«Сознание и жизнь»

Людвиг Клагес

Сознание и жизнь

Слово "сознание"

обычно понимается двояко: как совокупность всех

переживаний и как направленное на переживание

внимание. Переживая, мы находимся внутри

переживания; замечая и воспринимая переживание,

мы находимся вне него. Переживание имеет

действительность для себя, восприятие только в

связи с чем-то другом[1]. Чтобы быть в наличии, жизни не

нужно быть воспринимаемой духом, но духовное

восприятие нуждается в живом событии, чтобы

вступить в действие. Ввиду сказанного, для учения

о сознании имеет основополагающее значение то,

какое из этих двух состояний будет

охарактеризовано словом "сознание". Однако

слово "сознание" - будучи

субстантивированным инфинитивом, который

соответствует высказыванию: я сознаю (нечто) -

несомненно подразумевает внимание, и можно было

бы только приветствовать научное

словоупотребление, в котором используется лишь

второе из указанных значений. Но делается это

недостаточно осмысленно, в результате чего вся

психология строится на некотором прwтоv фeu5os[2],

чреватом самыми роковыми последствиями. Прежде

чем показать это, необходимо, впрочем, сделать

одно промежуточное замечание.

Даже тогда, когда сознание означает духовное

восприятие - то, что не является сознанием, или

не-сознание [Nichtbewulsein], может быть двух родов: на языке

современной науки, это - бессознательное в узком

смысле и безотчётное. Несколько примеров - из

множества предлагаемых в литературе по данному

вопросу - помогут читателю уяснить это различие.

Никто не может сознавать в данный момент своей

жизни всего того, что было им когда-то узнано и

изучено, хотя все это каким-то образом пребывает

в наличии "бессознательно", готовое

"войти в его сознание" в случае

соответствующего вопроса. Здесь слово

"бессознательное" характеризует некое

фактическое положение дел, а именно, обладание

тем, что приобретено нами в результате опыта, и

соотносит его с сознанием, как некий, в любое

время доступный сознанию капитал. Иначе обстоит

дело там, где человек, хотя и переживает нечто в

данный момент, но одновременно не обращает на это

переживание внимания. Погруженный в чтение

увлекательного романа, он может, как говорится, "прозевать"

бой часов, находящихся прямо перед ним; или -

когда его сознание целиком и полностью поглощено

чтением, у него нет времени, чтобы заметить, что у

него мерзнут ноги. Тем не менее, он переживает в

равной мере и то, и другое. А потому может

случиться так, что позднее он вспомнит бой часов,

а замерзшие ноги наверняка внесут свой вклад в то

ощущение дискомфорта, которому он, быть может,

уже искал и не находил объяснения. Или пример из

другой области: чем более мы взволнованы

каким-либо событием, тем менее способны уделять

внимание собственному состоянию; употребляя весьма

характерное выражение, мы "забываемся" в

гневе, страхе или приливе бурной радости.

После этих беглых замечаний мы достаточно

подготовлены к тому, чтобы определить - снова на

конкретном примере, но имеющем уже

культурно-историческое значение - в какой

степени понятие сознания стало неиссякаемым

источником всё новых и новых ошибок.

В начале Нового времени, рассматриваемого как

эпоха духовного развития, по праву помещают

знаменитую формулу Декарта: cogito ergo sum[3]. Но, переводя её просто "я

мыслю, следовательно, я семь", мы не вполне

верны тому смыслу, который вложил в эту формулу

её создатель. Согласно Декарту, под

"cogitare" мы должны

понимать не только мыслящее, но также и

ощущающее, чувствующее, желающее, даже грезящее

сознание короче, сознание вообще. Не может быть,

однако, никакого сомнения в том, что наш философ

имел в виду не просто ощущение, представление,

чувство, но именно замеченное ощущение,

представление, чувство. Только тот, кто видит

решающий акт сознания в восприятии, приводящем к

суждению, может отстаивать принцип:

mens est res cogitans[4]. Но поскольку ему

вовсе не приходит в голову (по причинам,

обсуждение которых увело бы нас слишком глубоко

в рассмотрение развития человеческого духа)

различать эти два значения, он смешивает наше

"сознание чего-то" с переживанием как

таковым; а в итоге своим понятием сознания Декарт

закрыл доступ - и для себя, и для последующих

времен - к тому, что только и может сообщить смысл

понятию сознания, к понятию жизни.

Задумаемся еще раз над тем, что именно должно

было бы поразить нас в формуле Декарта даже

сильнее, чем то господствующее положение,

которое он придает самости [das Selbst] по сравнению с вещью [die Sache]. Философ

говорит о сознании так, как будто бы думает при

этом о совокупности всех переживаний, но на самом

деле подразумевает направленное на них

восприятие. Поставив способность суждения на

место переживания, он приносит весь наш

внутренний мир [Innerlichkeit] в жертву простому познаванию [Erkennen]. С

характерной для него последовательностью,

Декарт не останавливается перед тем, чтобы прямо

назвать вытекающие отсюда следствия: весь мир -

это исчислимая связь сил; животные - бездушные

машины; душевные волнения, которые свойственны

также и нам, людям - не что иное, как болезнь духа, perturbationes animi[5]! Столь ясные

заявления не могли не вызвать горячего протеста.

Но, оказавшись в ловушке мнимой

противоположности между cogitare и esse[6], противники

Декарта лишь оспаривали господствующее

положение сознания по отношению к бытию с

помощью столь же бесплодного, но, к сожалению,

весьма распространенного контр-утверждения,

согласно которому именно бытие составляет

основу сознания. В итоге до предела обострилась

борьба между двумя лагерями метафизики -

"материалистами" и "идеалистами"; можно

подумать, что сам злой гений обмана пытается, за

дымовой завесой этой ни к чему не приводящей

борьбы, скрыть от познания главное - что для

существующего во времени есть нечто более

важное, чем cogitare и esse,

дух и материя, а именно - жизнь!

Будем ли мы выводить дух из вещества или

вещество из духа, или же рассматривать и то и

другое как некую изначальную полярность, как это

делается в догматическом учении о

"психофизическом параллелизме"[7] - в любом случае мы не сможем

воссоздать того, что мы с самого начала забыли

включить в наши расчеты: действительность жизни!

Дух познаёт, бытие есть, но только жизнь живёт!

Оба первых - вневременны и всеобщи, и только

последняя существует во времени и индивидуальна;

без неё и мы сами, как преходящие создания, не

знали бы ни о духе, ни о материи. Но оставим

разногласия философских школ и вернемся к

вопросу о сущности сознания.

Сознание - это не поток переживаний; оно

возникает лишь постольку, поскольку этого потока

коснулся луч восприятия. Чтобы убедиться в том,

что подобное утверждение соответствует данным

опыта, взглянем на те формы, в которых

проявляется жизнь. Возьмем, к примеру, растения.

Нет эпохи или народа, которые бы питали сомнения

относительно того, что растения живут; мышление,

не затронутое научным образованием, даже

склонно, подобно первобытному мышлению, видеть

именно в буйном росте растений - например,

девственного леса - большую полноту жизни, чем в

беспокойной подвижности животных; здесь же

коренится и распространенный с доисторических

времен культ деревьев. Между тем никто (если он не

впал окончательно в вышеупомянутое заблуждение)

не будет приписывать растениям сознания,

полагая, что они наделены даром восприятия

солнечных лучей или собственных переживаний,

связанных с воздействием света. Эти соображения

подводят нас вплотную к моменту, где различие

познания и жизни выступает особенно наглядно.

Как известно, строительными элементами жизни в

растительном и животном мире являются клетки.

Жизнь присуща клеточным организмам[8], но именно эта связь как

таковая совершенно недоступна сознанию. В каждом

из нас жизнь живой клетки соединена (непрерывной

цепью миллионов смертей и рождений преходящих

существ) с первыми комками протоплазмы в

первобытном море, покрывавшем нашу планету;

напротив, наше сознательное воспоминание не

сохраняет даже переживаний нашего собственного

эмбриона в организме матери, не говоря уж о

переживаниях наших предков. Тогда как наша жизнь

- это только мгновенная фронтальная сторона

потока, который простирается назад вплоть до

эпохи образования сланцевых пород, наше сознание

как таковое ограничено исчезающе малым отрезком

существования отдельного человека. И разве не

поразительно, что при этом всё-таки смешивают

сознание и жизнь?

Между тем, нам даже не надо направлять взгляд

вовне, чтобы найти подтверждение тому, что

сознание - лишь зарницы, которые вспыхивают, время от времени, над водной гладью

жизни, ненадолго освещая её небольшой участок, но

оставляя все остальное, вплоть до самого

горизонта, в чужеродном сознанию мраке.

Свидетельства этого мы ежедневно находим в самих

себе. Если современная, так называемая, "наука о душе" вынуждена

отдавать на откуп дилетантам оккультистского