«Обычаи жатвы северной Псковщины»

Особая активность колдовских сил наступала в период колошения и созревания ржи. Тогда и детей не пускали в поле. Накануне Иванова дня в поле колдуны «и вают, и лают, и вякают, как кошки, всяким манерам». «Веки-веков славитца Иванов день для колдунов». В д. Слудка записали: «Змея колдунам целый анбар наносит хлеба-зярна», — на Иванов день. Поверья о змеях говорят, что змеи эти (черные или огненные) имели петушиный гребень, собачью голову, сам хвост переливался, тело коротко, грудь толстая, а несли они по 40 рублей. Белая змея была круглая. Она выползала на пастбище и сосала молоко коров. Высосанное молоко сносилось как деньги и зерно — колдунам. В Плюсском районе к колдунье в окно летала не змея, а Птица Зорица, «вся золотом горит».

Колдуньи действовали вопреки правилам: жали до созревания ржи, накануне Иванова дня, завязывали узлы из колосьев, пережинали рожь поперек полос или через все поле крест-накрест тонкими полосками в три колоска, скакали голышом на клюке с распущенными волосами, при этом три срезанных колоска бросали в заплечный мешок, а три последующих бросали оземь. Но всегда при этом у колдуньи бывал хлеб, а у хозяина «спора не было». Так верили и сказывали в Гдовских селах: Загорье, Чернёво, Андроновой Горе и Залахтовье. В итоге — «Людям убыток, с рожью плохо, намолото мало, прироста нет» и т. д. Если случайно сжать колдовской узел или залом ржи, то заболят или отнимутся руки, умрет жница, а то и ее семья (д. Полна). Для уничтожения колдовства испорченный участок оставляли нетронутым и сжигали после жатвы.

На противопоставлении человека и нечисти основывалась жатвенная обрядность, ведущей функцией которой становилась защита поля, урожая и жницы, функция оберега.

В псковской традиции несжатую полосу или ниву называли «козой». Отсюда снопы назывались «козленятами» (ср. село Козья Гора). Отстающую жницу дразнили: «На козе осталась! Бе-е-е!» Говорили: «Тяни казу-то свою! Подтягай!» Объяснить представление о зооморфном мифологическом персонаже — козе, сегодня сложно. Возможно, древние подразумевали некую плодовитость женщины и козы. Интересно, что на Псковщине «коза» как персонаж ряжения не встречается. В то же время, коза на селе всегда сзади бежит за хозяйкой (отстает) и жалобно блеет. Возможна какая-то ассоциация с отстающей жницей.

Молодуха, впервые выходившая жать в поле со свекровью, одаривала последнюю полотном, преодолевая тем известную отчужденность. Свекровь по такому случаю певала, приплясывая:

Такие сведения получены кроме Гдовщины в Лужском районе, в с. Захонье, за оз. Самро.

В момент первого срезанья (трижды по три колоска) три раза шепотком произносили заговор:

Тот же заговор на яровую жатву вначале звучал:

(Далее по тексту).

Так, произнося — «Ржица матушка», «батюшка Овес», почитали животворящее, родственное человеку начало. В гдовском Усадище кратко заклинали:

Запрещалось жницам заходить на чужую полосу, — сие вредило и называлось — «перерезать спину». «Не хади маёй стороной, спину перережешь, будет спина болеть» (д. Подборовье). Повсеместно садились на первый и на последний сноп, при этом съедалось яйцо или два с хлебом. Иногда снопы складывали крестом, по два или три. Сим приобреталась «споркость» — сила. Потом гулко-гулко кричали три раза:

При этом клали серп под сноп или водили им по земле. В Островцах приговаривали, несколько неприлично:

Очевидна архаичность выражений, обозначающих границы человеческих следов. Нива здесь выступает в роли Бабы (духа растительности).

При жатве известна примета: если в поле будет просев (незасеянный участок), то в семье в этом году будет покойник.

Закончив посев, крестьянин чертил на земле крест; жница, прерывая жатву (на ночь), оставляла на краю поля крест из соломинок. Знак благословения, крест, наносили ножом на горбушку хлеба, прежде чем отрезать первый ломоть (д. Крутое). В Заклинье при начале сева приговаривали: «3аради, Госпади, на всю нишшую братию». Часто первую пястку ржи ставили к иконе.

В деле воспомоществования сельскохозяйственным работам умершим родителям постоянно голосили — в пахоту, боронование, пастьбу, жатву, в лесу, и поле. От Егорьева до Петрова дня, в колошение. Это период кукования кукушки.

Кукушка — воплощение души родителей, которые умерли; с ней в дом приходил мир. Кукушку просили «развести горюшко», ей жаловались, ее просят и даже дают наказы.

(д. Островно, Лужский район).

«Кукушка прилетит, как будто свой человек прилетел посмотреть, как работаешь, да и все».

(д. Тупицыно).

Мифологические представления о «душе-птице» живы и естественны. Отсюда эпитеты: «соколик-братка», «братец-соловеюшка», «сестрицы-голубушки белые лебедушки». Родительский дом при расставании представляется «теплым гнездышком», а мать птицей. На похоронах причитали:

Образы «души-птицы» встречаются повсеместно на Руси. Особенно в Архангельской, Олонецкой, Новгородской, Владимирской и даже в Полтавской губерниях. В Финляндии и сегодня на памятниках изображают одну-две птицы. О смерти говорят — «душа улетела». В Латвии на окно по смерти ставили чашку с водой — «чтобы душа могла омыться». В Подсосновье и других селах на Троицу ставили перед домом ветви берез, по одной на каждого умершего. Считалось, что на них прилетали души.

Березки предпочитали ломать на своем поле. Мифология на кукушечку слишком обширна в наших местах. Наверняка, это тема отдельной статьи. Кроме всего многочисленны обращения к солнцу и прочим стихиям, ветру например. Солнцу голосили на заре и на закате; здесь жаловались, заклинали и повелевали. Обращение к «солнцу пресветлому» и «ветру-ветриле» есть в плаче Ярославны, что в «Слове о полку Игореве». Спать на ниве после захода солнца запрещалось категорически, равно жать. Пожаться надо было заранее «что б родителям гулять», умершим по полю, что б им было весело за детей спорых. Очевидно, что мир живых и мир предков существовали параллельно. По окончании жатвы бывал «пир на земле» и «пир на небе» — все были рады.