«Золушка. Перезагрузка»

— Ирка, зараза, где мой кофе? — услышала громкий голос и попыталась разлепить глаза. С третьей попытки, мне это удалось. Я бросила взгляд на тумбочку, где стояли часы, но их там не оказалось, впрочем как и самой тумбочки. Приподнялась и огляделась — спала я не на своей кровати, а на каком-то топчане. Вместо постельного белья были накиданы тряпки. Комнатушка, в которой проснулась, была больше похожа на кладовку. В ней помещался только топчан, а рядом с ним стоял стул, на котором что-то то висело, в темноте я не могла понять что это. Окна не было, поэтому оставалось только гадать день сейчас или ночь. «Что за хрень, — пронеслась мысль, — я что сплю в кладовке? Что же я вчера натворила, раз меня уложили здесь?» Я не могла припомнить, чтобы раньше за провинности кого-то так наказывали. Чудили мы, иной раз, дай боже, всё-таки детдом накладывает отпечаток, и Надежда Викторовна могла применить к нам строгость, но никогда не прибегала к таким методам, в основном наказание сводилось к труду: помыть посуду в столовой, окна, иногда даже туалеты. Что я должна была натворить, чтоб очутиться здесь, даже в голову не приходило. И тут раздался звук, от которого я аж подпрыгнула на кровати: бом-бом, разносилось невдалеке. Такое ощущение, что это были старинные часы с боем, но в нашем детдоме таких отродясь не было, а что еще могло издавать такие звуки я не знала. Я насчитала восемь ударов и все смолкло, а потом по коридору раздались торопливые шаги и в моей коморке вспыхнул свет. Лампочка болталась под потолком на проводах и была совсем тусклая, глаза быстро привыкли к свету. Я повернула голову, в дверном проеме стояла Надежда Викторовна, но в каком виде: длинная, до пят, хлопчатобумажная ночнушка в цветочек и босиком. На голове ее красовался чепец такой же расцветки как ночнушка, из-под которого выбивались непослушные пряди волос. В целом вид был до того нелепый, что я не выдержала и расхохоталась так, что на моих глазах выступили слезы.

— Что это с вами сегодня? — сквозь смех произнесла я.

— Со мной-то ничего, а вот ты что себе позволяешь, дрянь?

— Да что случилось? Почему вы так разговариваете? Что я такого вчера натворила? — от такого обращения я немного растерялась. Надежда Викторовна, конечно, частенько нас ругала, но никогда в ее глазах не было такой неприкрытой злобы, как сейчас.

— Ты знаешь который час, паршивка такая? Уже восемь утра! Восемь! Серебро не почищено, я так и не дождалась своего утреннего кофе, Маланья с Марусей до сих пор заплетены и не одеты. Нам через три часа нужно быть приеме у Соболевских, а она спит, — говорила тем временем Надежда Викторовна. Голоса она не повышала, но в каждом ее слове и жесте были злоба и неприкрытое превосходство.

— Какое серебро, какие Маланья с Марусей? Вы о чем вообще говорите? Головой вчера нигде не стукались? — дерзко спросила я и попыталась припомнить что вообще вчера происходило. Но, странное дело, выходило так, что я помню своё имя, Надежду Викторовну, хорошо помню детдом, но совсем не помню того, что происходило со мной вчера, да и Марусю с Маланьей я тоже не помню.

— Значит так, раз уж ты проспала три лишних часа, будь добра их отработать ночью, работу я тебе найду, не сомневайся. А теперь вставай и иди скорее приводи нас всех в порядок, сегодня у моих девочек смотрины, младший Соболевский, между прочем наследный принц, будет себе невесту выбирать, — с этими словами она развернулась и вышла из комнаты.

Сказать что я ничего не понимала — это ничего не сказать. С какой такой стати я должна обслуживать каких-то непонятных девиц? Какие приемы? Какие принцы? В моей голове была полная каша. «Что, черт возьми, здесь происходит? — подумала я и тут поняла что — это же розыгрыш! Ну конечно, по другому просто не получается. Наверное я вчера перебрала портвейна, раз сегодня ничего не помню, вот меня и решили проучить» — думала я, оглядываясь в поисках своей одежды. На стуле, рядом с моей импровизированной кроватью, висело коричневое платье и чепец, точно такой же, какой был на голове Надежды Викторовны. Платье было не первой свежести, да ещё и размера на два больше чем нужно, но никаких вещей, кроме него, в комнате больше не было, пришлось надевать его, не тащиться же в одном белье. Чепец я, естественно, проигнорировала, не хватало ещё, чтобы надо мной ржал весь детдом. Обуви поблизости тоже не наблюдалось, и я пошла босиком. Выйдя из комнаты, огляделась. Смотреть здесь было абсолютно не на что, кроме того, что над моей головой была лестница, которая уходила вверх. Место я не узнавала, в нашем детдоме тоже есть второй этаж, но лестница обычная, каменная, а тут деревянная, с резными перилами и винтовая. Ничего не понимая, стала подниматься. Достигнув площадки, поняла, что это скорее всего первый этаж, прямо напротив находилась дубовая дверь, а слева ещё один проем, но вел он точно не на улицу, а в жилое помещение, оттуда слышались голоса. Я решительно направилась в ту сторону, намереваясь выяснить что здесь происходит. Уже подходя ближе, услышала капризный женский голос:

— Маменька, ну где там Ирка, я хочу теплого молока, — тянула пока невидимая мне девица.

— Да, маменька, мы на смотрины опоздаем, — вторила ей вторая, не менее капризным тоном.

— Сейчас, сейчас, мои заиньки, — защебетала Надежда Викторовна, — сейчас я ее позову, паршивку такую.

— Ирка, — рявкнула она, — а ну немедленно сюда!

Я вошла и замерла на пороге. За дубовым столом сидела все в том же виде Надежда Викторовна, а по обе стороны от нее девчонки из нашего детдома, Маша Васнецова и Милана Сорокина. На головах такие же чепцы, только вместо ночнушек на них были надеты майки и панталоны с рюшами. Вид эта троица имела до того нелепый, что я снова расхохоталась так что на глазах выступили слезы и схватило живот, но остановиться никак не могла.

— Чего это она, маменька? — протянула Маша капризным тоном и добавила, — я хочу свое молоко, пусть вскипятит.

— Хватит уже прикалываться, может лучше скажете зачем весь этот спектакль? — устав смеяться спросила я.

— О чем это она, маменька? — захлопала глазами Милана, — пусть лучше оденет меня и заплетет. Да так, чтоб принц Соболевский сегодня выбрал меня.

— А с чего это тебя, — прищурилась Маша, — я старше на целый год, мне уже семнадцать, и первая под венец должна пойти я.

— Вот-вот, старше! Зачем ему старуха? У принца должна быть молодая жена, а не старая дева, — Милана показала Машке язык.

— Ах ты гадина, — прокричала Маша, вскочила и вцепилась Милане в волосы. Вторая в долгу не осталась и проделала тоже самое. С дикими визгами они выдирали друг другу клочки волос, а Надежда Викторовна носилась вокруг них.

— Девочки, перестаньте немедленно, замуж выдадим обеих, вы же обе у меня красавицы, — кудахтала она, но это не помогало, девчонки ее, как будто, не слышали и продолжали отчаянно драться. Я с любопытством наблюдала за разворачивающейся картиной, а Надежда Викторовна, устав наматывать вокруг них круги, набрала в графин воды и выплеснула на отчаянно дерущихся девчонок. От неожиданности драться те резко прекратили и теперь стояли и смотрели друг на друга с ненавистью, пытаясь отдышаться.

— Все, успокоились! — рявкнула Надежда Викторовна. — А ну марш по разным углам!

— Ну маменька, — хором заныли Маша с Миланой и, не сговариваясь, повернулись в нашу сторону, а я сложилась в новом приступе хохота. Волосы обеих были растрепаны, лица красные, потные. Но самое смешное было не это, у Маши под правым глазом, а у Миланы под левым наливались синяки.

— Матерь божья, — ахнула Надежда Викторовна. Девчонки переглянулись и рванули в комнату к зеркалу, а через минуту оттуда донесся дикий рев на два голоса.

— Ирка, бери травки, вари свою чудо мазь и немедленно исправляй это безобразие. Через два часа смотрины, девочки должны выглядеть как новые, — отчеканила Надежда Викторовна. — Серебро почистишь ночью, раз уж сегодня проспала.

— Ну хватит уже. Давайте завязывать с этим спектаклем, — сказала я и взяла со стола булочку.

— А ну положи на место, — рявкнула Надежда Викторовна и шлепнула меня по руке. — Что ты сегодня сделала, чтоб заслужить завтрак? Не теряй время, иди вари свою мазь.

— Да вы с ума тут все сошли что ли? Какая мазь? Я вам что, знахарка какая-нибудь или травница? Не буду я ничего варить. Да и не умею!

— Значит не будешь? — прошипела Надежда Викторовна.

— Не буду, — дерзко ответила я и развернулась чтоб уйти, но в этот момент почувствовала как на моем запястье железной хваткой сжимается рука воспитателя.