«В глубинах тьмы»

Люси Уайлд

В глубинах тьмы

Над переводом работали:

Переводчик: Obraz

Редактор: Nikolle

Русификация обложки: Xeksany

Работа с файлами: Xeksany

«Глубоко вглядываясь в эту тьму, я долго стоял там, удивляясь, боясь, сомневаясь, мечтая».

Эдгар Аллан По

Мои глаза закрыты, но я знаю, что она там. Рядом со мной, шепчет мне на ухо. Я прекрасно могу ее представить. Нет нужды смотреть.

— Я хочу тебя, — вздыхает она, звук такой нежный, что почти теряется, прежде чем доходит до меня. Знаю, что она голая. Я так хорошо знаю ее тело, все изгибы, мягкость ее бледной кожи на свету. Она так невинна, что в ее глазах отразится страх, который все испытывают, боится, что я причиню ей боль.

Она права, что боится. Я опасен, я животное. Она даже не должна быть рядом со мной.

Я сделаю с ней столько всего. Так много всего.

Ее губы касаются моих, я чувствую запах ее духов, приносящий радость в темноту. Знает ли она, что опасность в нескольких дюймах от нее? Ее рука скользит по моему телу, слегка дотрагиваясь до грубых шрамов, отмечая видимое доказательство того, что я зверь.

— Открой глаза, — произносит она, и я подчиняюсь, не думая.

Я один в своей камере. Шок наносит удар в живот. Ее здесь нет. Я бью кулаком в стену рядом со мной. Кусочки штукатурки падают с потолка, как снежная пыль, покрывая меня и кровать, отчего мои глаза щиплет.

Я так сильно хочу ее, что мне хочется кричать. Закрываю глаза, желая, чтобы она вернулась. Но мечта исчезла. Здесь только я, металлические прутья и мои бурлящие эмоции. Я топчу их, пока все не исчезнут.

Только когда вновь впадаю в оцепенение, которое знаю лучше всего, я снова оглядываюсь. За пределами камеры к полу привинчен стул. Прошло много времени с тех пор, как его в последний раз занимали.

Я вижу, что меня разбудило. Он открыл дальнюю дверь. Он втаскивает другую женщину, привязывает ее к стулу. На ее повисшей голове мешок. Она без сознания, как и все остальные. Я не вижу ее лица. Но знаю, почему-то знаю. На этот раз он сделал это. Наконец-то, он привел ее ко мне. Все шло к этому моменту. Не знаю, как ему это удалось, но он сделал невозможное. Наконец-то, она здесь.

Я протягиваю руку через прутья, пытаясь дотянуться до ее ноги, глупо думая, что смогу приблизить ее к себе. Я жажду ее.

— Терпение, — произносит он, когда видит, как я отчаянно пытаюсь добраться до нее. — Награды для хороших маленьких мальчиков, не так ли?

Он продолжает связывать ее на месте. Я нетерпеливо наблюдаю. Я хочу ее сейчас. Не хочу ждать. Но у меня нет выбора, кроме как смотреть, пока он не решит отдать ее мне. И когда это произойдет, я буду владеть ею, каждой ее частью. О, что я сделаю.

Двадцать лет назад…

Ключ поворачивается, и я снова заперт на чердаке с Джессикой. Я давно к этому привык и не утруждаю себя слезами, но Джессика рыдает и умоляет, чтобы ее выпустили. Она колотит в дверь, но он игнорирует нас, спускается по лестнице, оставляя нас одних.

— Все не так плохо, — уговариваю я Джессику, обнимая ее за плечи. — По крайней мере, мы есть друг у друга.

Джессика возмущается несправедливостью:

— Но я ничего не сделала.

— Знаю, — подтверждаю я, замолкая рядом с ней.

В конце концов, ее слезы утихают. Я узнал много лет назад, сколько бы ты ни плакал, это ничего не изменит. Ты все еще в той же ситуации. Тебе можно вполне не беспокоиться. Хотел бы я научить Джессику сдерживать свои эмоции. Она чувствовала бы себя лучше.

Чердак — это место, которое мы знаем лучше всего в доме. Это место, где нас закрывают, когда мы плохо себя вели, когда отец хочет побыть наедине с матерью, когда его просто тошнит от нашего вида, а это происходит чаще всего.

Я начинаю понимать, что он делает это не просто для того, чтобы наказать нас. Он делает это, чтобы наказать маму. Когда она протестует против него, он больше не бьет ее, вместо этого бьет нас, осторожно, стараясь не оставлять следов. У него не всегда получается, у меня исчезает синяк на руке и опухоль на лбу, из-за которой мое зрение затуманилось на два дня. У Джессики хуже. Я ненавижу это.

Когда ее сопение стихает, мы решаем поиграть в игру. У меня есть свернутая колода карт, спрятанная за стропилами, нашел ее в одной из древних коробок, разбросанных вокруг нас. Большинство карт покрыты черной плесенью, но они служат нашей цели.

Джессика рисует неровный круг в пыли, а затем мы садимся на наши отметины, бросая карты в круг.

— Ты жульничаешь, — произносит Джессика сквозь сопение, когда на пятом броске мне удается попасть точно в яблочко.

— Тогда сядь поближе, — отвечаю я, наблюдая, как она шаркает ногами по полу.

Джессика бросает следующую карту, ухмыляясь, когда вытаскивает мою из круга.

— Ха! — громко кричит она, мгновенно закрывая рот рукой.

Мы оба знаем, как рискуем наделать слишком много шума. Если отцу придется вернуться, мы оба «заплатим за это», так он выразился.

Мы играем трижды, прежде чем нам надоедает.

— Я голодна, — поясняет Джессика.

— Я тоже, — отвечаю я.

Сомневаюсь, что нас сегодня снова накормят. Нам везет, если мама подсовывает еду, когда он не видит, но она этим рискует. Он тоже не прочь запереть ее в отдельной комнате в подвале, куда нам не разрешают входить. Он построил его сам, срубил дерево, прибив панели гвоздями, подключив много электричества, больше, чем нужно для обычного освещения.

Мы иногда слышим, как она там кричит. Иногда слышим, как он смеется. Он не очень часто смеется.

Этот дом — весь наш мир. Я держу Джессику за руку, и мы подходим к ящику с книгами. Мы бесшумны, насколько это возможно, дотягиваемся и вытаскиваем верхнюю книгу.

Мама научила меня читать. Он не знает. Она делала это, когда он спал, заставив меня пообещать не говорить ему. Я сдержал обещание. Теперь я учу Джессику. Она учится быстрее меня.

Каждый раз, когда нас закрывают на чердаке, я изучаю немного больше. Мы должны быть осторожны. Знаю, что он сделает, если поймет, что здесь есть книги.

— Книги не для детей, — скажет он, вынося их на улицу, чтобы сжечь вместе с остальным.

Я прислушиваюсь, прежде чем взять книгу. Помятая, испорченная водой копия «Рождественской песенки». В ней много слов, которых я не знаю, но этого достаточно, чтобы научить Джессику простым предложениям.

Она читает четыре слова самостоятельно, и я хвалю ее.

Мы слышим шум снаружи, и моя душа ликует.

Встав, мы подходим к покрытому грязью окну. Оно крошечное, всего четыре дюйма в высоту и восемь в длину, потрескавшееся и покрытое паутиной.

Мы не смеем его чистить, чтобы он не заметил, что оно есть, и не забил доской, забирая еще одну радость у нас.

Через стекло мы можем видеть задний двор соседнего дома. Там девочка примерно того же возраста, что и Джессика, она резвится на качелях и счастливо смеется.

Я хочу быть с ней. Я завидую ей за то, что она свободно играет на улице, а ее родителей даже не видно.

Она так прекрасна, что у меня перехватывает дыхание. Я не знаю, почему так себя чувствую, но, глядя на нее, ощущаю себя странно. Знаю, что никогда не встречусь с ней, но это не мешает мне мечтать. В моих мечтах мы играем вместе, меня не ругают и не бьют за то, что имею наглость радоваться. Я взбираюсь на деревья, и она подбадривает меня за мою браваду.

Знаю, что Джессика мечтает рядом со мной, мечтает о том дне, когда у нее появится друг ее возраста, а не только брат, с которым она сможет поиграть и поговорить.

Не знаю, как зовут эту девочку. Я просто знаю, как она выглядит. Я пристально наблюдаю за ней каждый раз, когда нахожусь здесь, наслаждаюсь ее игрой. Как будто я тоже этим занимаюсь.

Она перебирается с качелей в песочницу, начинает строить замок, сосредоточенно, высунув язык.

Иногда мне кажется, что девочка смотрит вверх и замечает нас, но понимаю, что она просто смотрит в небо. Вижу ее глаза, когда она это делает, и представляю себя рядом с ней, всем сердцем желая, чтобы она оказалась здесь, со мной, если я не могу быть там, внизу, ее присутствие приносит свет во тьму чердака.

Слишком скоро она возвращается в дом, ее мать на пороге зовет ее. Ее мать смотрит на наш дом, улыбка исчезает, когда она поворачивается и направляется внутрь. Мы снова одни.

Образ нашей соседки поддерживает меня всю ночь, помогая притупить нарастающий голод, который грызет меня знакомым, но все еще неприятным способом. Джессика спит рядом со мной, дрожа от холода. Я прижимаюсь к ней, пытаясь ее согреть.

Интересно, наказывают ли девочку так же, как и нас, если она ведет себя так же плохо, как и мы. Ее избили? Неужели она голодает? Кажется, она часто улыбается. У нее больше силы воли, чем у нас? Она выглядит счастливой, когда выходит на улицу, и не боится своего отца, когда тот возвращается домой.

Я пытаюсь улыбнуться, движение мускулов кажутся странными. Я давно это не делал. Улыбнись отцу, и он воспримет это как личное оскорбление.

Мне говорят, что я должен любить отца и мать одинаково, но, к моему стыду, любовь не кажется равной, чувствую, что люблю мать больше. Она ни разу меня не ударила, ни разу. Она даже встала между нами и отцом, приняла на себя удары, которые он наносил нам.