«Страна для внутренней эмиграции. Образ Японии в позднесоветской картине мира»

Страна для внутренней эмиграции. Образ Японии в позднесоветской картине мира (fb2) - Страна для внутренней эмиграции. Образ Японии в позднесоветской картине мира 259K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Александр Николаевич Мещеряков

Александр Мещеряков

Страна для внутренней эмиграции. Образ Японии в позднесоветской картине мира

Сведения о Японии практически отсутствуют в отечественных школьных учебниках, и мы, как правило, лишены базовых знаний по истории этой страны, ее литературе и культуре. Обычно русский человек черпает свои обрывочные знания (и псевдознания) о Японии из других источников: телевидения, фильмов, книг, журналов, газет, интернета и досужих разговоров. И надо признать, что общий настрой этих средств информации создает весьма положительное представление о японцах. Все социологические исследования показывают, что в сознании российской публики этот народ представлен более чем позитивно: японцы трудолюбивы, дисциплинированны, семейственны, не любят скандалов, уважают традиции, наделены тонким эстетическим чутьем, высоко ценят образованность и добились феноменальных успехов в экономике^[1].

Истоки современного теплого отношения к японцам обнаруживаются

в 50‑х годах прошлого века. Надо сказать, что этому времени досталось тяжелое наследие: значительная часть первой половины ХХ века прошла для Японии и России (СССР) под знаком прямой военной конфронтации, что не могло не повлиять на восприятие японцев в нашей стране. Несмотря на радикальный пересмотр дореволюционной картины мира, пропагандистская машина СССР предвоенного и военного времени в значительной степени унаследовала риторику времен Русско–японской войны 1904–1905 годов, которая дегуманизировала японцев по расовому и культурному признакам, лепила образ коварного и лживого японца, унаследовавшего черты жестокого и кровожадного «косоглазого» самурая.

Неудачное для России начало той войны произвело оглушительное впечатление на весь мир — никто не ожидал от «япошек» такой прыти. Уже в конце февраля 1904 года немецкий журнал «Югенд» напечатал стихи поэта и драматурга Рудольфа Грейтса «Памяти «Варяга». Пересказанные по–русски Евгенией Студенской и положенные на музыку, они превратились в «русскую народную песню». Тем более что впоследствии об авторе слов прочно забыли.

Замечательно, что в тексте «Варяга» столь откровенно разыгрывается «желтая карта», вброшенная в геополитическую колоду германским императором Вильгельмом II. «Патриотическая» Россия охотно с ним согласилась. Бесчисленные «народные картинки» на разные лады очерняли японцев, представляя их то в виде отвратительных монстров, то в виде слабых, хилых и истеричных созданий^[3]. В идеологическом дискурсе того времени за японцами твердо закрепляются определения «желтые, раскосые, коварные»^[4]. Расовые предрассудки распространялись даже на японскую одежду. Последний посол Российской империи в Японии Д. Абрикосов свидетельствует: когда он облачился в кимоно, один из соотечественников осудил его за то, что тот носит «постыдную одежду желтой расы»^[5].

Песня «Варяг» заняла достойное место и в советских песенниках 1930‑х годов, когда японская армия захватила Маньчжурию и произошли военные столкновения на реке Халхин — Гол и у озера Хасан. Советские поэты–песенники, откликаясь на текущие события, не слишком стеснялись в выражениях:

Карикатуристы не гнушались изображать японцев кривоногими и узкоглазыми уродцами с деформированным черепом, торчащими зубами и в нелепых очках. Зачастую облик японца сильно напоминал обезьяну. Еще один стереотипный образ, распространенный в конце XIX — начале ХХ века как в Европе, так и в России, представлял японцев несмышлеными детьми, «не доросшими» до состояния «настоящего» взрослого человека. На одной из карикатур Бориса Ефимова Япония была изображена в виде ребенка, сопровождаемого немецкой гувернанткой^[6]. И во время Русско–японской войны, и в советском довоенном дискурсе мужское начало Японии олицетворял жалкий, хотя и жестокий самурай, а женское — безнравственная гейша–проститутка^[7].

Однако победа над «милитаристской Японией» умерила пыл советской пропаганды. Политическая элита СССР (впоследствии и России) и находящееся под ее влиянием население всегда проецировали свой потаенный комплекс агрессивности на те страны, которых Россия никогда не побеждала на поле брани, прежде всего на США и Великобританию. Японцам «повезло»: они были повержены, и это позволяло сменить гнев на милость. Путевые очерки Константина Симонова, посетившего Японию сразу после окончания войны, проникнуты нескрываемо сочувственными и уважительными интонациями^[8].

Японии «повезло» и в другом отношении: это была азиатская страна. Накал антияпонской пропаганды никогда не достигал предела, основные силы растрачивались на США и Западную Европу. Япония не обладала ядерным оружием, и советское руководство ее не боялось. В 50‑е и 60‑е годы ХХ века Азия рассматривалась как резервуар национально–освободительного движения и «естественный» противник Запада, с которым СССР находился в состоянии холодной войны. Советский антизападный дискурс подразумевал восхваление Востока, в том числе и Японии, которую упорно не признавали составной частью западного политического мира. В 1957 году, еще до японского экономического чуда, Илья Эренбург писал: «Япония в конце прошлого столетия показала, как быстро народ Азии может организовать передовую индустрию. Право же, есть чему поучиться у японцев многим заносчивым европейцам»^[9]. Кроме того, Азию вообще и Японию в частности представляли бастионом традиционной культуры, хотя исконный классический марксизм считал ее разновидностью мракобесия. Главная ценность традиционной культуры для советских идеологов заключалась в том, что она по своим основам была в значительной степени доиндустриальной и сопротивлялась современной западной промышленно–потребительской культуре, ее агрессивной экспансии, враждебной традициям. Руководитель кружка икебаны поведал Эренбургу свое кредо: с помощью аранжировки цветов он «защищает народную культуру от космополитизма»