«Алхимик»

На вершине горы, набухшие склоны которой у основания топорщатся косматым лесом, привольно раскинувшим узловатые деревья, венцом на ложе трав возлежит замок моих предков. Из века в век ощерившиеся зубцы стен держат в узде суровую, изрытую морщинами местность, приняв под свое покровительство надменный замок, соперничающий по древности, судя по величественному силуэту, с замшелыми стенами. Древние башни, прокаленные вихрем поколений, в многочисленных язвах, оставленных медленно, но наверняка действующим ядом - временем, в эпоху феодализма славились по всей Франции, наводя ужас на одних и восхищая других. Бойницы и укрытия видели баронов, графов и даже королей, готовых биться до последнего, и никогда эхо от шагов завоевателей не раздавалось в просторных залах замка.

Однако с той героической поры все переменилось. Бедность, немногим отличавшаяся от крайней нужды, и гордыня, не позволившая наследникам осквернить свое славное имя торговыми аферами, обрекли на гибель некогда девственное великолепие владений; так что все здесь - осевшие стены, запущенная буйная растительность парка, пересохший ров, наполненный пылью, щербатые внутренние дворики, накренившиеся башенки, покосившиеся полы, траченная обшивка, поблекшие гобелены - слагало грустную повесть об оскудевшей роскоши. С годами одна из главных башен развалилась, потом наступила очередь других. Четырехглавая когда-то крепость стала одноглавой, а место могущественного лорда занял его обнищавший потомок.

Здесь, в одной из просторных и мрачных комнат замка, я, Антуан, последний из обреченного графского рода С., впервые увидел свет девяносто лет назад. Эти стены, как и склоны горы, меченные темными мрачными чащами, лощинами и гротами, были свидетелями первых лет моей безрадостной жизни. Я не знал своих родителей. Мой отец погиб в возрасте тридцати двух лет. Это случилось за месяц до моего рождения; его убил камень, сорвавшийся с полуразрушенного парапета. Моя мать умерла в родах, и я оказался на попечении слуги, человека в высшей степени достойного и наделенного к тому же недюжинным умом. Если мне не изменяет память, его звали Пьер. Я был единственным ребенком. Одиночество, принявшее меня сразу после рождения, только укреплялось благодаря стараниям моего воспитателя, который всячески препятствовал какому бы то ни было общению с крестьянскими детьми, чьи семьи обосновались повсюду на раскинувшейся у подножия горы равнине. В те времена Пьер объяснял свой запрет тем, что отпрыску благородного рода негоже водить дружбу с плебеями. Теперь я знаю, что истинная причина пряталась в другом: он хотел уберечь мои уши от россказней о роке, который из поколения в поколение преследовал мой род. Эти истории, щедро расцвеченные, заполняли досуг арендаторов, собиравшихся по вечерам перед жарко растопленным очагом.

Одинокий, предоставленный самому себе, я проводил годы своего детства, час за часом, изучая старинные фолианты, коими изобиловала сумрачная библиотека замка, бесцельно слоняясь или одержимо вспугивая вековую пыль в фантастическом лесу, прикрывающим наготу горы у подножия. Вероятно, это времяпрепровождение и стало причиной того, что тень меланхолии довольно рано осенила мой ум. Занятия и исследования, навевавшие воспоминания о мрачном таинстве дикой природы, всегда имели для меня особую притягательность.

Ученость не была моей стезей: даже те крупицы знания, которые мне удавалось выловить, удручали меня. Очевидная неохота моего престарелого воспитателя углубляться в историю моих предков по отцовской линии обостряла тот ужас, который пронизывал каждое упоминание о доме и невольно передался мне. На излете детства я сумел слепить воедино бессвязные обрывки разговоров, слетавшие с непослушного языка заговаривающегося старика и имевшие отношение к неким обстоятельствам, с годами превратившимся для меня из странных в муторно мучительные. Рано проснувшиеся во мне дурные предчувствия были пробуждены обстоятельствами, которые сопутствовали смерти моих предков - графов из рода С. Сначала я объяснял их безвременную кончину естественными причинами, полагая, что происхожу из семьи, в которой мужчины долго не живут, однако с возрастом стал задумываться о бессвязных старческих речах, в которых речь часто шла о проклятии, из века в век отмерявшем носителям графского титула срок жизни длиною лишь в тридцать два года. Когда мне минул двадцать один год, престарелый Пьер вручил мне рукописную книгу, переходившую, по его словам, на протяжении многих поколений от отца к сыну с тем, чтобы каждый новый владелец продолжил летопись рода. Книга содержала поразительные записи, и их внимательное изучение ничуть не рассеяло мои мрачные предчувствия. В то время вера во все мистическое пустила глубокие корни в моей душе, и я не был в состоянии изгнать ее и отнестись к невероятному повествованию, которое я впитывал строка за строкой, как к презренной выдумке.

Рукопись перенесла меня в прошлое, в тринадцатый век, когда замок, где я родился и вырос, был грозной и неприступной крепостью. Именно в те времена появился в наших владениях некий человек - весьма примечательный, хотя и низкого положения, в котором ему уступали лишь крестьяне. Его звали Мишель, впрочем, он был более известен как Мове - что значит Злой, поскольку о нем шла страшная слава. Он изнурял себя в поисках философского камня и эликсира молодости и слыл апостолом черной магии и алхимии. У Мишеля Злого был сын по имени Карл, юноша, столь же сведущий в оккультных науках, сколь и отец, которого все звали Ле Сор-сье, или Колдун. Честные люди сторонились этой пары, подозревая, что отец и сын совершают нечестивые обряды. Говорили, что Мишель заживо сжег свою жену, принеся ее в жертву дьяволу, что именно он и его сын виновны в участившихся исчезновениях крестьянских детей. Тьму, которая окутывала этих людей, прорезал лишь один искупительный луч: ужасный старик исступленно любил своего отпрыска, и тот отвечал ему чувством, намного превосходившим обычную сыновнюю преданность.

В ту ночь в замке на горе царила тревога. Исчез юный Год-фрей, сын Генриха, графа С. Несколько человек во главе с обезумевшим отцом, прочесывая местность в поисках юного графа, ворвались в хижину, где жили колдуны, и застали там старого Мишеля Злого, хлопотавшего вокруг гигантского чана, в котором кипело какое-то варево. Не владея собой от бешенства и отчаяния, граф бросился на старика, и несчастная жертва испустила дух в его смертоносных объятиях. Тем временем слуги обнаружили молодого Годфрея в дальних пустовавших покоях замка, но радостная весть пришла слишком поздно, чтобы остановить бессмысленную расправу. Когда граф со своими людьми покинул скромное жилище алхимика и двинулся в обратный путь, за деревьями маячил силуэт Карла Колдуна. Гомон возбужденных слуг донес до него весть о случившемся, и на первый взгляд могло показаться, что он бесстрастно отнесся к судьбе, постигшей его отца. Медленно надвигаясь на графа, Карл монотонным и оттого особенно ужасным голосом произнес проклятие, с того момента неотступно следовавшее по пятам за представителями рода графа С.

Да не достигнет ни один отпрыск рода убийцы

Возраста, превосходящего твой, -

проговорил он и, отпрыгнув в сторону темного леса, быстрым движением выхватил из складок своего платья склянку с бесцветной жидкостью. Плеснув этой жидкостью в лицо убийцы, Карл скрылся за чернильными кулисами ночи. Граф скончался на месте и был похоронен на следующий день. С того дня, когда он появился на свет, и до его смерти прошло немногим больше тридцати двух лет. Тщетно крестьяне, разбившись на группы, прочесывали лес и земли, прилегающие к горе: колдун, умертвивший графа, исчез бесследно.

Время и табу, наложенное на упоминание о страшной ночи, стерли проклятие из памяти семьи графа. Когда Годфрей, невольный виновник трагедии и наследник графского титула, пал от стрелы во время охоты в возрасте тридцати двух лет, никто не связал его гибель с роком, перешедшим к нему от отца. Но когда много лет спустя Роберт, молодой граф, обладавший завидным здоровьем, был найден бездыханным в окрестностях замка, крестьяне стали потихоньку поговаривать, что смерть нашла их господина вскоре после того, как он встретил свою тридцать вторую весну. Людовик, сын Роберта, достигнув рокового возраста, утонул в крепостном рву; скорбный список пополнялся поколение за поколением - Генрихи, Роберты, Антуаны, Арманы, жизнерадостные, ни разу не согрешившие, расставались с жизнью, едва им исполнялось столько лет, сколько было их далекому предку, когда он совершил убийство.

Окончив чтение, я понял, что ждет меня в не столь отдаленном будущем - самое большее через одиннадцать лет, а может быть, и раньше. Жизнь, не имевшая прежде в моих глазах большой ценности, с каждым днем становилась мне все милей, и загадочный мир черной магии все глубже и глубже затягивал меня. Я жил отшельником и не испытывал влечения к науке как таковой; отринув современность ради Средних веков, я, подобно старцу Мишелю и юноше Карлу, трудился, стараясь овладеть таинствами демонологии и алхимии. Моя искушенность возрастала, но я все же был далек от того, чтобы постичь странное проклятие, обрушившееся на мой род. Порой я утрачивал свой мистицизм и, бросаясь в другую крайность, пытался объяснить смерть моих предков более приземленной причиной - банальной расправой, начатой Карлом Колдуном и продолженной его потомками. Убедившись после долгих разысканий, что род алхимика не имел продолжения, я вернулся к своим штудиям, стремясь найти заклинание, которое способно было бы освободить мою семью от непосильного бремени проклятия. В одном решении я был непоколебим: остаться холостым. Я полагал, что с моей смертью подрубленное родовое древо погребет под собой проклятие.