«Онтология нового мира»

Глава I. Прошедшее

Три года: вчерашний 2017-й, сегодняшний 2018-й и завтрашний 2019-й богаты на памятные юбилеи. Целый век стукнул ноябрю, месяцу 1917-го, ознаменовавшемуся восхожденьем большевиков до власти над Петроградом да Москвою – началом багровой эры социалистической революции со всеми перипетиями. К ней привели пороки буржуазной системы каковых основные вехи прекрасно разобраны книгой «Капитал» Маркса. Первый тираж тома №1 этого magnum opus-а вышел из-под печатного станка полторы сотни лет тому, сентябрьскими неделями 1867-го, почти накануне мятежа Парижской коммуны. А за 20 годов до того, на заре Весны народов 1848-го, в намётанной совместно с верным другом Фридрихом Энгельсом брошюрочке выдающийся мыслитель прикинул главные закономерности сменяемости исторических эпох. 5-го мая исполнился двухсотый юбилей его рождения в честь чего типографии Трира, родного города, выпустили сувенирные купюры нулевого номинала с портретом Карла Генриха на аверсе. Что ж, по ехидному злополучному року цена тех – 3 настоящих евро. Должна ведь окупиться затея предпринимателей, не так ли? Безусловно да, но круглая дата окончанию Великой войны подстрекает повернуть вниманье к оборотной стороне юмора: именно ненасытная мания наживы у крупнейших нуворишей, непринуждённо погнавших говорящий скот на забой – причина некогда разразившая бессмысленную и беспощадную мясорубку. Однако люди отнюдь не твари дрожащие, а право имеют. Они вовсе не готовы вечно терпеть преступленья с издевательствами над собою, порой возвращая злость бумерангом возмущения, последний раз очень замашисто пролетевшим около черты 60-х – 70-х годов минувшего века.

Впрочем пока во второй половине его довершающей четверти агонизировал, рушился Советский Союз, западная политология провозгласила дескать (эврика!) «либеральная демократия есть наилучшее решение человеческой проблемы», венец и итог истории. Назойливое увещеванье в достоверности могильного утверждения стало потом буднями но хм… прошедшие с той поры ни много ни мало 30 лет упрямо свидетельствуют о его несостоятельности, ибо на Земле не прекратились военные конфликты, вопиющее неравенство, несвобода. Напротив: ужесточилась немая цензура, повысилась длина рабочего дня да возраст выхода на пенсию, раскалились свежие горячие точки. Сам объявленный передовым тип правления помимо редких исключений не вышел полновесно за традиционный ареал обитания – благополучные края. Между тем нельзя не отметить некую долю правды у этой байки: мир застыл для простого населения, так как де-юре меняются созывы парламента, президенты, кабинеты министров, но курс всегда стабильно прежний – де-факто граждане лишены рычагов влиянья на него. Недаром Марк Твен писал: «Коль от выборов что-то зависело б, нас до них не допустили бы». И несложно догадаться – рано или поздно подобный абсолютно нездоровый порядок падёт. Восстание похороненной заживо истории из гроба немудрено. Оно подстрекаемо хоть даже фундаментальнейшими свойствами реальности, где существованье объектов проявляется только через движение, а любой взятый результат будет мгновением вечного времени да точкою бесконечного пространства, выражающих обоюдно обусловленное взаимодействие частей материи, сказывающееся на характеристиках. Финиш бурному теченью, безо всякого утрированья, виднеется аж с крахом Вселенной.

Та не оставляет места платоновским формам и прав тогда Кант, уверенный в непознаваемости ноуменов. Надо ещё заради полноты картинки добавить: неподвластность исследованию происходит попросту из-за их отсутствия, что не перечёркивает истинности. Её есть целых два вида – можно говорить об устойчивом, к примеру: Солнце – единственная звезда нашей планетной системы, да о скоротечном как фатум бактерии: вчера жива, спокойно себе паразитирует, а завтра погибнет от антибиотика. Любимое светило тоже вероятно спустя семь с половиною миллиардов лет, сгорит до белого карлика. Значит, секрет реснот изменчивого бытия заключается в их относительности. Но это лишь один бок изученья, предмет доступный субъекту – человеку. Тут уж его подлинная мощь! Совсем не внушительный сравнительно с иными созданиями и явлениями природы, он взобрался на гору мирозданья, прежде прочего благодаря своей голове. От посылаемых рецепторами органов чувств нервных импульсов, к ней попадает информация про окружающую среду которой оперирует мозг, отряжающий ответные сигналы. Так мыслящему тростнику через приобретаемый опыт открывается обворожительная реальность, проносящаяся вереницею, калейдоскопом пестрейших феноменов разнообразных количеств да качеств.

Стандартная реакция на те – удивленье сеющее зёрна любопытства. Стоящий в прогалине бытия начинает таращиться на мириады конкретных случаев, а подмечая общности выводит всяческие абстракции, например фигурировавшие абзац назад понятья «материя» да «движение» – природа не имеет голого вещества так же как перемещений пустоты, зато оба свойства присущи каждому её кусочку. Этими известьями жажда эрудиции только разжигается: тот продолжает собирать более доскональные сведения обо всём вокруг, опираясь непосредственно на собственные ощущенья. Мир предстаёт ему последовательностью цельных, казалось бы интуитивно ясных, убивающих или делающих сильнее происшествий, от его воли почти независимых – естественное людское восприятие бела света вопреки Хайдеггеру, крайне далёко от минимума объективности но максимально субъективно, потому редко способное к серьёзным истолкованиям. Тысячи нитей простираются между человеком и самыми тёмными закоулками правды, напоминая ославленную мысль Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю». Однако, глубоко вдохнув да долго выдохнув, он берётся на базе эмпирики созидать рациональные категории, отражающие формы движенья материи: физическую, химическую, биологическую, социальную, восходя будто по ступенькам снизу доверху, включая простейшее сложенное с новым.

Ради технического обслуживания этого всего выстраивается в частности отвлечённая от них математика, стереотипно считающаяся оплотом точности несмотря на опровержения Геделя. Но цифры меркнут рядом с вербальным домом умозрений – языком, отворяющим необъятные горизонты. И по мере усерднейшего прогрызанья учёными гранита существования разрабатываемые теории дальше идут за линию банальных испытаний иногда противореча им: с чего я должен быть убеждён что Земля вращается относительно Солнца, если каждые сутки наблюдаю подъём да закат небесного диска а почва подо мною вроде не едет? Почему обязан верить в бактерий ежели никогда не видал тех? Эдакий скептицизм указывает на площадь вязкой липкой субстанции где нелегко слагая гипотезы застраховаться от заблуждений. Тем паче тяжко читателям продираться сквозь густые чащобы (ещё труднее вычленять ошибки, добросовестные али злоумышленные) софизмов книг мудрецов, устремлённых описать для нас разгадки не столько «неземных» сколько «заземлённых» тайн. Особенно непросто, ибо как древние люди наверно преимущественно обсуждали свою охоту, так же потенциальная интеллектуальная силушка современных масс нацелена к вещам «приземлённым»; отнюдь не преувеличено заявленье о важности философу хочущему репутации понятного, литературного мастерства большей нежели романистам с поэтами. Но содержание конечно впереди остального; вот Гегель настоящий антипод предшествующей сентенции, а очень пригождается диалектикой: коль грамотно перевернуть тот метод на ноги он пояснит многие сложные штуки в дебрях науки.

Его главная функция с коей справляется получше тривиального критерия Поппера – перечить косной привычке разума на радостях возводить найденные причины до ранга абсолютных, конструктируя догматическую метафизику – несусветный вздор ведь у тех всегда обнаруживаются ещё гораздо глубочайшие истоки. Вон атом, тысячелетьями числившийся монолитным, на деле состоит из в свою очередь тоже расщепляемых ядра да электронов. Короче говоря мельчайшее непостижимо, куда уж. Равно на элементарный крупнейший вопрос «Где мы находимся?» некоторые диалоги пелевенских Чапаева и Пустоты указывают один железобетонный ответ – «Здесь». Отсюда снова начальная точка: сознание, неотъемлемо характерное нам, поднимает до разряда наивысокоорганизованной материи так как позволяет отражать всю остальную. В ней кроется единственный адекватный критерий истины – практика: самостоятельная или помощью изобретений да приборов сближающих с бытием, экспериментальная проверка предположений. Но если учесть что достигнуть окончательной осведомлённости о сущности (охватить явленье со всех сторон и связей) нереально, то исследование мира – это беспрестанный путь во мгле, тропа опроверженья старых предрассудков свежими развёртками.

Так образуется специфически динамичный трансцендентальный разрыв между твердью понятного да припорошенной догадками дырою тайного, через развивающийся эпистемологический приём концентрированно обобщающийся в систематизирующей науки философии – её прогресс сводится к борьбе идеализма с материализмом, только каждый раз на следующем уровне (до поры пока будет создана синтетическая концепция). Как зорко отметил Альтюссер, постулаты становятся базой щедро опрыскивающих людей, зачастую филистеров, разрозненных суеверных мнений – идеологии. Задача той – оправдывать интересы политических групп. Этот мост намекает на необходимость прислушаться к совету Дэвида Юма и рассматривать учения неотделимо от обстоятельств воздействующих на человека, особенно склонного усугублять путаницу что касается социального, ибо он – его часть. То есть, корни недоразумения с погребеньем истории по иронии в ней же самой запрятаны. Сыскав ось, стержень её движения мы тотчас поймём причины сегодняшнего курса (а значит, сможем полноценно рассуждать о грядущих виражах траектории), для чего окунёмся к сизой были.