«Туманы Серенгети»

Лейла Аттэр

ТУМАНЫ СЕРЕНГЕТИ

Если бы вы спросили Джека Уордена, какие у него любимые вещи, до того рокового полудня, он бы без колебаний перечислил вам список: чёрный кофе, голубое небо, вождение в городе с открытыми окнами, гора Килиманджаро, окутанная закрученными облаками у него на заднем плане, и девочка, которая владела его сердцем, как в словах песни, которую крутят на радио. Потому что Джек был абсолютно простым и конкретным, ясным как Африканская саванна после дождя. Он пережил свою долю бурь — потерю родителей в раннем детстве, потерю своей возлюбленной из колледжа из-за развода — но он знал, как справится с этим. Он узнал о жизни рано, на пыльных сафари в Серенгети[1], где охотник и жертва играли в прятки среди высокой, покачивающейся слоновьей травы.

Джек был борцом. Его сбивали с ног, но он всегда вставал. И времена, когда его дочь посещала кофейную плантацию во время своих летних каникул, были золотыми днями — грязе-хлюпающими, попкорн-жевательными, лягушко-охотящиимися днями. Джек был из тех людей, к которым поворачивают головы все присутствующие, едва они входят в комнату, но в те дни он был как раскаты сверкающей молнии — будто весь светился изнутри.

— Лили, положи это обратно, — сказал он, когда она открыла бардачок и вытащила плитку шоколада, которая выглядела так, будто только что побывала в сауне.

— Но он такой вкусный, когда весь растаявший как этот. Гома оставляет его здесь для меня.

— Гоме девяносто. Её мозг такой же мягкий как тот шоколад.

Они засмеялись, потому что оба знали, что бабушка Джека была столь же быстрой и опасной, как чёрная мамба[2]. Она была просто очень эксцентричной и до ужаса независимой. Этим она заслужила своё имя Гома, от слова «барабаны» на языке суахили: нгома.

— Нет, Лили. Он весь будет на твоём костюме. Ли… — Джек вздохнул, когда её пухлые восьмилетние пальцы разорвали фольгу. Он мог бы поклясться, что услышал, как смеялась Гома у подножия горы, сидя на крыльце дома. Он улыбнулся и перевёл взгляд на дорогу, мысленно запечатлев, как выглядела его дочь — большеглазая и кудрявая, в юбочке радужной расцветки и шляпе с мягкими полями, с шоколадными потёками вокруг рта. Это были моменты, которые поддерживали его в течение долгих месяцев, когда она возвращалась в Кейптаун, к своей матери.

Когда они въехали на кольцевую дорогу в городе, Джек опёрся локтём на оконную раму. Его кожа была загорелой, как у туристов, которые свернули на пляжи Занзибара, но цвет был постоянным, заработанным за годы работы на воздухе под солнцем Танзании.

— Ты собираешься записать танцевальное выступление? — спросила Лили.

Это было негласным соглашением между ними. Лили проводила всю вторую половину дня, заставляя его и Гому смотреть и пересматривать её выступления. Она дала им карточки с оценками, и цифры медленно увеличивались, потому что она не позволила бы им уйти, пока не получила бы именно то, что хотела от них.

— Посмотри это ещё раз, — говорила она, потому что они, очевидно, пропустили её идеальное время здесь или двойное касание там.

— Ты можешь записать меня на ещё больше уроков? — спросила она.

— Уже сделано, — ответил Джек. Это означало часовую езду до Амоша и обратно по не очень хорошей дороге, покрытой выбоинами, но наблюдение за тем, как танцует его дочь, делало его сердце в десять раз больше.

— Мама собирается записать тебя в танцевальный класс, когда ты вернёшься?

— Я так не думаю.

Это было так прозаично. Она долго адаптировалась, прежде чем усвоила, что её родители собирались жить в тысяче миль друг от друга, от чего Джек почувствовал острое чувство глубокой грусти.

Он встретил Сару в университете в Найроби. Они оба были вдали от дома — молодые, свободные и голодные. Он всё еще помнил, как увидел её в первый раз — чернокожую и утончённую — её гладкие, длинной до плеч косички, колышущиеся вокруг лица, когда она заняла место рядом с ним в лекционном зале. Она была городской девушкой, а он — сельским парнем. Она любила всё кратко записывать — цели, планы, списки, даты. Ему нравилось жить день за днём, час за часом. Она была кропотливой и осторожной. Он был буйным и импульсивным. Они были обречены с самого начала, но когда это кого-нибудь останавливало от того, чтобы влюбиться? Он отчаянно полюбил — как и она — и, черт побери, какая это была любовь. В конце концов, изоляция и непредсказуемость жизни на кофейной плантации стали слишком тяжелы для Сары. Но поместье Кабури было источником средств существования Джека, его родиной и его наследием. Его резкий, неудержимый ритм жизни пульсировал в его венах как насыщенный темный экспрессо. Он знал, что Лили тоже чувствовала это, его горячий, пенистый водоворот магии и безумия. Именно поэтому она любила танцевать, и он не собирался стоять и наблюдать, как вся её чистая, живая сущность смыта только потому, что она провела большую часть своего времени вдали от плантации.

— Может, если у меня будут более хорошие оценки в этом году, — продолжила Лили.

И это было изначально. Структура, форма, функции, дисциплина. Не то чтобы это было плохо для ребёнка, но всё, что выходило за эти нормы, было отсечено и отброшено. Он наблюдал, как точно так же с его брака смывается радость и счастье, пока он не стал похож на дуршлаг, полный оттаявших мороженых овощей без цвета и вкуса. Сара оставила мало места для радости, для простых моментов, чтобы просто быть, и сейчас она делала то же самое с Лили. У неё был соответствующий план для их дочери, и он не включал личные пристрастия.

— Ну, девочка моя, твоя мама права, — Джек повернулся к ней лицом. — Мы оба хотим, чтобы ты хорошо училась в школе. Хорошо потрудись над этими оценками, когда вернёшься. Но сегодня ты танцуешь. И когда ты… — он моргнул, когда вспышка света на мгновение ослепила его.

— Лили, ты собираешься использовать всю плёнку? — сказал он.

— Ну и что? — Лили вытащила бежевого цвета «Палороид», который начала включать, развернула на себя и нажала на снимок.

— Дай мне эту камеру.

— Нет, — она взвизгнула и оттолкнула его липкими пальцами.

— Фу, — Джек вытер шоколад с лица, когда они проезжали мимо покосившихся магазинов с вывесками «Кока-кола» и «Фанта», архаичных деревьев с ярко зелёными кронами и вкраплениями красной вулканической почвы.

— Вся камера теперь тоже в шоколаде.

— Я могу это исправить, — она сняла шляпу, которую Гома сшила для неё, и вытерла камеру. — Всё хорошо.

Джек улыбнулся и покачал головой, когда они направились в торговый центр, где выступала её танцевальная группа. Это было короткое, неофициальное воскресное выступление для семьи, друзей и покупателей.

— Пошли. Мисс Тэму будет ждать! — Лили выскочила из машины, как только они нашли место для парковки. Суббота была самым насыщенным днём в торговом центре «Килимани», и в дополнение к этому там происходила своего рода конвенция.

— Подожди, — сказал Джек. Он почти закончил закрывать окна, когда зазвонил телефон. Это был один из сотрудников с его фермы, который спрашивал, сможет ли он забрать несколько заказанных товаров, пока находится в городе. Лили обошла машину и подошла к ней с его стороны. Окно было тонированным, поэтому она прижала ладонь к стеклу и заглянула внутрь. Она корчила рожицы Джеку, пока он не повесил трубку.

— Пойдём, малышка, — сказал он, беря её за руку.

Концерт проходил на первом этаже, в маленьком ресторанном дворике. Когда они направились туда, Лили остановилась напротив продавца воздушных шаров.

— Можно я возьму один жёлтый для Аристотеля? — она потянула за один из заполненных гелием шаров.

Аристотель был домашней черепахой Лили, которая оставалась безымянной, пока Гома не стала называть её так из-за всех величайших вопросов, по которым Лили советовалась с черепахой.

— Что Аристотель будет делать с шариком? — спросил Джек.

— Ты же знаешь, что он всё время теряется?

— Потому что ты позволяешь ему бродить по всему дому.

— Потому что мне не нравится держать его взаперти. Так что, если я завяжу воздушный шар вокруг его панциря, мы всегда будем знать, где он.

— Ты знаешь, это настолько абсурдно, что имеет смысл.

Джек рассмеялся и достал бумажник.

— Мы возьмём один жёлтый.

— К сожалению, они в букете по шесть, — ответил человек. — У меня есть другие шары по одному, но среди них нет жёлтого.

Мужчина взглянул на них с любопытством, но Джек привык к этому. Это началось, когда он и Сара встречались, и продолжалось теперь, когда они с Лили были вместе. Межрасовая пара с дочерью метиской. Контраст, казалось, очаровывал людей.

Джек посмотрел на Лили. Её глаза были устремлены на один яркий солнечный шарик.

— Прекрасно, я возьму все шесть.

Когда он наклонился, чтобы отдать ей воздушные шары, она обняла его и сжала.

— Я люблю тебя! Ты самый лучший папочка на свете!

Поток незнакомцев окружал их, но в тот момент Джек был ошеломлен приятной неподвижностью и всплеском теплоты в середине этого обычного дня.

— Не привязывай их все сразу к Аристотелю, а то он улетит, — сказал он.

Лили хихикнула и отодвинулась, спускаясь по эскалатору вниз, воздушные шары подпрыгивали вокруг неё.

— Лили! — её позвала учительница танцев, когда они добрались до концертного зала. — Ты великолепно выглядишь!

— Это радуга, — Лили покрутилась, показывая юбочку, которую сделала Гома. — Моя любимая.

— Она прекрасна, — её учительница развернулась к Джеку и улыбнулась. — Здравствуйте, Джек.