«Позови меня»

«И как только я могла быть такой нескромной и выдумать такую глупость и неприличность?» — ругала себя Марина. Но она была в таком отчаянии — ведь ей оставалось жить всего несколько часов, а может быть, секунд, и она любила Уинстона всем сердцем и душой, гораздо больше, чем свою мечту о вечной жизни. Для нее больше ничего не существовало, кроме него! Ничего во всем мире, кроме его губ!

«Он… поймет, когда я… умру», — печально подумала она.

Она смотрела на него, на его профиль, казавшийся ей совершенным. Даже если он все еще сердится на нее, она будет любить его еще больше.

Они добрались до Марина-Гранде. Уинстон направил лодку в гавань и остановился напротив пристани.

Ослепительные лучи послеполуденного солнца преломлялись в воде, и на белых зданиях вдоль кромки залива играли багровые и золотые блики.

А позади высились зеленые горы. Их обнаженные вершины горели, словно охваченные огнем, и отражались в море многоцветным мерцанием.

— Вот что я сейчас сделаю, — объявил Уинстон, — сейчас я пойду и принесу устриц и еще чего-нибудь поесть. А вы пока накройте в каюте стол.

— Хорошо, — согласилась Марина, обрадованная, что хоть чем-то займет свои мысли и руки. Икогда Уинстон уже готов был сойти на берег, она спросила: — Вы ведь не будете… задерживаться?

— Нет, — ответил он, — ресторан, где торгуют устрицами, совсем рядом. Я всего на несколько минут.

На пристани вертелись мальчишки — им не терпелось помочь пришвартовать лодку. Они глазели на нее в полнейшем восторге, указывая пальцами на штурвал, двигатель, и громко переговаривались.

Марина ушла в каюту. Она нашла там скатерть в яркую красно-белую клеточку и постелила ее на стол.

В ящике были ножи, вилки и стаканы — она машинально расставляла приборы, но мысли ее были заняты только Уинстоном.

Найдя в каюте зеркало, она пригладила волосы и поправила маленький муслиновый шарф, который Уинстон снял с нее на острове, и который она второпях надела трясущимися пальцами, когда спускалась к лодке.

В зеркале Марина увидела большие глаза на очень бледном лице.

«Боже великий… сделай так… чтобы он понял, — молилась она. — Я люблю его! Я так отчаянно его люблю! Пусть он поймет и… снова полюбит меня, прежде чем я… умру!»

Уинстон, к своему удовлетворению, обнаружил, что ресторан, который он помнил еще с первой своей поездки в Сорренто, все еще существует.

Он был знаменит своими рыбными блюдами, но больше всего славился устрицами, креветками и этими самыми разиньками.

Перед входом в ресторан стояли большие чаны с водой, в которых плавала рыба, и мальчиком он любил сам выбрать рыбу, которую хочет съесть, и следил, как официант ловил ее маленьким сачком.

Он вошел в ресторан и заказал вареного омара, уже лежащего на блюде с зеленым салатом и креветками.

— Может быть, синьор хочет попробовать наш фирменный суп Zuppa di cozze? — предложил хозяин ресторана.

Уинстон знал, что этот суп из мидий был гордостью их заведения.

— А сколько придется ждать? — спросил он.

— Пять минут, синьор, — я подам его вам в закрытой посуде, и вы спокойно сможете взять его с собой на лодку, если, конечно, обещаете вернуть обратно посуду!

— Конечно, верну, — пообещал Уинстон, — Прекрасно, значит, я беру суп и еще две дюжины устриц. Откройте их, а я пока отнесу омара и вино.

Он ждал, пока ему уложат заказ в открытую корзину, собираясь уйти, как вдруг услышал знакомый голос:

— Уинстон! Что вы здесь делаете?

Это была Николь — как всегда яркая и в окружении мужчин.

— Как видите. Покупаю…

— Звучит очень по-домашнему, — улыбнулась она, — но я не буду задавать щекотливых вопросов. И так понятно, что вы не сможете съесть все это один.

— Привет, Уинстон. — К ним подошел один из сопровождавших ее мужчин.

Уинстон протянул руку.

— Привет, Чак, — сказал он. — Сто лет вас не видел.

— Я приехал сегодня утром. Николь сказала мне, что вы в Сорренто, и я подумал, что мы сможем встретиться и вспомнить старое.

— Да, хорошо бы встретиться, — рассеянно повторил Уинстон.

— Кстати, — сказал Чак, — я очень сожалею, что ваш брат потерпел неудачу, но у него и в самом деле было немного шансов против Рузвельта.

— Так Рузвельт переизбран? — воскликнул Уинстон. — Я ожидал этого.

— Да, он снова в Белом доме, — ответил Чак. — Если вы хотите почитать об этом, у меня с собой есть вчерашняя газета — я захватил ее из Рима.

— Большое спасибо, — сказал Уинстон.

— Пойдемте же, Чак, — вмешалась Николь, — вы же знаете, мы ждем к обеду людей и можем опоздать, если вы не поторопитесь. — Помедлив секунду, она обернулась к Уинстону: — Присоединяйтесь к нам, если захотите. Вы же знаете, я очень хочу видеть вас.

— Боюсь, я сегодня задержусь очень поздно. Она, конечно же, получила его записку и была явно задета его отказом.

— Вот вам газета, Уинстон, — Чак торопливо протянул Уинстону свернутую газету и поспешил за Николь, которая с двумя другими спутниками уже спускалась к пристани.

Уинстон собрал остальные покупки, но не уходил, ожидая, когда компания отъедет на своей моторной лодке — она была не такая современная, как у него, и требовала двух человек для управления.

После этого он направился к «Нейперу-младшему» и, поднявшись на палубу, увидел, что Марина улыбается ему из окошка каюты.

— Это только часть того, что я взял, — сказал он, протягивая ей плетеную корзину. — Мне нужно вернуться за остальным — я заказал нечто такое, что вам обязательно должно понравиться.

— Я заинтригована, — весело ответила Марина.

— Вы попробуете суп из мидий, — объявил он. — Я только туда и обратно.

И он снова исчез.

Марина отнесла корзину в каюту, поставила ее на скамью, увидела сверху газету и положила ее на стол.

Потом вынула омара и подивилась, как искусно он сервирован на блюде. Там были еще две бутылки вина, свежие булочки и горшочек с маслом!

Взглянув на омара, Марина поняла, что совершенно не хочет есть.

С того момента, как у них вышла эта размолвка, в горле у нее стоял комок, а на сердце словно лежал тяжелый камень. Чтобы больше не прислушиваться к себе или бесконечно не переживать случившееся, она развернула газету.

Это была американская газета, напечатанная в Риме, но на английском языке.

«Рузвельт остался президентом», — прочитала Марина один из заголовков. Уинстон наверняка интересуется политикой. Правда, он об этом никогда не упоминал, но, когда в Англии проходили всеобщие выборы, все кругом говорили только о них.

Она скользнула взглядом вниз по странице, и вдруг из груди ее вырвался страшный крик — она кричала дико, как раненый зверь.

Ее крик, казалось, эхом отозвался в маленьком салоне. Она резко швырнула газету на пол, мгновенно выбралась из лодки и как безумная, не разбирая дороги, бросилась бежать.

Уинстону пришлось ждать супа из мидий дольше, чем он рассчитывал.

— Сейчас, сейчас он будет готов, синьор, подождите минуточку, — уговаривал его хозяин.

Устрицы были уже открыты и уложены на подносе, чтобы удобнее было нести.

Наконец готовый суп принесли из кухни, и хозяин велел официанту отнести его на лодку.

Мужчины, нагруженные провизией, направились вдоль по набережной.

Солнце уже садилось, подкрадывались сумерки, зажигая первые звезды, едва мерцающие на еще светлом небе.

Уинстон глянул вверх и вспомнил, что сегодня должно быть полнолуние и, значит, ему не составит труда добраться до Сорренто.

Там он поговорит с Мариной, и между ними уже не будет никаких секретов. И тогда ему не нужно будет в чем-то подозревать ее.

Он чувствовал, что поступил с ней жестоко, вернув ее на землю, к обыденности, из того божественного состояния исступленного восторга, парения в невесомости, которое охватило их обоих.

И все же он никак не мог избавиться от навязчивой мысли — узнать, что же связывало Марину с Элвином. Он должен это знать! Он должен услышать от нее, что же так тревожило и угнетало ее с самого начала их знакомства и что заставило ее послать ту сумбурную телеграмму через Атлантический океан.

Наконец они с официантом подошли к лодке.

Марины не было видно, и Уинстон подумал было, что она могла прилечь на скамье в каюте.

Он поставил поднос с устрицами на плоскую крышу каюты, принял супницу из рук официанта и дал ему щедрые чаевые.