«С икоркой»

Мирон Высота

С икоркой

В баре было темно и пахло кислым. Чем-то вроде грязной, давно немытой посуды. Или непросушенной после дождя одеждой. Дешевым пивом, которое пролили вчера на пол. Липкими столами пахло.

За барной стойкой никого не было видно и Крест присел за один из таких столиков, брезгливо спрятав при этом руки в карманы, чтобы ничего ненароком не коснуться и принюхался снова. Зассанными углами общественного туалета пахло – вот как. Но это ничего. Уж к чему-чему, а к запаху привыкаешь быстро. К любому запаху. В этом Крест не раз убеждался на собственной шкуре. Вернее, на собственном носу. Сложнее привыкнуть к постоянной режущей боли. Особенно если это боль не твоя.

К нему подошла невзрачная девка-официантка и спросила, что он выбрал. Крест на автомате начал рассматривать замызганный пластиковый лист меню. Лагман – 300 рублей. Солянка – 250. Салаты. Он опомнился и сказал бесцветной девке:

– Мне нужен Человечек.

Девка, не сказав ни слова, развернулась и исчезла за белой дверью с надписью «ВХОД». Оттуда сразу появился парень, видимо бармен, который пыхнул струю сладкого дыма в потолок, пошерудил руками под барной стойкой и заиграла бессмысленная ритмичная музыка. Крест опять абсолютно автоматически попытался разобрать слова – пели точно по-русски, но так ничего и не понял. Да и зачем? Это у меня от страха и перенапряжения, подумал Крест.

Бармен пустил еще одну струю и до Креста докатилась удушающая сладковатая волна. Он даже помахал рукой перед лицом разгоняя дым. Это не помогло. Дым заклубился со всех сторон.

Вдруг в дыму возникло белое лицо с острым подбородком. Глаза-щелочки, как будто и нет их вовсе.

– Ты чей? – спросило лицо.

– Мне нужен Человечек, – повторил Крест.

– Он спит, – сообщило лицо.

– У Человечка поклевка, он уже неделю не спит, – сказал Крест слова, которым его научили.

Дым развеялся сам собой и Крест разглядел обладателя белого лица. Тощий шкет-подросток в коротких штанах в облипку, черном худи, капюшон на башке, россыпь мелких татуировок на лице. То ли парень, то ли девка.

Подросток не шевелился. Крест попытался разглядеть в глазах-щелочках хоть какое-то движение или может быть блеск. Он даже поднялся со скамьи, оказавшись на две головы выше этого парня, или девки. Наклонившись, приблизился почти вплотную. Подросток не шевелился и смотрел куда-то в сторону, потом вдруг дернул головой, так что это при желании можно было принять за приглашающий жест и медленно, как-то слишком медленно, развернулся и пошел в соседнюю комнату, за черную штору, которую Крест даже сначала не заметил.

Крест двинул следом. За черную штору.

Они прошли через пурпурно-розовое марево света, мимо зеркального, как будто влажного, подиума-сцены с одиноко блестящим шестом. Сцена была пуста, комната тоже, но Крест мог побожиться, что здесь кто-то точно присутствовал и не просто присутствовал, а сидел, пил, закусывал, вел разговоры. Даже пустая сцена, возможно, была не так пуста. Такое у Креста было ощущение. А своим ощущениям Крест привык доверять больше, чем глазам и ушам. Потому и жив пока.

Подросток нырнул в еще одни складки черных штор. Крест за ним. Дальше уже шли в темноте. Крест ориентировался на шаги впередиидущего. Изредка черноту обжигала внезапно открывшаяся дверь и через дыру света наружу вырывался пьяный бабский смех. А может истерический плач. Крест не прислушивался. Свет выдергивал из темноты драный линолеум и скрюченные фигуры вдоль стен.

Наконец они вырулили в какую-то облезлую комнату. Под потолком висела тусклая лампочка на шнуре. Стены изъедены плесенью. На кровати в углу вяжет старуха. Зыркнула на Креста через очки расползшимися в пол-лица глазами. Чисто водолаз. На подбородке седой пушок.

Тот, к кому пришел Крест, сидел на низеньком табурете посреди комнаты широко расставив ноги. В замызганной майке и трусах. Мослатые колени выпирают выше лысоватого затылка. Из-под майки торчат костлявые ключицы. Кожа на щеках в свежих струпьях и царапинах. Глаза плохие, отметил Крест. Красные, гноящиеся, злые.

– Тебе, – сказал Подросток, прошел вглубь комнаты и лег, свернувшись калачиком рядом со старухой. Кровать слабо звякнула пружинами.

Сидящий протянул мокрую, в налипшей зеркальной чешуе, руку, подслеповато щурясь на вошедшего. Кисти рук у него были широкие. На плавники похожи. Протянутую руку Крест, не колеблясь пожал. Человек оценил – рот растянулся в широкой улыбке. Царапины у него на роже треснули и засочились свежей сукровицей. Да и не человек это был вовсе, а Человечек. Ловкое погоняло, страшное, подумал Крест.

Человечек подвинул ногой в стоптанном тапке к Кресту жестяной серый жбан, накрытый клетчатой клеенкой. Тяжелый, из-под клеенки глухо плеснуло на пол. Крест присел, аккуратно ухватился за самый край и скинул клеенку. В нос ударил резкий запах требухи. В памяти всплыл каторжанин на пересылке, которому в драке вспороли живот. Каторжанин тогда пожелтел лицом и деловито пытался запихнуть назад вываливающиеся внутренности.

– Сколько? – спросил Человечек.

Крест показал палец.

– Бери больше. Через пару дней чернеть начнут.

Крест покачал головой.

– Дурак, – сказал Человечек беззлобно. Он опустил руку в таз и зачерпнул снизу. Кровавая слизь сладко чавкнула. Запах усилился. Горло сжало набежавшим спазмом, который Крест с усилием подавил. Маленькие студенистые тельца. Налипшая чешуя по бортам. Ручки-щупальца, как змейки. Головки крохотные, как у куколок. Такие маленькие куколки в пол-ладони Крест покупает Маняше в магазине.

Человечек поводил рукой в тазу, перемешивая тельца, потом тщательно оттер руку о майку. И тут же снова запустил ее в таз.

– Этого возьми чтоль, – таз всхлипнул. – Или этого. Тебе для кого?

Креста все-таки замутило. Запах сделался невыносим. Кукольные ротики растягивались в беззвучном крике, затянутые красноватой прозрачной слизью.

– Или вот… Ах ты ж…! – выругался Человечек. – С икоркой. Вот ведь тварюшечка, пропустил как-то.

Человечек достал одну куколку – с нее сразу тяжело закапало на пол – и кинул в миску на столе.

– Мать, мать, – позвал Человечек. – Это тебе. С икоркой. Ну ты чего, горемыка, решил? Берешь?

Звякнула кровать. Старуха подошла и взяла в руки тарелку с уродцем. Потом пошуршала тапками обратно. Опять звякнула кровать. Старуха уселась на прежнее место, держа тарелку перед собой. По серебристому подбородку тянулась тоненькая дорожка слюны.

– Мне как раз с икоркой нужно, – сказал Крест. Он боялся, что старуха сейчас вцепится в склизкого кукленочка.

– То всем надо, – Человечек осклабился. Рот у него опять треснул и раскрылся от уха до уха. – А достанется мамаше моей. Мамаша – это святое. Старушечка моя. Ты кем платить-то будешь?

Крест вытащил пистолет и вжал дуло в лоб сидящего напротив. Человечек не испугался. Он чмокнул губами и с тихим хрустом почесал струпья на щеке. Тогда Крест выстрелил.

Звук выстрела глухо отскочил от стен и застрял где-то в углу, во вздутом линолеуме. Человечек повалился на пол и засучил одной ногой. Таз загремел, из него ритмично на пол стала плескать студенистая розовая жижа. Крест переступил через лежащего и подошел к старухе. Та смотрела на него своими очками-локаторами. Подросток как лежал, отвернувшись к стенке, так и остался лежать.

Крест потянул к себе тарелку. Старуха не отдала. В ее внешности проявилось что-то птичье. Голова выдвинулась вперед, тощие пальцы, вцепившиеся в тарелку, побелели. Она вдруг заклекотала, коротко и быстро вдыхая через нос. Подбородок обиженно задрожал.

Кресту надоело это перетягивание тарелки, поэтому он отпустил ее край и взял скользкое и теплое тельце. Уродец уютно нырнул в ладонь. Освободившаяся тарелка перевернулась на старуху, заляпав той очки розовой слизью. Старуха брезгливо тряхнула рукой. Тарелка гулко покатилась в угол разбрызгивая остатки содержимого, Крест отвлекся, а старуха неожиданно ловко воткнула ему вязальную спицу в лицо. Спица пробила щеку и отскочив от зубов, ударила в десну. Во рту сразу стало сладко. Крест приложил старуху пистолетом по голове и сплюнул тугую струю в сторону.

Уродец в ладони заворочался и перевернулся. Щупальца и ручки беспокойно забились. Пузико надулось и через его прозрачную кожицу стали видны черные ядрышки. Аккуратные, как дробины в гильзе. Пятерка, на глаз определил Крест. Уродец раззявил пасть. Растянувшаяся слизь лопнула, и уродец заверещал. Очень тихо, но так пронзительно, что в ушах зазвенело.

Крест сунул маленькое тельце за пазуху, под футболку. Уродец прикусил острыми зубками, облепил мокрыми щупальцами и затих. Старуха все также пучила на Креста огромные глаза сквозь очки. По ее лицу текла кровь. Старуха высунула язык и слизнула каплю набежавшую на губу. Крест сунул пистолет в карман куртки и придерживая рукой вздувшуюся на животе футболку, двинул на выход. Подросток с белым лицом так и не проснулся, только жалобно всхлипнул во сне на прощание…

Темнота обсасывала Креста со всех сторон. Он вел рукой по стене и нащупав очередную дверь, искал ручку. Все было бесполезно. Двери не поддавались.

Один раз кто-то схватил его за штанину.

– Отдай. Ну, отдай, – прогундосил голос.

Крест ударил в его сторону ногой. Чавкнуло и от штанины отлипли.

Надо было торопиться.