«Эдера 2»

Андреа, открыв глаза, недоуменно посмотрел вокруг себя и, не увидев жены, тихо позвал ее:

Никто не отвечал.

«Что ж, немного полежу, — решил он про себя, — наверное, она где-то рядом... Скоро придет».

И он опять погрузился в дрему.

Присутствие Эдеры было для него, для Андреа, как для растения солнце: её нет в постели, поднялась куда-то ушла, и сразу же в нем — слепая, неосознанная жажда тепла, какую, верно, испытывают теплолюбивые растения, когда нет солнца.

Во сне они становились как Вы единый телом, и он зависел теперь от этого единства. Зимой его телу вечно недоставало тепла — несмотря на то, что тут, на Аппенинах, зимы всегда были теплыми. И он, Андреа должен был заимствовать это тепло у нее, у Эдеры — колени меж ее коленей, притиснув, руками нежно обвив ее плечи.

Но и жаркими июльскими ночами — как теперь, летом — он также постоянно стремился коснуться ее. Иначе Андреа чувствовал себе каким-то одиноким, брошенным и незаполненным,

Когда их единство нарушалось, он, хотя и не совсем просыпался, но негу сна утрачивал безвозвратно и беспокойно ворочался, метался по кровати, повторяя во сне имя: Эдера, Эдера.

Если в тот момент она была в спальне, то обычно, ласково посмотрев на мужа, тотчас же возвращалась в постель. На какое-то время он, лишенный ее, еще не проснувшись, приникал к Эдере, как ребенок, и брал ее, как младенец берет материнскую грудь, — слепо, неосознанно, ощупью: так растения тянутся к солнечному свету со сладостной безотчетной благодарностью живого за жизнь.

Но теперь, в это утро, Эдеры не было рядом, и Андреа, еще какое-то время проспав тревожным сном, пробудился от щемящего, острого чувства неудовлетворенности, от растущей потребности в ней.

Открыв глаза, он увидел над собой потолок в желтоватых пятнах — это были тени от люстры. Квадратное окно пропускало через прозрачные стекла резкий солнечный свет, и Андреа поневоле прищурился, после чего, непонятно почему тяжело вздохнув, вновь положил голову на подушку.

Он лежал, не открывая глаз, пока еще была возможность задержать убегающий сон. Но этот сон медленно и неотвратимо уплывал куда-то вдаль, очень далеко, очертания его расплывались, будто бы в тумане, и в конце-концов от него осталось лишь какое-то невнятное, неясное чувство, в котором он растворился и исчез окончательна Когда и чувство это стало рассеиваться, за мгновение до того, как оно исчезло, Андреа окончательно проснулся и устремил быстрый взгляд в направлении окна.

— Какой яркий свет, — пожаловался он, но скорее себе, чем кому-нибудь другому.

В комнату не проникало ни звука. Тяжелые портьеры едва заметно для глаза раскачивались на полуоткрытом окне; видимо, дул свежий утренний ветерок...

И, чтобы ощутить его прохладу, Андреа вдохнул воздух полной грудью. Затем он, все также не открывая глаз, — приподнялся на локте и негромко произнес:

Она не отзывалась.

Тогда Андреа, осмотревшись по сторонам, поискав глазами свою любимую, обернулся направо и обнаружил, что кровать пустая.

Простыня была аккуратно заправлена, подушка даже и не смята — будто бы Эдера не ложилась спать.

 На какой-то миг Андреа даже усомнился — а вдруг и действительно она всю ночь бодрствовала.

Нет, не может быть.

Его тело во сне, подобно фотопленке, запечатлело ту долгую ночь, когда она была с ним рядом.

Андреа помнил, как его Эдера вертелась с боку на бок, не давая ему уснуть, пока он нс проворчал: «Ну, Эдера, хватит, уймись, успокойся!», а в ответ услышал: «Пресвятая дева!..», тогда он спросил «Что? Что?..»

Она не ответила ему, он и не знал, к чему это восклицание, и что она имела в виду, и тогда, не желая думать ни о чем, он сразу же уснул.

Он вновь открыл глаза и осмотрелся.

Ответа не последовало и на этот раз.

Наверное, имя своей любимой он повторял только для того, чтобы не чувствовать себя в то утро одиноким — а одиночество наваливалось на него со всей неотвратимостью, он знал, что теперь весь день его будет испорчен, если он хотя бы не увидит свою любимую, не услышит ее голос, мелодичный, как журчание ручейка в горах, не поймает ее улыбку — такую милую, такую обаятельную...

В пустой комнате он услышал лишь прерывистое жужжание слепня, неизвестно как попавшего сюда. Ослепительно голубым светом вспыхнули его полупрозрачные крылышки на фоне медной сетки. Уж не превратилась ли она, Эдера, в это назойливое насекомое?

Усмехнувшись своей фантазия, Андреа наконец-то поднялся с кровати и быстро оделся.

Может быть, она спряталась за штору?

Дух озорства их первых месяцев совместной жизни иногда возвращался и к Эдере, и к Андреа, и иногда они могли позволить себе прятаться друг от друга. Вот Андреа и подумал — она спряталась, чтобы его подразнить. Но в этой спальне не нашлось бы и угла, куда бы она могла спрятаться.

 Он подошел к окну и посмотрел на лужайку перед ломом: на пеленой, выгоревшей от солнца лужайке перед домом, отгороженной от улицы высоким увитым плющом забором, расставив перед собой машинки, играл его сын Валерио, Лало, рядом стояла Эдера — выражение лица у нее было необычайно счастливое.

Андреа очень любил смотреть на такие сцены — правда, чтобы принимать в них участие, у него никогда не было достаточно времени...

Он открыл окно.

Эдера. подняв голову, улыбнулась.

— А, наконец-то и ты поднялся! Ты спишь больше, чем мы все, вместе взятые. Ну, спускайся вниз...

Быстро умывшись, Андреа направился на лужайку перед домом.

После обязательного в таких случаях утреннего поцелуя он произнес:

— Извини, но я сегодня действительно заспался...

Эдера ласково улыбнулась в ответ.

— Ничего, ничего... Ведь сегодня воскресенье, и ты имеешь полное право распорядиться им так, как найдешь нужным...

После свадьбы Джулио и Клаудио жизнь пошла своим чередом: Андреа с женой поселились в небольшом городке Виареджо, что в Тоскане, как раз между Ливорно и Специей. Дом, в котором жили молодые супруги и их Лало, находился в самом центре городка, неподалеку от набережной.

Получилось так, что Чинция, которая всерьез и, по всей видимости, надолго занялась моделированием, и бизнес которой процветал, уехала, как она сама выразилась, «на неопределенное время», то есть — на полгода или более того, в Канаду, чтобы открыть там филиал, и, чтобы не брать с собой дочку, попросила Эдеру, крестную Эдерины, «Эдеры-младшей», как все ее называли, присмотреть за ней.

— О чем речь! — чуть не возмутилась Эдера.— конечно же, конечно же, я присмотрю и твоей малюткой! Ведь получается, что с моим Лало они почти братья.

И Эдера забрала свою крестницу и Виареджо.

Не стоит и говорить, что Эдерина совершенно не была обделена вниманием ни Андреа, ни, уж тем более. Эдеры, которая души в ней не чаяла.

Андреа, когда у него спрашивали тут, в Виареджо, сколько же детей у него от брака с Эдерой, то ли в шутку, то ли, скорее, всерьез, неизменно говорил:

— Двое. Мальчик и девочка.

Это настолько вошло в его плоть и кровь, это настолько укоренилось в нем, что иногда он и сам верил в свои слова — во всяком случае, он никогда не делал разницы между сыном и крестницей жены.

— Конечно же,— сказал тогда Андреа,— можно было бы остаться в Риме, или переехать в большой город — в Турин, в Милан, но мне, откровенно говоря, всегда хотелось жить в таком городке, как этот. Мне всегда хотелось быть одновременно и горожанином, и сельским жителем, и жизнь в этом маленьком, но таком уютном милом Виареджо, кажется, как раз и дает такую возможность.

Как бы то ни было, однако Эдера, которая в последнее время все больше и больше полагалась на мужа, согласилась с ним и на этот раз — тем более, что перебравшись в Виареджо, Андреа быстро нашел, чем ему заняться; он организовал строительную фирму.

Да, что касается Андреа, то его дела после переезда в Виареджо пошли еще лучше прежнего. Спрос на строительство был большой — кроме всего прочего, этот небольшой городок на берегу Лигурийскою залива славился своим целебным воздухом, и на горных склонах, среди виноградников, как грибы, росли шикарные коттеджи нуворишей; большинство из этих коттеджей проектировал Андреа.

Кроме того, Андреа быстро завоевал в деловых кругах Тосканы уважение своей необыкновенной принципиальностью и умением хорошо вести дела. Этому молодому человеку очень доверяли — и партнеры, и заказчики, и банкиры, и кредиторы были уверены, что этот человек — сама порядочность.

Правда, времени эта работа отнимала даже еще больше, чем раньше. — Эдера только вздыхала, когда Андреа, отправляясь по утрам в свой офис, говорил ей с виноватой улыбкой:

— Извини, но сегодня я приду очень поздно... У меня очень много дел. Сейчас — в банк, затем — в офис, подписать договор с подрядчиком, затем — на стройку, проверить, как идут дела, потом еще на одну фирму, производящую строительные материалы и еще в два места...

В таких случаях девушка только растерянно кивала и отвечала:

— Попробуй хоть сегодня освободиться пораньше, мой любимый...

А Андреа только отмахивался:

— Постараюсь, дорогая...

Однако дел часто было больше, много больше, чем он сам предполагал, и всякий раз, возвращаясь поздно, он виновато произносил:

— Прости, но сегодня у меня вновь непредвиденные обстоятельства. Задержался...

Да, жизнь, повседневные заботы пошли своим чередом, и она брала свое — вопреки желаниям и Андреа, и, конечно же, самой Эдеры.