«У моря арабистики»

Т.А.ШУМОВСКИЙ

У моря арабистики

АКАДЕМИЯ НАУК СССР

ИНСТИТУТ ВОСТОКОВЕДЕНИЯ

Т. А. ШУМОВСКИЙ

У МОРЯ АРАБИСТИКИ

ПО СТРАНИЦАМ ПАМЯТИ И НЕИЗДАННЫХ ДОКУМЕНТОВ

ИЗДАТЕЛЬСТВО «НАУКА» ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ВОСТОЧНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ МОСКВА 1975

9

Ш96

Шумовский Т. А.

Ш96 У моря арабистики. По страницам памяти и неизданных документов. М., Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1975. 344 с.

Книга принадлежит перу советского ученого-арабиста, исследователя истории средневекового арабского мореплавания. Форма воспоминаний и размышлений позволяет автору затрагивать многочисленные проблемы, волновавшие советских востоковедов. Стихотворные переводы, выполненные автором, дают представление о многих восточных поэтах, малоизвестных советскому читателю.

Ш 10602-°78 .168-75 9

013(02)-75

Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1975.

Пролог

«Нужны исключительные обстоятельства, чтобы ученый попал в летописи истории»,— писал Пастер. Пушкин и Тургенев, Чайковский и Репин давно вошли в наш культурный обиход, их творчество, как вечно живой родник, поит и взыскательную душу гурмана, и негасимое стремление к прекрасному тех, кому в силу жизненных условий пришлось учиться «понемногу чему-нибудь и как-нибудь». А ученые? Начнешь думать о них — и ширится над тобою бескрайнее небо русской науки. Яркий блеск одиночных светил сменяется трепетным сверканием созвездий, и самые темные промежутки озарены не-угасающим отсветом. Ломоносов, Сенковский, Струве, Бутлеров, Зинин, Мечников, Менделеев, Розен, Сеченов, Радлов, Пржевальский, Седов, Шокальский, Павлов — вглядываешься в память, и зажигаются на широком небе новые и новые звезды. Но и на самых ярких из них лежит легкий флер отчуждения. Они вызывают преклонение перед мощью своего научного подвига, но это не теплая любовь сердца, а признательность ума. Человечество сознает, сколь многим оно обязано их бессмертным книгам, но лишь для специалистов эти книги являются настольными. Славные имена живут с нами, но не в нас. Почему? Не потому ли, что поэт обращается к сердцу, а ученый — к уму и для сердечного восприятия не нужно высшего образования? А не нужно ли? Самое чуткое сердце не услышит Пушкина во всем многообразии его сложности, пока не представит себе отчетливо среды, в которой он вызрел и общение с которой отразилось на всем его творчестве. Чем больше мы знаем в гении человека, тем глубже проникает в нас гениальное. Упоение блеском строф не приносит постижения души их создателя. Тогда, ищущие, мы обращаемся к людям, посвятив

шим свою жизнь изучению жизни поэта,— к литературоведам. Так, обогащенное разумом, приходит к нам высокое чувство, так обнаруживают свою смежность поэзия и наука. Но равноправие этих двух кормилиц нашего внутреннего мира наступает лишь тогда, когда, изучая прочувствованное, мы видим, что и в ученом может поселиться гений, который позволяет, пусть даже и в более узкой области, возрождать прошлое, осмысливать настоящее и провидеть будущее. Не у каждого читателя хватает сил, душевных и телесных, дойти до этой грани постижения чувства, и потому имя ученого обычно не вызывает живых эмоций. Рассеянный чудак, отрешившийся от грешных земных радостей, укрывший от современников свою душу за частоколом холодных формул или специальной терминологии,— не таким ли часто представляют себе труженика науки? И уж если не останавливается надолго, а лишь скользит внимание века по фигурам представителей точного знания и естественных наук, связанных с общественным производством, то что остается на долю гуманитариев, а среди них — для тех, кто изучает полусказочный Восток минувших эпох? Нужно ли вообще это направление в науке, думают иные, и для чего?

Вопрос законный, и в том, что он возникает, в большой мере повинны мы сами, востоковеды. Наша область науки, не всегда работающая на уровне своих задач и часто ниже меры предоставленных ей возможностей, находится в долгу перед страной, которая хотела бы видеть ее жизненно необходимой, огорчаться ее неудачами и радоваться ее успехам.

Ученый по природе своей деятельности, требующей постоянного самоуглубления, может быть «не от мира сего», но он должен всегда трудиться «для мира сего». Хорошо сказала об этом ленинградская газета: «Наше образование, наши знания только тогда вызывают уважение, когда они приносят пользу людям. Иначе цена им как невсхожему зерну. Полежит-полежит такое зерно в земле да и сгниет. Ни всходов от него, ни радости».

Наряду с общим улучшением стиля нашей востоковедной работы нужно, как представляется, систематически рассказывать широкому читателю о наиболее ярких умах и открытиях востоковедения, и не сухой очерк, а повесть от сердца к сердцу,— вот что введет в обиход

нашего общества новые имена и события, обогащающие его внутренний мир, его духовный потенциал, его культуру. Обзор того или иного жизненного пути может не только оказаться поучительным для воспитания молодых сил в науке; он дает случай показать, что и востоковедение, подобно другим отраслям общественной деятельности, имело своих подвижников, которые в советское время приумножили славу отечественной науки и многое сделали для того, чтобы «к штыку приравнять перо». Их целеустремленность не вела к отрешенности; земной мир, давние тайны которого они разгадывали, был для них единственным источником вдохновения и творческой радости.

Я решил вспомнить моих учителей и старших товарищей по труду в науке, упомянув заодно о некоторых своих исследованиях, вдохновленных их школой и примером, и поделившись раздумьями о путях и судьбах своей специальности — арабской филологии, арабистики. Строгие критики да не посетуют на несовершенства этой работы, помня, что она почти не имеет предшественниц в своем роде. Они да простят мне слишком острый аромат, исходящий от некоторых переводов из старого шир-ванского поэта Аррани. «Мавры внушили европейской поэзии исступление и нежность любви»,— писал Пушкин, и вот перед нами один из источников этого влияния. Наконец, они да не обвинят меня в личной нескромности, скользящей, как может показаться, по некоторым страницам; мне бы не хотелось повторять раздраженной фразы английского короля: «Позор тому, кто дурно об этом подумает». Я сказал бы лишь, что в часы работы над этой книгой передо мной стояли слова другого британца, гениального Ньютона: «Не знаю, чем я могу казаться миру, но сам себе я кажусь только мальчиком, играющим на морском берегу... в то время, как великий океан истины расстилается передо мной неисследованным».

Ленинград, июнь, 1969.

По следам лоцмана Васко да Гамы

Первый учитель

Сырым темным утром 11 ноября 1932 года я спешил на первый урок арабского языка. Полутора месяцами ранее мне удалось стать студентом заведения с нежным именем ЛИЛИ — Ленинградский историко-лингвистиче-ский институт. В октябре я записался на специальность «Новая история арабских стран», ближайшую к интересовавшему меня арабскому средневековью, а в ноябре к нам был назначен преподаватель языка — доцент Юшма-нов. Наконец-то, наконец увидим, что за язык у этой загадочной и трудной науки — арабистики...

Мост Строителей, по-старому Биржевой, соединяющий Петроградскую сторону с Васильевским островом, неожиданно оказался разведенным: медлительно скользя по черной воде, Малой Невой шел караван барж. Я бросился к Тучкову мосту и не могу доныне понять, как не опоздал: обход велик. В аудитории, Первой аудитории, в самом конце длинного узкого коридора, вся наша группа была уже в сборе. Спустя несколько минут старинная дверь быстро отворилась: вошел Николай Владимирович Юшманов.

Его внешность разочаровывала: преподаватель арабского языка являлся воображению высоким, худощавым, бронзоволицым, с огненными глазами — так, должно быть, выглядит каждый араб! — а Николай Владимирович имел плотную фигуру среднего роста и пышные рыжие усы на округлом с мягкими чертами лице. В глазах светился юмор, губы то и дело раздвигала мягкая улыбка. Идеал был разрушен, а вместо этого на уроке с первых минут установилась непринужденная, домашняя обстановка: мы весело следили, как Юшманов писал на доске арабские буквы, сопровождая свои объяснения прибаутками, весело учились узнавать эти буквы в учебнике— тоненькой хрестоматии Оде-Васильевой, весело поправляли друг друга, когда перешли к связному чте-