«Богоутрата»

Александр Царикаев

БОГОУТРАТА

"Смерть бога" и европейская история

Если книга, которую автор представляет своим читателям, содержит пусть не им первым изобретенные (много ли в наши дни изобретешь нового,по-настоящему нового), но по крайней мере им обретенные и усвоенные идеи, скоторыми он на протяжении долгих лет сжился словно с неким сокровищем душии сердца, то, будь книга хорошей или дурной, автор в руки читателей отдаетчастицу своей души. Он не просто открывает, чем был занят его дух визвестные периоды времени, при известных жизненных обстоятельствах, что засомнения обуревали его в жизни и как он их разрешал, что его подавляло ичто ободряло, но он рассчитывает также на немногих людей, чьи сердца бьютсяв такт с его сердцем, кому в странствии по лабиринту лет стали дороги те же представления.

Иоганн Готфрид Гердер,

Идеи к философии истории человечествa

ВВЕДЕНИЕ В БОГОУТРАТУ

СТРАДАНИЕ

Страдание старше мышления. И по праву старшинства оно указывает ему о чем мыслить. Со временем, если человек дает себе труд мыслить последовательно и систематично, страдание само становится единственным предметом мышления. Мышление есть мышление о страдании и на основе страдания. Разумеется, не всякое думание есть мышление. Но человек начинает действительно мыслить только тогда, когда в орбиту его мышления вовлечено страдание. И на высотах метафизики мышлением все равно руководит страдание - и у чистого разума есть своя чистая боль. Мышление есть атрибут страдания. Несмотря на буддийские нотки, слышимые в этих рассуждениях, понимание страдания, заявленное здесь, далеко от буддийского. Истоки буддизма в таком понимании человека, которое понимает его не как индивидуальный дух с живым отношением к живому и личному Богу, со священными правами на участие в жизни Творения, с видением сверхчувственного мира, все это буддизмом отвергается, в буддизме человек, с одной стороны, есть страдающий, то есть объект жалости, с другой стороны жалеющий. Вся жизнь человека в таком понимании сводится к тому, что люди страдают и причиняют друг другу страдания. Буддийская сентиментальность - это повышенная и обостренная чувствительность, безвольная и беспредметная, чрезвычайно легко и остро отвечает на всякое чужое страдание и начинает безвольно мечтать о его устранении. И к этому сводится вся жизненная мудрость. Страдание есть зло - вот первая аксиома этой мудрости. Если страдание есть зло, то и причинение страдания есть зло. Отсутствие страдания есть добро, а сочувствие чужим страданиям есть добродетель. Так вскрывается первооснова буддийского отказа от мира - он покоится на противодуховном гедонизме. Буддизм есть сентиментальный нигилизм. Буддизм есть религия, которая связывает не человека с Богом, а человека с человеком, притом не верно и не крепко, не дух с духом пред ликом Божиим, а душу с душой пред лицом земного мучения. Европейская философия также очень долго думала, что человеческие поступки определяются стремлением к удовольствию и стремлением избежать страдания. Тем самым удовольствие и страдание определяются как равные друг другу противоположности. А между тем страдание и удовольствие не равны. Страдание старше и мышления, и удовольствия. Страдание одиноко. Удовольствие ищет продолжения и повторения, а страдание ищет справедливости. Справедливость - вот противоположность страданию. Ибо страдание человека, не чувствующего за собой вины во зле мира прежде всего несправедливо. Следовательно, справедливость есть отсутствие страдания. Все дело в этом сакраментальном человеческом «за что?». Отсюда понятно, что приятие вины грехопадения в христианстве есть одновременно и оправдания страдания. В страдании человек реально связан со всем человечеством. Осознавая или не осознавая, страждущий страждет не только за себя, но и за других, искупляя некую долю из общего греха. И в том высшем созерцании, которое возносит взор над индивидуальной болью и мыслит жизнь как путь к самому себе, человек открывает. Что ни одна земная сила не дала ему больше, чем боль, что своему страданию он обязан своим высшим достоянием - свободой. Ибо всякий раз, когда человек готов уже успокоиться в косности, плотскости, цепенееет в службе, в привычке - боль всякий раз толкает его вперед. Только страдание дает мудрость. Боль утончает человека, страдание вскапывает почву души, и болезненность этой внутренней пахоты взрыхляет душу для нового духовного урожая. Путь наверх открывается и дается человеку только в страдании. Ибо сущность страдания состоит в том, что для человека страдающего оказывается закрытым путь вниз - к животному состоянию непоколебимого медвежьего здоровья. Собственно человеческой становится только та часть души, которая не нашла себе успокоения в земном. Страдание есть цена духовности и предел животности, источник воли к Богу. Поэтому мудрость состоит не в бегстве от страдания как от мнимого зла, а в приятии его как добра и залога. Это приятие совершается не только для себя, но и для других. Оно не означает, что человек будет нарочно мучить себя и других, но оно означает, что человек преодолеет в себе страх перед страданием и не будет стремиться прекратить его любыми способами. Мало того: он найдет в себе силы причинить страдание и себе и ближнему в меру высшей духовной необходимости, заботясь лишь о том, чтобы это страдание не повреждало силу духовной очевидности. Духовная очевидность есть очевидность того, что в сердце человека живет знание истины, ради которой он может поднять бунт против небес. Ибо дух больше души. Есть сфера практической боли, известная всему живому. И есть сфера чистого страдания, знакомая только человеку. В сфере чистого страдания человеко сознает, что "вся тварь доныне совокупно стенает и мучится". Знание всеобщности боли понуждает его к мышлению о своей судьбе и судьбе мира. Что есть жизнь? Просто бессмыслица, никчемный процесс естественного рождения, расцветания, созревания, увядания и смерти человека как всякого другого органического существа? Или же те мечты о добре и правде, о значимости иосмысленности жизни, которые волнуют нашу душу и заставляют думать, что мы родились недаром, что мы призваны осуществить себя, дать творческий исход скрытым в нас силам, оправданы объективно, имея под собой разумное, сверхприродное основание? А может, они просто огоньки слепой страсти, вспыхивающие в живом существе, как стихийные томления, с помощью которыхравнодушная природа совершает через нас свое бессмысленное в вечном однообразии повторения дело сохранения животной жизни в смене поколений? Есть ли в нашем бытии какое-нибудь основание для человеческой жажды любви -или все это только отражения в мозгу той смутной страсти, которая ведома и животному миру, которая обманывает нас, употребляя нас как орудия для сохранения все той же бессмысленной прозы жизни? Есть ли в жизни мира и человека нечто более осмысленное, чем таинственная, но бессмысленная сила, влекущая все живое к смерти? Ведь это я, живое человеческое существо, гибну, умираю, а меня утешают тем, что существует Бог, Который есть Добро, Который в душе у каждого, Которому поэтому все должно служить, что существует "прогресс", который уготовит лучшее, более радостное существование будущим поколениям, что есть наука, которая дает общеобязательное знание законов природы, той самой природы, которая меня так безжалостно давит. И что есть Бог, Который есть Добро, если на каждом шагу я сталкиваюсь в мире со страданием, злом и какой-то неведомо откуда идущей несправедливостью, присущей самой природе, несправедливостью, осознание которой отливается во мне неуемной злостью на все мироустройство? И что такое душа, в которой якобы живет этот Бог, если помимо Него в ней живет много такого, что очень далеко до добра? И что такое "я", которое задает все эти вопросы? "Я" есть "я" - вот последняя мудрость, которую я могу здесь проявить. Об абсолютной самости моего "я" я ничего больше сказать не могу. "Я"неопределимо по самому своему существу. Самая сущность моего "я" состоит втом, что "я" неопределимо, неописуемо, стоит за пределами слов, а потому и не может быть выражено в них, хотя и постоянно в них раскрывается. Интуиция "я" - это интуиция, которая не открывает за "я" никакой другой сущности, кроме нее самой. То, что я из себя представляю, известно мне через мои действия или сознание. Но чем больше я осваиваюсь со своим внутренним миром, тем более чувствую, что остаюсь в состоянии незнания своего "я". Моя субъективность есть некая бездна, недоступная идее, понятию или образу. Моя субъективность как таковая постоянно ускользает из области того, что я знаю о себе через идеи. Я неизвестен другим людям. Они знают меня в качестве объекта, а не субъекта. Они игнорируют мою субъективность, им неведома не только несказуемость моего "я", но и наличие целостности в каждом из ее проявлений, это незримое целое, состоящее из моих пристрастий, достоинств, слабостей, любви и страдания, эта неисследимая атмосфера моей внутренней жизни, которая только и придает смысл каждому из моих действий. Моя смерть есть гибель, абсолютная утрата чего-то уникального, что никогда и ни в какой степени не может быть утрачено. Должен существовать Некто, Кому я не только известен до своей последней глубины, но Кто озабочен удержанием и спасением моего уникального, интимного человеческого содержания, моего опыта страдания в мире. Из этого клубка размышлений и догадок, ясных достоверностей и смутных подозрений возникает фундаментальная интуиция о Боге, некое знание о Нем вместе с ясными требованиями к Нему: Бог должен быть, Бог должен быть не вообще Богом, равнодушным вершителем судеб, гневливым Судией мира, но Богом, Который в своем существе есть Любовь, то есть Богом, мнойозабоченным, стремящимся сохранить и сохраняющим своей любовью именно меня как меня, вместе со всем моим физическим и метафизическим складом. Элементарная справедливость, хранимая в моей душе, требует также, чтобы та заинтересованность, то жизненное соучастие в моей судьбе, которых я требую, распространялись бы на всех, на весь мир, на все творения, - и поэтому Бог не должен иметь отношения ко злу мира. И если каждое индивидуальное человеческое существо, если всякая плоть мира не будет жить вечно, если не будет им уготовано высочайшей радости, силы и совершенства, то тогда ничего не стоят все силы и совершенства будущего человечества, тогда все моральные установления, основанные на существовании добра, мертвы - и сам Бог мертв. Слова "бог мертв" означают утрату нравственного основания своего бытия, исчерпанность упований на благость Бога. Богоутрата - это пространство, границы которого определены расстоянием от Бога-Добра до Бога-Любви, иначе говоря, пространство, в котором Бог перестал быть Добром, но еще не открылся как Любовь. Это пространство охватывает как сферу практической боли, так и сфер