«Северный свет»

— Они рассчитаны на людей, обладающих определенным минимумом умственных способностей, — ответил Пейдж, нагибаясь, чтобы помешать угли в камине. — Что тебя так затрудняет?

— «Таитянское имя Роберта Льюиса Стивенсона».

— Попробуй «Тузитала»… а если бы ты хоть изредка читала книги, то могла бы узнать о нем и больше.

Она тряхнула волосами, собранными в пышный конский хвост.

— Держу пари, ты посмотрел ответ в редакции. А если на то пошло — я видела его фильм «Сокровище на острове».

Генри промолчал, в который раз удивляясь тому, как не похожи друг на друга его дети — талантливый, трудолюбивый Дэвид и легкомысленная пустышка Дороти. И он — увы! — был слишком оптимистичен, когда предположил, что она вдруг образумилась, ибо его жена сказала:

— Дорри приглашена сегодня смотреть телевизионную программу к Уэзерби.

Алиса сумела, не теряя достоинства, воздать должное этому громкому имени: сэр Арчибальд Уэзерби, банкир и владелец обувной фабрики, был самым видным лицом среди местной знати, а Элинор, его жена, — наиболее ценимой ее приятельницей.

— Но ведь… — Генри посмотрел на часы. — Сейчас уже почти десять.

— Не будь сухарем, Генри. Раз ты не захотел купить девочке телевизор, ты не имеешь права запрещать ей смотреть программу в другом месте.

Дороти уже направлялась к двери. Когда она вышла, Генри не выдержал:

— Она совсем отбилась от рук. Ну зачем ты разрешаешь ей ходить в эту проклятую художественную школу? Ведь все эти мальчишки и девчонки или просто бездельничают в тайнкаслских кафе, сплетничают и пьют кофе, или отправляются в кино… Ты же знаешь, что у нее нет ни на йоту таланта.

— Ну и что же? Зато она встречается там с очень приличными молодыми людьми… там учатся дети из лучших семейств графства. В одной группе с Дорри сын леди Эллертон… и мисс де Кресси. Это очень важно. Ведь с нас довольно одной катастрофы, не так ли, дорогой?

Генри ничего не ответил, и она, отложив в сторону кроссворд, взяла свое вышиванье. Вскоре она между стежками начала рассказывать ему, как играла сегодня в бридж у знакомых, подробно описывая гостей, платья, шляпы, перчатки, прически, а Пейдж, не слушая этого эпического повествования, умело сохранял заинтересованный вид и думал о другом. Его все еще мучил загадочный звонок Вернона Соммервила. Он был совершенно сбит с толку. Его как-то представили Соммервилу на обеде, устроенном благотворительным обществом в пользу неимущих газетчиков, — это было в Лондоне три года назад, — но он никак не думал, что такое видное лицо запомнит незаметного провинциального издателя вроде него, и уж совсем не предполагал, что Соммервил отзовется о «Свете» столь благоприятно. Владелец «Утренней газеты» скорее должен был бы придерживаться противоположной точки зрения.

— Генри, да ты не слушаешь?

Пейдж вздрогнул.

— Извини, дорогая.

— Это просто… нехорошо с твоей стороны.

— Видишь ли, — сказал он виноватым тоном, — меня кое-что тревожит.

— Тревожит? Боже мой… что?

Как правило, Генри никогда не рассказывал жене о делах газеты. Вскоре после женитьбы он как-то посвятил ее в свои планы — и последствия были самые роковые, но сегодня он чувствовал потребность с кем-нибудь поделиться.

Он посмотрел на Алису, стройную, сухощавую, с поблекшей, но все еще красивой, чуть веснушчатой белой кожей, какая встречается у белокурых женщин. У нее было узкое лицо и пустые синие глаза под изогнутыми в вечном удивлении бровями. Теперь она с недоуменным интересом глядела на Генри — взгляд женщины, заставляющей себя относиться и мужу снисходительно, несмотря на все беды и разочарования, которые, как она считает, выпали на ее долю по его вине за двадцать лет супружества.

— Дело в том, что сегодня у меня хотели купить газету.

— Купить газету? — Она выпрямилась так порывисто, что вишни ка шляпне задрожали; платья и прически были забыты. — Как интересно! Кто же?

— Соммервил. Издатель «Утренней».

— А, Вернон Соммервил! Он был женат на Бланш Джилифлауэр… они разошлись в прошлом году.

Алиса, всегда хорошо осведомленная о генеалогии, родственных связях и семейных тайнах великих мира сего, на мгновение задумалась, а потом сказала с тем изысканным прононсом своего родного Морнингсайда — самого аристократического квартала Эдинбурга, — который она всегда утрировала, когда вела беседу на светские темы:

— Генри, это потрясающе. Он предложил… — она деликатно умолкла.

— Так как я отклонил его предложение, то могу назвать тебе сумму, дорогая, если хочешь. Пятьдесят тысяч фунтов.

— Боже мой! Такие деньги! — Ее взгляд стал мечтательным. — Подумать только, что можно на них сделать… путешествовать… посмотреть мир. Ах, Генри, ты же знаешь, мне всегда хотелось побывать на Гавайях.

— Как ни грустно, дорогая, но с Гавайями придется подождать.

— Другими словами, Генри, ты не хочешь продавать газету.

— У Соммервила, кроме «Утренней газеты», есть еще этот низкопробный еженедельник и «Воскресный Аргус». По-моему, их ему должно быть вполне, достаточно. А кроме того, он… — Генри сдержался, — он слишком уж современен для нашей маленькой газеты.

Они помолчали.

— Но ведь это замечательная возможность, — начала она, вдевая нитку в иголку и стараясь говорить как можно мягче и убедительнее. — Последнее время тебе все нездоровится. И доктор Бард столько раз повторял, что такая напряженная работа и отсутствие всякого режима очень вредны для тебя.

— Ты хотела бы, чтобы я удалился от дел и мы поселились где-нибудь на вилле… в Торки, например? Я бы там извелся от тоски.

— Я думала совсем не об этом. Ты еще сравнительно молод, и нам вовсе незачем прозябать в провинции до конца наших дней. У тебя есть связи, и ты без труда мог бы получить какой-нибудь пост… ну, скажем, в ООН.

— Запереться в этой вавилонской башне? Ни за что!

— Но послушай, Генри… Я ведь забочусь не о себе, хотя тебе известно, как мне опротивели и Хедлстон и все его жители. Мне кажется, такой случай… стоит обдумать. Ты же сам знаешь, что никогда не пробовал по-настоящему использовать все свои возможности.

Пейдж покачал головой, пропустив мимо ушей эту прелюдию к давнишней и, по правде говоря, обоснованной претензии, что, «если бы он по-настоящему захотел», ему, несомненно, пожаловали бы дворянство, когда истекал срок его вторичного пребывания на посту мэра.

— Вся моя жизнь отдана «Северному свету», Алиса. И мне ведь удалось кое-что из него сделать.

— Газету можно передать Дэвиду.

— Ну что ты говоришь, Алиса? Если я продам ее Соммервилу? Дэвида тогда не подпустят к ней и на пушечный выстрел. А ты знаешь, что я многого от него жду… когда он совсем, оправится.

— Но все-таки… пятьдесят тысяч фунтов…

— Эта сумма, кажется, ослепляет тебя, дорогая, но, поверь мне, газета стоит по крайней мере вдвое дороже.

На минуту Алиса была сбита с толку.

— Что же, — сназала она после непродолжительного молчания, и разочарование на ее лице сменилось понимающей улыбкой, в которой что-то напоминало ее отца, когда он так тонко подводил итог свидетельским показаниям в зале Эдинбургского суда; но вместе с тем эта улыбка была такой наивной, что растрогала Генри. — Если ты не согласился сразу, он, наверное, предложит больше.

— Нет, Алиса, — сказал Пейдж мягко. — Он знает, что мой ответ был окончателен.

Она больше ничего не сказала и снова наклонилась над своим вышиваньем, обдумывая услышанное. Она еще не знала, как отнестись к этому, но ее взволновала и рассердила позиция, которую занял Генри. Как всегда, ее неудовольствие проявилось в долгом подчеркнутом молчании — странном при обычной ее словоохотливости, — обиженных взглядах, которые она иногда бросала на мужа, и возмущенном выражении лица, словно она столкнулась с чем-то, чего не могла одобрить.

Пейдж был зол на себя. Казалось бы, эти годы должны были научить его, что пытаться говорить с Алисой о своих сомнениях и надеждах бесполезно. Но все-таки какой-то душевный голод толкал его на это, и всякий раз такая попытка приводила к одному и тому же — Алиса не понимала его и не соглашалась с ним, — и всякий раз он испытывал горечь и досаду, подобно человеку, который, мечтая освежиться в прохладной воде, обнаруживает, что бросился в мелкий пруд.

Наконец она сказала довольно резким тоном:

— Ты едешь завтра в Слидон?

— Разумеется… ведь уже конец месяца. Может быть, поедем вместе?