткий период непритворной тревоги, опасаясь, если не за судьбы абсолютизма, то, во всяком случае, за жизнь наиболее ревностных и выдающихся его слуг.

Воспользовавшись бурными беспорядками в высших учебных заведениях Москвы и Петербурга, на арену революционной деятельности с шумом выступил пылкий и неукротимый энтузиаст Сергей Геннадиевич Нечаев. Человек решительный, с железной волей, с закаленным характером, с диктаторскими замашками, фанатично верующий в революцию, преданный ей до самопожертвования, стремящийся явно претворить свои мечты в действительность, — такой человек, пусть с макиавеллиевскими принципами, но зато, в глазах своих врагов, серьезный и опасный противник, не мог не привлечь к себе в то время пристального внимания правительства и его главного охранительного органа — III Отделения.

Впервые правительство столкнулось с его именем и деятельностью в начале 1869 г. при производстве расследований студенческих беспорядков. Расследованием этим было обнаружено, что он «был одним из главных деятелей этих беспорядков, и притом таким, — читаем мы в одной справке, составленной в III Отделении, — который воспользовался недовольством студентов за отказ учебного начальства в разрешении им иметь свою кассу для достижения личных своих целей, а именно — изменения существующего государственного строя посредством революции»... Начавшиеся розыски Нечаева оказались тщетными: 4 марта он по чужому паспорту выехал за границу, где, выдавая себя, как известно, за беглеца из Петропавловской крепости и представителя большой несуществовавшей революционной организации, сошелся с Огаревым, Герценом, его, впрочем, недолюбливавшим, и, в особенности, с Бакуниным.

Эмигрантская его деятельность, продолжавшаяся приблизительно до начала сентября того же года (в сентябре он вернулся в Россию), в достаточной мере дразнила и возмущала петербургские сферы. Не потому, конечно, что последние были осведомлены о его ближайших намерениях, переговорах с Бакуниным и т. п.: все, что Нечаев в этот период конспиративно предпринимал за границей, оставалось, по всей вероятности, тайной для них. Но правительство на каждом шагу сталкивалось с его энергичною агитационной деятельностью здесь же, в пределах России. За короткий промежуток времени, например, с марта по конец августа 1869 г., в одном только петербургском почтамте были задержаны 560 прокламаций на имена 387 лиц[1]. Цифра для того времени внушительная. А на большинстве из них красовалась подпись: «Ваш Нечаев». Те же из прокламаций, на которых отсутствовала его подпись, трактовали приблизительно о тех же явлениях текущей русской жизни или затрагивали те же политические темы, что и «нечаевские», так что авторство и распространение их, естественно, приписывались тому же Нечаеву. По официальному определению, в прокламациях этих «всякая застенчивость, всякая скромность откинуты в сторону, и яркий революционизм, бесстыдное богохульство проповедуются с невообразимым цинизмом»[2].