«Голос сердца»

Дикарь был в том возрасте, когда особенно приятно помечтать, когда все трудности кажутся легко преодолимыми. Он не боялся никого — ни ростовщика, ни отца, ни его сварливой сестры, которая дважды в день приходила к ним приготовить пищу. Ее на деревне остерегались, говорили, что у нее дурной глаз — стоит ей раз сердито взглянуть на человека, и тот вскоре умирает. Но Дикарь не верил этому. Да и что может его испугать, если он не робеет перед медведем и пантерой? Правда, и в его сердце иногда закрадывался страх — страх перед стройными, красивыми девушками деревни. О чем говорят их огромные ясные глаза, блестящие, словно голубой водопад? И как грациозно изгибается точеный стан под тяжестью кувшина… Почему девушки улыбаются ему, направляясь цепочкой к ручью за водою, а потом громко смеются, переговариваясь между собой? В эти мгновения кажется, что воздух полон маленьких веселых смешинок и все вокруг жужжит, словно улей. Дикарь не мог выносить смеха и шуток девушек. Он терял дар речи и застывал на месте, словно был не человеком, а деревцем, вдруг выросшим в кругу лесных фей, а потом, когда девушки слишком уж откровенно начинали его рассматривать, обмениваясь вслух замечаниями, ему казалось, что в него со всех сторон летят тысячи стрел. Тогда он срывался с места и убегал, унося в лес свое громко стучащее сердце. А девушки кричали ему вслед: «Дикарь! Настоящий дикарь!»

Был ясный весенний день. Снег уже таял, на величественных горных склонах пробивалась зеленая нежная травка, на чинарах распустились листочки, ветви алычи покрылись белыми цветами, и в воздухе стоял такой аромат, будто тысячи благоухающих бабочек кружились над головой. Дикарь с топором на плече шел нарубить сучьев. Внизу, у самой дороги, располагалась чайная Гангу; сквозь стены ее, сплетенные из обструганных сосновых веток, легко проникал пьянящий запах жареного мяса. Шоферы и их помощники любили эту чайную. Гангу был простой горец. Цены у него в чайной были невысокие, молоко — неснятое, чай — свежий, пакори^[1] — горячие, а, кроме того, с Гангу и поговорить было приятно; в самом его облике была какая-то безыскусственность, и его чистосердечие поражало шоферов. Он был совершенно лишен хитрости городского жителя и поэтому казался им каким-то необыкновенным.