«Рыцарь»

— Я думал… — начал он, затем замолчал, будто только поняв смысл ее слов. — Конечно же, вы не можете считать себя бесполезным придатком. Мне нужно ваше дружеское отношение и совет. И хотя я много путешествовал, но, теперь, женившись, я хотел бы осесть на своих землях.

— В ваших землях, — тупо повторила Женевьева. Когда Бэрен кивнул, она подняла свой подбородок. — Это не было частью нашей сделки.

— Но и вчерашняя ночь не была ее частью! — ответил Бэрен. — Вы не можете отрицать того, что произошло между нами!

— Я понимаю, — сказала Женевьева, ее голос был холоден, хотя внутри все у нее горело от дикой смеси позора, потери и гнева. — Я должна быть вам настолько благодарна, за то внимание, что вы вчера мне уделили, что должна навсегда быть вырвана из своего дома?

Бэрен дернулся, как будто она его ударила, и на глазах превратился в твердого и грозного рыцаря, каким он был, когда приехал в Брандет. Но Женевьева отказалась пугаться его.

— Возможно вы забыли наш разговор, состоявшийся по вашему прибытию, — сказала она спокойно, когда смогла собраться. — Но я вышла за вас замуж лишь для того, чтобы остаться здесь в Брандете и сохранить его для себя.

Если он и выглядел опасным прежде, то теперь Бэрен казался смертельно угрожающим, его темные брови сошлись на переносице, красивые губы вытянулись в линию, все его тело напряглось.

— И это все? Это единственная причина? — потребовал он ответа.

— А вы можете найти иную причину? — возразила Женевьева.

Долгие секунды они смотрели друг на друга в немом вызове. Потом Бэрен резко вздохнул.

— Нет, — сказал он и, резко развернувшись, вышел из комнаты.

Гнев овладел Бэреном настолько, что он мог бы победить всех своих людей за то время, что осталось ещё от светлого времени суток, но ночь в унылом аббатстве принесла ему утешение, умерила ярость и успокоила. И теперь, вновь выезжая по холмам к своим землям, у Бэрена были причины посмотреть на свой опрометчивый отъезд с другой стороны.

Что случилось? После пробуждения после самой великолепной ночи в его жизни, Бэрен ощутил, что не все было в порядке не только с его женой, но и с ним самим. И он пошел бороться со своими демонами у утеса, вместо того, чтобы поговорить с ней. Возвращаясь окрыленным со своего похода на утес, все его прошлые сомнения покинули его, но Бэрен не задумывался над тем, о чем могла подумать Женевьева. И вся его уверенность в себе была ничем, если Женевьева до сих пор считала его недостойным.

Эти мысли возмущали его, и даже теперь он держался за них. Но был ли это гнев или просто гордость? Бэрен остановился, поскольку ему нужен был честный ответ, и он хорошо запомнил боль, причиненную ее словами. Все же он едва ли мог назвать себя безупречным. Только оттого, что он победил свои страхи, он не мог считать, что вся его жизнь и особенно недавно заключенный брак будут так же прекрасны. Ночью, которую они провели вместе, она обвинила его в том, что он предал ее веру. Неужели он считал, что одна лишь ночь сможет излечить ее раны и исправить все беды?

Бэрен покачал головой, поражаясь собственной глупости. Уверившись в себе, он срочно отправился на вызов, а его мысли тут же переключились на его собственные владения и те неприятности, которые там приключились. Но при этом он уделил совсем немного времени, чтобы понять, что для него важнее теперь: его союз с Женевьевой. Как он мог быть столь глуп?

Мало того, что он не позаботился узнать о ее чувствах, он также и не сказал ей о своих. При их последнем разговоре он не сказал ни о своих сомнениях, что держали его вдали от нее, ни о любви, которая росла в нём безостановочно, и занимая всё больше и больше места в его душе. Все ещё не сказал.

Хмурясь, Бэрен признал, что ее прохладная реакция на его отъезд, затронула его гордость. Но это было глупое тщеславие, которое держало его вдали от нее прежде. Неужели он так ничему и не научился? При расставании, она была холодна, но ночью накануне, когда она таяла в его руках, когда она стонала под ним, что-то же между ними произошло?

Бэрен вспоминал те моменты, и его неуверенность росла. Поставил бы он свой брак под вопрос из-за пары резких слов? Вернулся бы он к своим землям и обнаружил, что его дела будут всегда мешать ему быть со своей женой? Он поклялся, что старые сомнения никогда не будут влиять на него, так почему же он оставил Брандет? Было ли это обязанностью или просто отчаяньем то, что руководило им?

Всю его жизнь Женевьева была той силой, что вела его вперед, была той высотой, к которой он стремился, была мечтой, которую он держал в сердце. И теперь, когда он мог достичь всего этого, он бросил все и даже не попытался расставить вещи по своим местам? Его губы сжались, Бэрен поднял руку и воззвал к своим воинам. Он понятия не имел, что за проблемы требовали его присутствия дома, но все они могли подождать.

У него были дела поважнее.

Глава шестая

Женевьева стояла у окна своих покоев, наблюдая за пейзажем вокруг, хотя она не была уверена, что именно она пыталась найти в незащищенных от ветра высотах. Разумеется, она не ожидала увидеть Бэрена. Уже полтора дня прошло с тех пор как он уехал, но она до сих пор чувствовала как чувство потери все более растет и растет в ней.

Сделав глубокий вдох, она попыталась восстановить самообладание, которое так хорошо она могла сохранять в последние годы, но более она не находила в себе сил искать его. Неспособная находиться среди людей, которых она всегда считала своими родными, Женевьева скрылась в своих покоях, приказав не беспокоить ее. Так что нечего было удивляться тому, что она чувствовала себя одинокой? Но в ту минуту когда она попыталась убедить себя в этом, Женевьева ясно поняла, что тоскует она не по Алисе и не по любому другому жителю Брандета.

Она не могла понять возвращение этого старого, знакомого чувства — тоски по Бэрену, хотя в этот раз она сама хотела, чтобы он уехал по своим делам, оставив ее, и дал возможность самой управлять владениями отца. Но теперь ее владения не казались ей столь же важными как когда-то. Да, Брандет был все так же важен для нее, но без отца, у нее не было никого, кого бы она любила, о ком бы заботилась, к кому бы испытывала нежность. Если бы у нее была своя собственная семья. Но было уже слишком поздно, чтобы это стало явью, с горечью подумала Женевьева, если только семя Бэрена уже не пустило корни в ее чреве.

Осторожно она коснулась своего живота, против воли надеясь на то, что она может ждать от него ребенка, и щеки ее снова обрели цвет, так как эта мысль привнесла немного радости в ее отчаянье. Но что же тогда? Будет ли она растить ребенка одна? Сердце Женевьевы забилось отрицая саму эту мысль, но был ли у нее выбор?

А если не было никакого ребенка?

Внезапно Женевьева поняла. Что у нее нет никаких сил думать о долгих, одиноких годах, которые ждали ее впереди, это настолько отличалось от того, что она представляла себе, рассчитав всё с позиции холодного рассудка. Она считала себя независимой, не нуждающейся ни в ком, не говоря уже о мужчине, который бы ей приказывал что делать. Она вызвала Бэрена в отчаянном усилии спасти свои земли и тот образ жизни, который был ей знаком. По крайней мере, так она сказала самой себе. Теперь же Женевьева задавалась вопросом: а было ли это единственной причиной.

Возможно, вне себя от горя из-за смерти отца, она потянулась к единственному человеку, которого, кроме отца, она когда-либо любила. И он приехал, поначалу неохотно, но после добровольно согласился взять ее в жены. И все же вместо того, чтобы ухватиться за этот шанс стать счастливой, Женевьева отвернулась от него, побоявшись вновь рискнуть своим сердцем.

Или таким образом она пыталась убедить себя. Прижав руку ко рту, Женевьева издала мучительный стон, признав, наконец, правду. Несмотря на все ее старания и клятвы, сердце ее уже было занято. Это произошло тогда, когда она впервые увидела Бэрена, мальчишкой, и ни годы, ни расстояние, что разделяло их, не смогли уменьшить ее чувств.

— Вы в порядке, миледи? — звук голоса заставил ее резко обернуться, поскольку погрузившись в свои мысли, она не услышала, как кто-то вошел в комнату. В течение одного сумасшедшего момента ей показалось, что это Бэрен — предмет ее мечтаний, но это был всего лишь один из рыцарей-стражников, который охранял ее.

Раздраженная вторжением, Женевьева выпрямилась и постаралась вернуть себе равновесие, хотя она знала, что глаза ее ещё блестели от слез.

— Что вы хотите, сэр Криспин? — спросила она, когда узнала старого рыцаря. Он никогда не питал особой любви к тем, кто был рожден в позоре, кто искал лучшего в его ремесле — рыцарстве, таких как Бэрен, и Женевьева задавалась вопросом, праздновал ли он отъезд ее мужа. От этой мысли слеза соскользнула с ее ресниц и поползла по щеке.

— Миледи! Вам нехорошо, — сказал Криспин, выглядя встревоженным. — Пожалуйста, сядьте, я позову одну из ваших служанок.

У Криспина и вправду были причины беспокоиться. Женевьева думала, что навсегда спрятала свою тоску и горе от своих людей, бессознательно отдаляясь даже от них. Возможно, пришло время вновь стать к ним ближе.