«Пентеконтера. В первом классе европейской школы мысли»

ПЕНТЕКОНТЕРА. В первом классе европейской школы мысли

М.К. Петров

Корабль — обжитая реалия, мелькающая в описаниях событий как само собой разумеющаяся составляющая. О мере этой обжитости и об отношении побережья к кораблю можно судить по стандартной форме эгейской вежливости, несколько раз встречающейся у Гомера:

Кто ж вы, скажите? Откуда к нам прибыли влажной дорогой?

Дело ль какое у вас? Иль без дела скитаетесь всюду,

Взад и вперед по морям, как добычники вольные, мчася,

Жизнью играя своей и беды приключая народам?

Во время редакционной работы над статьей из Ростова-на-Дону пришла весть, что Михаил Константинович Петров 11 апреля скончался. М.К.Петров (1923—1987) прожил трудную, но яркую жизнь. Разведчик во время войны, он был первопроходцам и в науке. Враг начетчиков, догматиков, карьеристов, приживал от философии, М.К.Петров был одним из первых, кто начинал исследование новых для советской философии областей — теории и социальной истории науки, науковедения, применения наукометрических методов в истории науки, культурологии. Долгие годы он работал в Ростовском государственном университете им. М.Н.Суслова. Михаил Константинович воспитал многочисленных учеников и последователей, всегда был окружен студентами, аспирантами, молодыми учеными, которое не забудут искрометности его таланта, щедрости ума. Понимая, что лучшая память об ученом — его труды, а Михаил Константинович оставил большое рукописное наследие, редакция предлагает один из них вниманию наших читателей.

Очерк о корнях происхождения “европейской школы мысли”. Его приводили как образец на семинарах Московского методологического кружка в 1970-х.

ПЕНТЕКОНТЕРА.

В ПЕРВОМ КЛАССЕ ЕВРОПЕЙСКОЙ ШКОЛЫ МЫСЛИ

М.К.ПЕТРОВ

Боги сии и свирепой вражды и погибельной брани

Вервь, на взаимную прю, напрягли над народами оба,

Крепкую вервь, неразрывную, многим сломившую ноги.

(Илиада, XIII, 358—360)

Традиционное общество и “лишние люди”

Историю европейского типа культуры принято начинать с “греческого чуда”, и это единственный, пожалуй, вопрос, по которому нет разногласий: слишком уж глубокий и долговременный отпечаток наложило это событие-“начало” на весь ход развития европейской культуры. Но дальше начинаются уже “чудеса”— вряд ли можно собрать двух-трех специалистов, согласных в объяснении “греческого чуда”.

Мы будем исходить из предположения, что “греческое чудо”— это культурная революция со всеми сопровождающими ее изменениями образа жизни, системы ценностей, мировоззренческой ориентации. Что касается самих этих изменений, то они изучены достаточно хорошо, хотя и разделены по множеству дисциплинарных “портфелей”, исследованы в изоляции друг от друга. У философов это — переход от мифа к логосу, от мифологического мировоззрения к категориальному, “сказуемостному”. У правоведов это — переход обычая в закон-номос, в равенство свободных граждан перед единым законом. У искусствоведов это — раскрепощение знака, переход установленных ритуалом правил изображения в текучую форму канона, запрещающего повтор-плагиат. У психологов это — смена установки неприятия нового на высокую оценку нового, личного вклада, появление эпонимической характеристики — все значимые события нашей культуры имеют имена их творцов. У социологов это — переход ряда специализированных наследственных социальных ролей (правитель, воин, писарь) в навыки всеобщего распределения (гражданин, воин, грамотный). У лингвистов это — потеря слоговой письменности (письмо А и В) и восстановление-упрощение письменности на алфавитной основе, появление нормативных грамматик.

Этот список частных линий изменений и сдвигов можно продолжить: у большинства дисциплин обнаруживаются свое начало и представительство в античности. Но наша задача не в этом. Мы намерены показать, что за всем этим многообразием методов и сдвигов просматривается единая основа — появление и становление теоретического мышления как социально значимого навыка всеобщего распределения.

Утверждение “„греческое чудо“ — культурная революция” накладывает определенные методологические обязательства. Мы в этом отношении будем опираться па модель Т.Куна [2], которая требует различения “парадигмы” и “аномалии”, выделения области их несовместимости, возможных путей перестройки действующей парадигмы в новую. С другой стороны, тезис о решающей роли навыка теоретического мышления в перестройке культурной парадигмы требует особенно тщательного соблюдения материалистического, марксистского положения о том, что бытие определяет сознание, т.е. сама “аномалия”, несовместимая с прежним образом жизни, должна предстать как новая, но вместе с тем неустранимая, типичная, повторяющаяся, жизненно важная социальная ситуация, решение которой невозможно без активного участия навыка теоретического мышления и которая поэтому стимулирует становление и рост навыка теоретически мыслить.

Задача, понятно, сложная. В рамках статьи мы попытаемся наметить лишь узловые моменты подхода к се решению.

Культурная парадигма, в которой жили греки бассейна Эгейского моря — эпицентра событий, принадлежала к “традиционному” типу культуры, основанному на земледелии и соответственно оседлости. Тот факт, что эгейская социальность была по исходу островной, тогда как большинство традиционных обществ континентально (Двуречье, Египет, Индия, Китай), не имел до поры до времени существенного значения: набор социальных институтов, способы их интеграции в социальную целостность, модели утилизации “лишних людей” у эгейской культуры те же самые, что и у ее соседей. Островной и прибрежный характер эгейского земледелия (в Эгейском море более 2500 островов) не препятствовал Криту быть центром эгейской государственности, вести дипломатическую переписку с Египтом и другими континентальными государствами, строить руками “лишних людей” пышные дворцы и храмы. До пирамид, китайских стен, ирригационных сооружений и других типичных для традиции способов утилизации “лишних людей” здесь, правда, не доходило: не те были возможности, да и не во всем была нужда (в ирригационных системах, например). Но в своей основе эгейская социальность была традиционным государством среди традиционных государств.

Если не считать моделей утилизации “лишних людей”, в которых общества традиционной культуры проявляют известное разнообразие (в Китае, скажем, мандаринат, подготовка административных кадров, был таким же институтом использования “лишних людей”, как европейский университет, подготовка духовных кадров), то в своей обязательной “штатной” структуре общества традиционной культуры предельно единообразны.

Весь объем социально-необходимой деятельности рассечен традицией на человекоразмерные фрагменты-профессии, каждая из которых массова, институционально оформлена (каста, ремесло) и представлена на интеграционно-мировоззренческом уровне знаком бога-покровителя (Афина, Гефест, Гермес...), входящим в единство с другими профессионально различенными богами-покровителями, не по категориальной, а по кровно-родственной связи (семейство небожителей, рожденных, но бессмертных богов). Бог-покровитель нужен профессии для социализации нового знания, как дисциплине нужен журнал для той же цели: любая новинка в традиционном обществе сообщается профессиональному сообществу не через статью или монографию, а через миф. В Индии, например, и сегодня общества по распространению знаний используют для пропаганды новинок миф: “Рапсоды — весьма авторитетные каналы информации для жителей деревни,— замечают Е.Роджерс и Ф.Шумейкер.— Содержание их сообщений включает традиционные и религиозные элементы в смеси с современной технологией. Слышали, к примеру, как рапсод пел миф об удобрениях, рекомендуя их земледельцам, а также о числе тонн пшеницы, импортируемой в Индию” [3. 264].

Основным воспитательным институтом, механизмом социальной преемственности, уподобления входящих в жизнь поколений старшим выступает в традиционной культуре семья, обеспечивающая длительный неформальный контакт поколений, в котором младшие осваивают навыки старших, перенимают по наследству, без учебников, уроков, расписаний, распределений семейные права и обязанности. Поскольку же природа как-то не очень считается с человеческими потребностями и ценностями, а социальность всегда требует полного комплекса, заполнения всей структуры штатного расписания ролей-должностей, — семья суть естественный источник “дублеров”, “лишних людей”. Их нужно кормить, а ресурсы традиционной семьи весьма ограниченны. Поэтому в обществах традиционной культуры, а до недавнего времени и европейской, существовали правила ограничения претендентов на дело отцов. Это не обязательно право первородства стран католической Европы, но смысл таких правил универсален: из многих или нескольких претендентов право продолжать дело отца, тянуть в будущее его права и обязанности, титулы, привилегии получает один, обычно старший. Джульетта сколько угодно может сетовать: “Что имя? Роза бы иначе пахла, когда б ее иначе называли?” [4. 285]. Но факт остается фактом, по нормам традиционного общества и реликтам этой нормы в европейском обществе определителем “судьбы” человека, его профессии, статуса, прав, привилегий, обязанностей, возможных браков, “мезальянсов” является семья. Сегодня все мы — “лишние люди”: ни родители, ни тем более бабки и деды не в состоянии предсказать, что выйдет вот из этого — “от 2-го до 5-го”.