«Одинокие души»

Людмила Семенова

Одинокие души

Странная девушка

Выставка проходила в большом арт-пространстве, расположенном на Васильевском острове. Почему-то это место всегда казалось ей мистическим, и тем более обидно было, что зал оказался оформлен в самом банальном стиле. Меланхолический полумрак, холодный неоновый свет над экспонатами, размеренный музыкальный фон, в который бесцеремонно вмешивались щелчки фотоаппаратов. Это раздражало ее, как и непременная традиция посетителей запечатлеть себя у каждого экспоната. «А они вообще на них смотрят?» – скептически думала она.

Вдоль стен возвышались столы, на которых холодным золотом поблескивали бокалы с шампанским. В качестве закуски прилагались шоколадные конфеты в вазочках, которые явно диссонировали с общим аскетизмом антуража.

Но ее это мало интересовало, и она решила наконец сосредоточиться на экспонатах. Что-то в этой экспозиции было особенным, выбивалось из ряда однотипных богемных событий в Питере, которые восторженно освещались в прессе по горячим следам и так же быстро угасали.

И присмотревшись, она поняла, что в них было особенным. Главным были не картины и инсталляции, а подписи к ним. Все это были не вымученные очерки дежурных искусствоведов, которые напрягали все свои словесные навыки, чтобы представить холст, вымазанный серой краской и перечеркнутый тремя черными линиями, глубоким и тонким произведением искусства. Это были рассказы – короткие, емкие, порой бессюжетные и не отвечающие требованиям бульварной литературы. В них могло произойти что угодно: несбывшийся сон, непростительный поступок, безнадежное расставание. В них была жизнь, а не ее слабое глянцевое подобие.

Ее основным ремеслом было оформление дамских романов, для которых штамповались одни и те же силуэты крепких кавалеров с открытыми торсами и невесомых дам с глубоким декольте. Изредка менялся только цвет волос героини. А если романы были с уклоном на «тихое семейное счастье», то было достаточно аляповатого букета или тарелки с фруктами и ягодами, олицетворяющих «полноту жизни».

Рассказы, которым была посвящена выставка, невозможно было так проиллюстрировать, и она стала вглядываться в их визуальные воплощения. Здесь были дворы-колодцы с силуэтами смотрящих в небо людей, пустые террасы кафе под проливным дождем, старые дачные домики, поросшие лопухами и крапивой. Ее заказчики никогда в жизни такого бы не приняли, объяснили бы тем, что публика хочет красивой сказки, а депрессивных мотивов ей и в буднях хватает.

«Значит, кто-то может себе позволить писать и рисовать то, что видит и чувствует, – подумала она, – Мир, в котором хэппи-энд не ясен с первой же строки, в котором не бывает половинок и истинных пар, в котором есть только настоящее, секунда со случайными прохожими, быстро меняющейся погодой, мелькающими обрывками пейзажа за окном автобуса. Я обязательно напишу о таком мире сама, в прозе, а потом когда-нибудь и перенесу его маслом на холст. Или акварелью на влажный лист бумаги».

Откровение

Белое здание с колоннадой располагалось в центре столицы обманчиво-прекрасного государства, где поля зеленели круглый год и лоснящаяся почва приносила богатые урожаи. Но все блага распределялись между колонистами, пока местные жители получали остатки за тяжкий труд, и их не радовала синева неба, храмы, фонтаны и цветущие сады. В таком месте и находился главный монетный двор в колонии, в котором Эдвард Кэйл много лет служил архивариусом.

Он был образованным европейцем сорока пяти лет, знал и любил историю чеканного искусства, ему были ведомы все этапы монетного дела на той земле, куда занесла судьба, – штамповка меди, внедрение очистки серебра и золота, создание медалей и орденов для высокого ранга, значков для важных колониальных институтов, даже варка эмалей для украшений знатных дам. Очисткой и чеканкой занимались местные, и ежедневно им приходилось терпеть унизительную процедуру досмотра.

Но дороже всего для Эдварда был один секрет, который знали немногие и он из какой-то странной ревности не любил его обсуждать. В архивах, помимо важных документов, хранился удивительный артефакт – монета с грубыми, рублеными очертаниями, совсем потемневшая от времени, но тем не менее на ней четко прорисовывалось странное чеканное изображение. С первого взгляда невозможно было понять, что хотел запечатлеть неведомый мастер.

А недавно в монетном дворе появилась необычная особа – молодая задиристая девушка, одетая в редингот и брюки, что выглядело дерзким вызовом современной моде. Ее каштановые волосы были так же лихо рассыпаны по плечам. Она представилась как Джейн Эштрейн, корреспондент из метрополии, и изъявила желание побеседовать лично с главным архивариусом.

Окинув эксцентричную визитершу взглядом, Эдвард тут же посмотрел на карманные часы, висевшие на тонкой платиновой цепочке, и сказал:

– Не вполне представляю, чем могу вам помочь, госпожа Эштрейн. По вашему виду не скажешь, что вам интересны скучные архивы, в которых состоит мой мир.

– А по вашему виду ясно, что вы действительно утратили связь с реальностью, – съязвила Джейн, – Я намерена задать вам несколько вопросов, господин Кэйл, чтобы донести до просвещенного мира, как живет коренное население в землях, где мы, европейцы, провозгласили себя хозяевами. Вы знаете, в каких условиях здесь работают люди, – это недопустимо, и пора понять, что мы в своей самоуверенности зашли слишком далеко и очень плохо знаем народы, которые пытаемся поучать.

– А вы, значит, хорошо их знаете? – усмехнулся Эдвард, – Ну что же, поделитесь со мной, и тогда, быть может, я стану хоть немного достойным дать вам интервью.

– Я предлагаю вам прокатиться на воздушном теплоходе и узнать тайну монеты, на которой изображено такое же судно, – произнесла Джейн, отчего Эдвард оторопел.

– Откуда вам о ней известно? – тихо спросил он.

– Это не так важно и сложно, как вам представляется, – заметила Джейн, – Но пока вам не удалось выяснить, кто и почему выбил на монете именно этот рисунок. И как раз потому, что вы брезгуете общаться с простыми людьми.

– Я не хотел бы вам верить, – тихо сказал Эдвард, – И сам не знаю, почему не могу просто указать вам на выход…

Он и впрямь не мог объяснить, что его покорило – смелые зеленые глаза девушки, ее улыбка или безрассудное желание наконец разгадать эту тайну. Неожиданно лицо Джейн стало бледным и задумчивым.

Пока невероятное судно, доступное лишь правящему классу, бесшумно скользило в воздухе, Джейн показывала Эдварду старинные рукописи и чертежи, в точности передающие механизм корабля, на котором они находились. Но это были не европейские документы, они были написаны задолго до того, как земля была захвачена.

– Так значит, наши инженеры скопировали эти чертежи и построили корабль, который аборигены успели только выбить на монете, – размышлял Эдвард, – Но как вам удалось до этого докопаться?

– Я занималась этим не одна, господин Кэйл, – сообщила Джейн, – Найти подлинные рукописи было непросто, но нам это удалось, и я готова представить доказательства. От местных жителей я узнала, что особый корабль был задуман как подарок правителя для его любимой супруги, – он хотел показать ей весь мир, но не успел завершить проект: мир пришел к ним, только совсем не дружелюбно… Осталась только монета, созданная в честь ее дня рождения. Теперь вы видите? У этого народа была цивилизация, идеи, чувства, мечты, и все это разграблено и уничтожено, даже единственный образ их корабля вы присвоили и спрятали в своих пыльных архивах. Они вовсе не дикари и по-прежнему берегут свою память, больше у них почти ничего не осталось. Что же вы сейчас мне скажете?

Она взглянула на Эдварда с необычной теплотой и коснулась его ладони рукой в вышитой митенке.

– Вы имеете в виду, отвечу ли я на ваши вопросы, Джейн? – спросил Эдвард.

К его изумлению, девушка немного помолчала и сказала:

– Даже не знаю, Эдвард… Я подумала, что у вас из-за этого будут неприятности, вы рискуете делом всей жизни. А скажет ли вам спасибо хоть кто-то?

– Мы что-нибудь придумаем, – тепло сказал архивариус.

Молодой Санта

Туманный город был прекрасен весь год – когда зацветал вереск, когда оживали пышные леса, когда золотая листва покрывала остывающую землю пышным ковром. Сейчас снежный панцирь серебрился на солнце, в воздухе пахло глинтвейном и пирогами, тут и там слышался беззаботный смех детей, перекидывающихся снежками и рисующих картинки на заиндевевших окнах. Однако для Николаса, молодого и невезучего актера, это время не было любимым. Чтобы заработать на жизнь, когда уменьшался наплыв театралов, он скитался по домам зажиточных горожан в наряде рождественского деда, с накладной белой бородой, и развлекал малолетних баловней. По вечерам он стучался в двери, произносил заученные поздравления и доставал из бархатного мешка кукол с невозмутимыми фарфоровыми личиками, деревянные мечи, плюшевых зверей, имбирные пряники и леденцы, заранее оплаченные хозяевами. Их дети в благодарность читали ряженому Санта-Клаусу стихи или молча забирали подарки и гордо удалялись, пока отцы спорили с друзьями о политике, а матери сплетничали о нарядах. Других забот в эти дни у них не было, хотя Николасу казалось, что эти люди отдыхают весь год.