«Мелочь»

Парк Годвин

Гонвилль Лемминг, вопреки своему имени, ни из-за кого не кинулся бы со скалы, даже ради своего друга детства, Гибберта Снодграсса. Ради Снодди Лемминг с тротуара бы не сошёл, из страха упустить обронённую монетку. Они оба были маниакальными коллекционерами, хотя их вкусы различались с самого начала. Снодграсс неудачно начал в десять лет со спичечными этикетками и набрал впечатляющую коллекцию, прежде чем его энтузиазм иссяк. В тринадцать он уразумел, что на этом поле перспектив нет — но его участь решилась, когда, тащась по улице вместе с Леммингом по дороге на субботний дневной сеанс „Я гуляла с зомби“[1], Снодграсс схватил с тротуара свежевыброшенную, ещё благоухающую обёртку от жвачки “Wrigley's spearmint“. В то же самое время Лемминг углядел тусклый и потёртый десятицентовик, едва отличимый от бетона, на котором лежал.

За несколько лет каждый из них стал мастером-следопытом в своей специфической области. Снодграсс, наследник людей обеспеченных, мало думал о деньгах, но мог различить обёртку от жвачки за тридцать шагов: новые ли, старые ли, затоптанные, грязные или размокшие от дождя, они прибавлялись к его растущей орде.

— «Нашёл цент — заработал цент», — утверждал Лемминг, более бедный, но не менее остроглазый. Ни одна нечаянно обронённая монетка или банкнота не избегала радарного охвата его неустанных поисков. В его кармане постоянно звенели медь и серебро, хотя он никогда ничего из этого не тратил без тяжёлых принципиальных терзаний. Он развивал хищное зрение, весь город был его полем охоты, где он мог обнаружить цент — тёмный стальной цент 1943 года, заметьте, сам по себе редкий — на новом тротуаре того же самого оттенка за пятнадцать ярдов.

Со временем и зрелостью, Снодграсс и Лемминг прошли от практики до высшей теории. Леммингу никогда не удавалось убедить Снодграсса, что обёртки от жвачки не ценились даже в тайном мире коллекционирования. Пресыщенный, безудержный, Снодграсс искал новые высоты. „Spearmint“, „Juicy Fruit“, „Beeman's“, „PlenTipak“, „Carefree“ и „Cinnaburst“[2] он рассматривал, лишь как прелюдию к окончательному триумфу. Он прослышал о таком же энтузиасте обёрток, живущем за тысячу миль и через год переписки договорился о покупке коллекции, предложив изрядную сумму, поскольку там был один из редких Граалей этой узкой области: обёртка „War Card“ 1938 года, практически недоступная ни в каком состоянии. Предложения Снодграсса прошли путь от смехотворных до фантастических, но владелец непоколебимо отказывался продавать. Когда же Снодграсс наконец заполучил это сокровище и перешёл к планированию кульминации своей карьеры, на замшелых встречах его сотоварищей мрачно зашептались.

Подумайте о произведениях искусства, настолько редких, что они существуют лишь в слухах, как материал для легенды. Подлинный бочонок, в котором когда-то хранили смирну, принесённую в дар младенцу Иисусу восточным царём, горсть могильной земли Влада Цепеша, кусочек Истинного Креста — они стоят в одном ряду. Для Снодграсса такими были поиски обёртки от шариков жвачки „Fleer Flickers“, приблизительно 1940 года, с полоской комиксов, напечатанной на внутренней стороне каждой. Ему, конечно, завидовали… но коллеги сплетничали об его методах и том, насколько далеко Снодграсс был готов зайти, невзирая на цену.

В сорок лет, одержимый, пренебрегая унаследованным бизнесом, пока он не прогорел, Снодграсс был вынужден выставить свои сокровища на продажу только, чтобы прожить. Бесполезно и слишком поздно. Лишь горстка коллекционеров специализировалась на обёртках от жвачки и ни один не мог дать за его легендарные трофеи и части их стоимости. Он умер сломленным человеком, так и не утратив трогательную веру во „Fleer Flickers“, прижимая к груди самую редкую из них, когда скончался.

Лемминг, как человек более суровой закалки, никогда не давал взаймы и цента, чтобы не вернуть два. В благодушном настроении он мог дать официантке девять процентов чаевых, но такое великодушие быстро увяло и сгинуло, когда его любовь к поиску денег в конце концов возвысилась до Абсолюта, при поисках влажной двадцатидолларовой банкноты в мужской уборной YMCA[3], самой омерзительной на этаже. В отличие от покойного Снодграсса, для Лемминга это было не кульминацией, но новым броском в обширные перспективы блистающей гениальности. Он трепетал от своих видений. В любой день на любой улице он мог найти монетку. Помножим это на кварталы, города, всю страну: состояние, ежедневно незаметно выпадающее на тротуары повсюду. Сегодня Америка, завтра весь мир…

Если бы он мог как-то всё это подчищать каждый день. Невозможно, разумеется, но допустим…

Амбиции Гонвилля Лемминга не померкли, но лишь выросли. Бескрайняя нетронутая сеть улиц, городов и штатов, где лежат потерянные монеты, словно звёзды, разбросанные в бетонном космосе, мерцала в воображении, распаляя его ночные сновидения.

Крылья Икара в конце концов превратились из фантазии в факт; Лемминговская мечта должна была превратиться из химеры в свершившийся факт. Как, по слухам, сделал Снодграсс, он перескочил от человеческих возможностей к исполнению любой ценой. У отставной сатанистки, которая отказалась от чёрных искусств ради брака с церковным органистом-пьяницей, Лемминг купил гримуар, гарантированно содержащий нужные ему заклинания, мистический том, переплетённый в побуревшую свиную кожу, с пергаментными листами ин-фолио[4]. Учитывая грабительскую цену, бывшая госпожа теней добавила практический совет.

— Некоторые из этих заклинаний коварны и все опасны. Когда вы будете готовиться к вызыванию, советую достать асбестовую подстилку побольше.

Лемминг практиковался, Лемминг изучал, воспламенённый той бесспорной истиной, что, пока он учится, остроглазые дети, побирушки, презренные бездомные, все и каждый ежедневно пожинают его законный урожай. Его первые призывания были совершенно неудачными, разочаровывающими переходными стадиями. В своём круге он изумлялся, как часто, невзирая на быстро растущее мастерство, он вызывал одно существо, а получал другое, словно мексиканский телефон. Теневые биржевые маклеры, спекулянты недвижимостью, коллекторы, вялые и андрогинные калифорнийские поклонники здорового питания, даже сайентолог-приверженец движения посмертной жизни, призывающий Лемминга присоединяться. Недели и месяцы продолжались мучительные неудачи, озарённые лишь далёким отблеском прибыли.

— Эй, парень. Сегодня тебе повезло. Зови меня Джей Би

Лемминг чувствовал себя, словно человек, долгие часы колотящий в дверь, которая неожиданно открылась, швырнув его собственным его же импульсом.

— Прежде было BBD&O, — оживлённо заметил его гость. — Я сменил название. Не хочу тебя обманывать, но я — тот парень, который придумал оптимизировать Чародейство. Жаль, что ты добирался так долго. Я не отвечаю на вызовы, но Администрация полностью согласна с твоими усилиями. Желаешь изучить варианты или сократим до договора и сделки?

Человек, способный различить стальной цент 1943 года на тёмном бетоне, не мог надолго потерять хладнокровие. Когда Лемминг пришёл в себя, то представил свою стратегию. Каждая обронённая монетка в каждом штате (для начала возьмём сорок восемь; позже он мог бы расшириться), каждый день всю оставшуюся жизнь. Доставка в полночь, в бумажных банковских упаковках, ежедневный отчёт включён. Конечно, оригинально, но они ведь могут справиться с этим, да или нет?

Джей Би — даже он, поместивший на туалетную бумагу анекдоты и эротизировавший на телевидении крем для волос — был впечатлён. Потрясающие зубы вспыхнули улыбкой, которая могла увести Магдалину от Христа.

— Так как? — ожидал Лемминг. — Можно это сделать?

— Вкратце, Г. Л.? Это огромно. Подавляюще. Вдохновляюще. — Пламя взметнулось и пропало вместе с явлением.

Лемминг беспокоился и бормотал битый час, убеждая себя, что безвозвратно проворонил Эльдорадо. Он уже уселся почитать бестселлер, утащенный из местной библиотеки, когда Джей Би неожиданно появился в воздухе перед ним, без огня или музыки. Лемминг почувствовал небольшое раздражение. — Эй, как-то предупреждайте. Вы не всегда появляетесь в пламени?

— Только в первый раз. Сатанисты ждут этого, как ёлки на Рождество. Г. Л., тебе повезло. Я рассказал это администрации — осмотрительно, ведя вашу идею вокруг плахи, чтобы посмотреть, где её остановят… — Джей Би широким жестом изобразил в воздухе успех —…и они дьявольски загорелись этим, даже Князь.

Который, как он сообщил Леммингу с неподдельным уважением, был настолько космически дальновиден, что мог продать русским капитализм. — Он загорелся этим. Вызов брошен, сказал он. Оригинальный, невероятный! Единственное затруднение…

— Какое, какое? — попался Лемминг, уже неспособный и нежелающий отступить. — Я знаю, должен быть договор.

В этом и была загвоздка: почти никаких прецедентов в Юридическом Отделе, чтобы продолжать. Никаких тебе преступлений, просто «стол находок» и «что нашёл, то моё». — Администрация первоклассную чистую сделку, парень. Твоя подача. — Хорькоподобные черты Джей Би пылали сверхъестественным восторгом серафимов. — Никаких проблем. Мы всегда сокращаем договор до сделки; вот почему мы держимся в бизнесе. А вот лучшая часть. Это бесплатно.

Волшебное слово вызвало настоящую музыку из расстроенных струн Лемминговской души. — Бесплатно…

Джей Би пожал плечами; узкие отвороты поднялись и упали. — Ну, почти бесплатно. Малыш, это детали. Мы тут говорим о прогулке по Луне. Прогулка по Марсу — вот гигантский шаг для человечества.

— Нет-нет. Подождите. — Лемминг с трудом притормозил, когда преобразованное звучание его души сменилось обычным. — Что значит «почти»?