«БНР. Триумф побежденных »

Андрей Чернякевич

БНР. ТРИУМФ ПОБЕЖДЕННЫХ

Научные рецензенты:

В. В. Швед, доктор исторических наук, профессор

В. В. Ляховский, кандидат исторических наук, доцент

Посвящается памяти моего учителя, профессора Ивана Ивановича Ковкеля

ГЛАВА 1

Rising Nation: Первая мировая война и формирование идеи белорусской государственности

Скорее всего, еще не успев раскрыть книгу, будущие читатели уже разделились на тех, для кого первостепенное значение имеет вопрос — почему она написана не по-белорусски, и тех, кто просто интересуется избранной темой. Не берусь судить, кого окажется больше, но в том, что этот упрек прозвучит, не сомневаюсь. В истории создания Белорусской Народной Республики выбор языка сыграл определяющую роль. Он же в какой-то мере и предрешил ее судьбу.

Нобелевский лауреат Чеслав Милош спустя много лет признавался, что белорусы остаются для него загадкой:

«Огромная территория, населенная все время угнетаемой массой, говорящей на языке, который можно определить как мост между польским и русским, с национальным самосознанием, являвшим самый поздний продукт националистических движений в Европе, с грамматикой, составленной только в XX веке. Здесь мы сталкиваемся с неустойчивостью каждого определения, любой дефиниции…»

Уже изначально основной проблемой формирования белорусского национального движения было выяснение определяющих национальных черт. При этом понятие «белорус» свободно перемещалось от языковой идентификации к религиозной и далее — в сферу социальную. Уничтожив первые ростки национального, едва начавшие появляться среди местных элит, Российская империя косвенно повлияла на характер будущего белорусского самосознания. Даже географически «Белая Русь» нашла себя не сразу. Это именно имперские ученые положили начало формированию представления о Беларуси, пока само это название не закрепилось неофициально почти за всеми губерниями так называемого Северо-Западного края. Экономическая политика царских властей привела к тому, что в Москве и Петербурге накануне Первой мировой войны этнических белорусов проживало больше, чем в любом из городов на территории самого края: перепись 1897 г. насчитала в Минске всего 8,2 тыс. белорусов, тогда как в Москве их было 16 тыс., а в Петербурге — 66,5 тыс. Не удивительно, что сама Беларусь представлялась как «микромир отсталого аграрного общества последнего периода царской империи».

Постепенно складывался образ народа, начисто лишенного каких-либо созидательных качеств. Энциклопедия Брокгауза и Ефрона утверждала:

«Психические и бытовые особенности белорусского крестьянства могут быть рассматриваемы как результат его исторических судеб. Окруженные сильными народностями и тем прикрепленные к своей скудной территории, белорусы не развили предприимчивого колонизаторского и промышленного духа малороссийского племени, утверждавшего свой быт в постоянной борьбе с кочевниками. Рано развившееся крепостное право, отдавшее белорусского крестьянина во власть помещика, прикрепило его к земле, замкнуло его в круговорот своего примитивного хозяйства, результатом чего явились апатичность, отсутствие предприимчивости и другие отрицательные черты…»

Для первых авторов, писавших на белорусском языке, он был лишь стилизацией народной речи, в каком-то смысле только еще более закреплявшей ее «плебейский» характер. Не случайно, услышав стихи своего друга Франтишка Богушевича, польская писательница Элиза Ожешко тут же захотела узнать, поймут ли их крестьяне из окрестностей Гродно, а Мария Богданович, мать будущего национального поэта, жаловалась в одном из писем после возвращения из деревни в город:

«Вот только плохо, что [дети] стали говорить по-белорусски и иногда такое словечко выпалят, что хоть сквозь землю провались».

Но именно необходимость в буквальном смысле найти общий язык между широкими крестьянскими массами и просвещенными сословиями во многом предопределила возникновение белорусского национального движения. Едва ли не впервые белорусский язык был использован как инструмент пропаганды во время восстания 1863 г. А уже спустя несколько лет в недрах российских университетов зарождаются нелегальные кружки студентов, члены которых условились разговаривать между собой только по-белорусски.

Примечательна история возникновения белорусского социалистического кружка в… Бутырской тюрьме из числа арестованных активных участников студенческих волнений. Только оказавшись здесь и услышав, как другие заключенные поют песни на своих языках, белорусские студенты осознали собственное место среди иных национальностей. Одновременно молодые радикалы Адам Гуринович, Мариан Абрамович, Наполеон Чарноцкий, Антон Левицкий (Ядвигин Ш.) обратились к идее автономии края.[1]

Свой «белорусский акцент» имела и минская группа, состоявшая из выпускников различных российских университетов. Один из таких выпускников — Александр Слупский, сотрудничавший с редакцией местного «Минского листка», благодаря чему в газете регулярно публиковались материалы на историческую тематику. На ее страницах двадцатилетний Митрофан Довнар-Запольский печатает цикл статей, посвященных прошлому Беларуси. Фактически вся эволюция дореволюционной белорусской политической мысли укладывается в промежуток между двумя его работами: очерком «Белорусская свадьба и свадебные песни», увидевшим свет в 1888 г., и появившейся тридцать лет спустя брошюрой «Основы государственности Беларуси».

Там же, на страницах «Минского листка», в 1889 г. опубликовал свое первое стихотворение на белорусском языке «Вясновай парой» Янка Лучина — Ян Неслуховский, чьи стихи стали символом будущего белорусского национального движения. Именно Ян Неслуховский, Казимир Костровицкий (Карусь Каганец), Антон Неканда-Трепка сформировали представление о Беларуси как о чем-то вполне реальном и осязаемом, положив тем самым начало идее белорусского возрождения.

Рубежом стал 1891 г., когда в Кракове был издан сборник «Дудка беларуская» Матея Бурачка — Франтишка Богушевича, который не просто повторил мысль о том, что именно белорусский язык является главной национальной чертой, но, в отличие от своих предшественников, сделал это признание по-белорусски. Он же закрепил в народном воображении и контуры самой Беларуси:

«От Вильно до Мозыря, от Витебска и почти до Чернигова, где Гродно, Минск, Могилев… и много городков и деревень».[2]

Это была во многом отчаянная попытка переломить ситуацию. Валер Булгаков пишет:

«На рубеже столетий у белорусов отсутствовала образованная и самоотверженная прослойка, на которой лежит основная нагрузка по распространению националистических идей и которая предоставляет основные финансовые ресурсы, чтобы поддержать усилия по эффективной национальной пропаганде. Подавляющее большинство не собиралось обеспечивать кадры либо оказывать финансовую поддержку белорусскоязычным школам, националистической прессе, театрам или музеям. Ничтожное количество белорусскоязычных, занятых в системе образования, юриспруденции, медицине либо администрации, не позволяло поддержать первые инициативы националистического движения».

Не случайно именно финансовый вопрос надолго станет ахиллесовой пятой национального движения. Историк Станислав Рудович отмечает в связи с этим:

«Благодаря внушительным финансовым возможностям, наличию большого числа опытных профессиональных кадров общероссийские партии владели могучими каналами пропаганды, особенно печатной, с которыми и близко нельзя сравнить мизерные возможности белорусских национальных организаций и групп, находившихся на стадии зарождения и только разворачивавших свою деятельность».

Начинаясь, по выражению Антона Луцкевича, как «процесс экономической… эмансипации белорусской деревни», белорусское возрождение оказалось в самом начале пути, который отнюдь не гарантировал получения этого самого политического статуса.[3] А. Луцкевич отмечал, что белорусское национальное движение имело характер «самозащиты». Он писал:

«Белорусский народ только теперь вступает на путь самостоятельного культурного развития. Однако необходимо отметить, что современное белорусское национальное движение есть не что иное как возрождение: белорусы имеют серьезное историческое прошлое».

Согласно материалам полиции, одной из первых белорусских «весьма ничтожных политических организаций» стал кружок минских гимназистов, созданный с целью «эмансипации белоруса как человека и гражданина». Почти все его члены принадлежали к дворянскому сословию, а многие начали свою общественную деятельность с польских патриотических кружков. Некоторые историки видят в подобном дуализме чуть ли не комплекс личной неполноценности, которым якобы страдали основоположники белорусского национализма. На самом деле нет ничего удивительного в том, что дети застенковой шляхты становились патриотами края, где большинство принадлежало к православным крестьянам.

Тот же А. Луцкевич вспоминал на допросе в НКВД:

«В свои юношеские годы, еще на школьной скамье, под влиянием моего старшего брата Ивана [я] был захвачен белорусской национальной идеей. Знакомясь с историей Белоруссии и белорусского народа, который в далеком прошлом потерял свою интеллигенцию и сейчас представлял собой почти исключительно темную, несознательную национальную крестьянскую массу, мы мечтали о национальном возрождении этой массы, о выходе из нее новой национальной интеллигенции, которая должна заменить интеллигенцию польскую и русскую в крае. В ученических кружках мы в то же время знакомились с социальными науками и основными положениями учения Карла Маркса…»[4]