«Горький шоколад»

Горький шоколад

Мягко кутал полумрак  старомодное кафе. Лился над коричневыми столиками «Паромщик» Пугачевой,  скучала у стойки симпатичная официантка: посетителей сегодня было на  редкость мало. Медленно сохла передо мной в тонкой вазе темно-красная  роза, и еще медленнее сестренка расправлялась со своим капустным  салатиком. Вздохнув, я отвела взгляд от ее тарелки и задумчиво  посмотрела в занавешенное дождем окно. Кажется, еженедельная каторга  затягивается.

Сестренка  что-то говорила, я откровенно скучала. Наши посиделки «за чашечкой  кофе» всегда проходили одинаково. Что она могла мне сказать? Вновь  пожаловаться на мужа и детей? Или же в очередной раз…

— Зоя, ну что тебе стоит?

Вопрос  был риторическим — за меня давно уже все решили. Я могла лишь украдкой  вздохнуть, и постараться cдержать ударившую в голову волну гнева.  Злиться на Олю было бесполезно. Спорить — тем более. Все равно же не  отстанет, пока не добьется своего, по горькому опыту знаю.

Быть  одной в двадцать пять — это конец света. Каждый жук и жаба мечтают тебя  «пристроить». И никому невдомек, что мужчины меня не интересуют.  Совсем. Как подумаю, что буду спать с кем-то в одной кровати, терпеть  его липкие поцелуи, так аж передергивает.

Любовь  и страсть — для таких, как сестренка: куколок с огромной грудью,  тонкими ногами и взглядом, лишенным смысла. И правильно — ум в «любви»  лишь помеха. Умный человек не станет сгорать в страсти, отдавая всего  себя какому-то уроду, которого знает без году неделя. Вон, Олька  выскочила рано замуж и что? Теперь ходит и жалится всем на несносную  жизнь.

Я вот не  жалюсь — мне и так хорошо. У меня научная работа, пара статей в  загашнике, аспирантура, студенты и место на кафедре. А еще — собственная  квартира, любимый компьютер и уникальная возможность с головой  погрузиться в мир формул. Полная свобода — делай, что хочешь, ни перед  кем не отчитывайся, так почему бы и нет? Лишь временами по ночам  тоскливо, но это мелочи.

Чего родня примахалась-то? Почему с остервенением ищут мне пару? Из зависти?

— Зоя, ты не пойми меня неправильно, — вновь начала петь сестренка.

Это  я ее понимаю неправильно? Хотелось встать и уйти. Но не поможет.  Еженедельную каторгу нужно выдержать до конца — иначе еще пару дней  будут названивать, пытаться помириться, поговорить. Кому нужны эти  разговоры? Мне? Уж увольте.

— Я для тебя стараюсь… — упрямо ловила мой взгляд сестренка.

Точно?  А кто тебя просил? Почему люди делают, что их не просят, а потом  требуют за это благодарности? Да с какой стати! Так и хотелось попросить  Олю съесть салатик побыстрее, да мирно разойтись, но она ведь не  послушает, да еще и обидится.

— Ты очень многого себя лишаешь… — ее ладонь легла на мою.

Я  резко вырвалась: только нежностей мне и не хватало. Под укоризненным  взглядом сестры съела кусок шоколадного торта. Плевать на всякие там  диеты. И на мнение Ольки плевать.

— Теплоты себя лишаешь, — продолжались уговоры.

Боже,  опять это сюсюканье. Чего я себя лишаю? Абортов, детских пеленок и  мужика, который получит право вмешиваться в мою жизнь? Да чего ради?  Секса? А он мне точно нужен? Может, и нужен, но не настолько, чтобы  первому попавшемуся в ножки броситься.

Съев еще кусочек торта, я запила его черным кофе. Кофе тоже в глазах Ольки грех. Но мне-то что?

— Ты же женщина… — перешла Оля на едва слышный шепот.

Иногда  я в этом сомневаюсь… не нахожу ничего хорошего ни в шмотках, ни в  украшениях, ни в детях. Ни, упаси Боже, в «семейном уюте». А уж в  мужчинах — тем более. Впрочем, мне вообще без людей хорошо.

— Зоя… гены надо кому-то передавать…

О-па! Моя сестричка знает слова «гены».

— Кому надо? — открыла я, наконец-то, рот. — На детях гениев природа, как правило, отдыхает…

— Зоя… тебя не мучает одиночество?

Мучает? Я им наслаждаюсь. Всей душой.

— Зоя… попробуй…

— С одним условием, — согласилась я.

—  А? — встрепенулась Оля, и в ее голубых глазах вспыхнуло столь искреннее  счастье, что на мгновение стало стыдно. Ведь сестренка обо мне  заботится. Но кому нужна ее забота?

— Какое условие?

— Больше никогда не будешь приставать ко мне с замужеством!

— Не буду! Потому что не придется! — радостно ответила Оля и помахала сидевшему за соседним столиком мужчине.

Раньше, чем я успела возразить, Олька вскочила и, кинув мне:

— Удачи! Оставлю вас одних, — бросилась к дверям.

Боже, стыд-то какой! Даже не думала, что устроенное родней свидание втемную случится так быстро.

Я  с трудом подавила желание броситься за сестрой, да гордость остановила.  Не пристало академическому учителю бегать по улицам подобно какой-то  девчонке. А мужчина тем временем со вздохом оторвался от своего  блокнотика, в котором только что водил карандашом, и пересел за мой  столик.

Понятия не  имею, с чего родня дружно решила, что он мне понравится. Красив, не  спорю, по мне даже слишком красив: темноглазый, темноволосый, высокий,  как с обложки журналов. Судя по одежде — далеко не беден. Вон и часы на  руке бешеных денег стоят. У такого проблем с «невестами» быть не должно,  а вот со мной у него проблема будет. Гарантирую. Потому что не нравятся  мне прилизанные красавцы, а еще больше не нравится  глуповато-мечтательное выражение на его лице и этот странный взгляд,  который он вновь не отрывал от блокнотика. И чего он там, скажите на  милость, нашел? И какого черта приперся на «свидание» с этим блокнотом?

Он  ленивым движением подозвал официантку, кинул последний, оценивающий  взгляд в блокнотик и положил его на стол интересной страничкой вниз. Так  я и не узнала, что там было, а ну и ладно.

В  этот же миг во мне все перевернулось — медленно, уверенно сходила  мечтательность из его взгляда. Какие странные у него глаза… цвета  темного шоколада. Как люблю я темный шоколад… Боже, о чем я думаю?  Впервые в жизни мне кто-то понравился вот так — мгновенно и  безоговорочно, впервые в жизни шевельнулось внутри желание, подняло  голову, бросило заинтересованный, игривый взгляд в сторону незнакомца и  забилось в агонии, удушенное холодным разумом. Продать свободу за  шоколадные глазки? Я совсем с ума сошла? Оказывается, я все же могу  хотеть мужчину. О да, я его я хочу. И потому он для меня опасен.

— Зоя? — спросил он.

Голос  теплый, стариной попахивает, как раз под стать этому кафе. И взгляд  неожиданно пронзительный, будто все он видит, все знает. Не люблю таких  взглядов. Не люблю, когда кто-то кажется умнее меня. Не люблю, когда  щеки мои вспыхивают жаром, и, судя по его довольной улыбке, он это  замечает. Ненавижу чувствовать себя неловко, а ведь чувствую!

— Давай быстрее к делу, — холодно ответила я.

Взгляд  его на миг стал шаловливым, как у ребенка. Что он там подумал, над чем  насмехается-то? Почему пристально на меня смотрит и молчит? Так  многозначительно молчит… аж тошно. И почему впервые в жизни я не знаю,  ни что сделать, ни что сказать, впервые за долгие годы чувствую  беспомощную рассеянность. Да где Ольга выискала этого проклятого  искусителя?

— Давай  заканчивать этот фарс, — не выдержала я, и голос мой задрожал от  раздражения. — Ни мне, ни, думаю, тебе, не нужна на самом деле «пара».  Так что давай разойдемся спокойно, без лишних слов. Ты мне не подходишь.  И я тебе не подхожу. Верь мне.

«Врешь!»  — усмехнулись его глаза так красноречиво, что у меня перехватило  дыхание от вновь ударившего в голову гнева. Раньше, чем я успела  очнуться, он пожал плечами, вырвал листик из блокнота, и, подав мне  несчастную страничку, тихо ответил:

— Как знаешь.

Так  просто? И почему это я разочарована? Почему сама не понимаю, что  чувствую? Машинально я бросила на стол листок, глядя ему в спину.  Шоколадноглазый незнакомец обернулся у дверей. Улыбнулся загадочно и,  бросив мне последний взгляд, вышел. С улицы пахнуло мокрой свежестью.

А ведь я даже имени его не знаю. Жаль… Да чего жаль-то?

— Красивый… — сказала официантка, забирая вазочку с недоеденным салатом и чашку с недопитым кофе.

О  да, красив! Сама не зная почему, я остановила движение официантки,  взяла его чашку и припала губами в том месте, где недавно касались его  губы.

Это моя последняя слабость. Честное слово — последняя. Сейчас отдам чашку и забуду о неудачном знакомстве. Сейчас… еще немного…

—  Очень похоже… — продолжила восхищаться официантка, — наверное, он вас  очень любит. Только тот, кто любит, может увидеть вас такой.

Я  вздрогнула, сообразив о чем она, — о листке из блокнота, который  сиротливо лежал передо мной на столике. А на нем — знакомое и незнакомое  одновременно лицо. Обрамление растрепанных волос, счастливая улыбка, и  взгляд… Не бывать у меня такому взгляду! Не дождетесь, мать вашу!

Я поставила чашку на стол так резко, что официантка вздрогнула и посмотрела на меня с испугом:

— Что-то случилось?

— Нет, ничего, — улыбнулась я как можно спокойнее и оставила девушке щедрые чаевые.

Я  поспешно вложила листок в папку, да вдруг почувствовала, как мой  маленький, идеально выстроенный мирок пошатнулся. Счас! Не будет на моем  лице этого беззащитно-нежного выражения. Да ни в жизнь!

Успокоившись,  я поднялась и направилась к двери, решив навсегда забыть об этом  художнике. А рисунок сохраню. Как напоминание… чтобы более никогда в  жизни не клюнуть ни на одного мужчину.

Мне нервы дороже.