«Теплый»

Имя.  Возможно, я был единственным из моего племени, у кого все еще было имя.  Я не мог произнести его, сначала.  Я не мог произнести что-либо, потому что мой рот больше не формировал старую речь, которую я когда-то произносил - прежде, до того, как изменился, был преобразован, хоть и не полностью, хоть и минимально.  

А эта новая речь

-

 тарабарщина и вопли прямо в землю, так

ие

, что сами камни и огни под н

ими

, все дрожат от нашей ярости, наших проклятий и наших шуток.

В ней

я тоже был не очень

-то

 хорош.

 Но я мог подумать, как меня зовут.  Я знал это.  Я

вспомнил имя, несмотря на то, что оно застряло у меня в горле

, как то, что я не мог ни проглотить, ни вырвать.  Если другие вообще называли меня чем-то, кроме простых оскорблений, это было «Маленьким», потому что я не вырос таким мощным, как они, потому что я остался одним из незрелых или ущербных

немногих, которые все еще оглядывались на мир, из которого мы все пришли.  Я по-прежнему был одним из тех, кто занимался спортом, например, бросая взгляд на древние, покрытые железом склепы в пасмурные дни, и если случайно мой болезненный зеленоватый взгляд встретился с широко раскрытыми голубыми, или карими , или зеленоватыми, глазами одного из них  и я был вознагражден неописуемым воплем, то есть радостью, пароксизмом веселья, за которым последовала жажда слов, когда я взвыл и с горечью стучал головой о стены и дверь гробницы, разбивая гробы в своей ярости, как я  хотел вспомнить что-то, что, как и мое имя, я не мог сформулировать.  

 Иногда я просто стоял там и протягивал руку через решетку, пытаясь ухватить луну.

Будучи таким, каким я был, довольно жалким представителем моего вида, я продолжал прятаться под великим городом, скрываясь в подвалах, и даже - в экстазе от экстаза - выходя на открытый воздух в определенные безлунные ночи, чтобы танцевать среди покосившихся надгробий.

 Так я встретил Теплого.  Там, в темноте, я почувствовал свежий воздух, когда тяжелая деревянная крышка шахты была снята.  Я поднялся к дальнему отверстию.  Я услышал звук, который, возможно, был призывом, своего рода пением, может быть, даже заклинанием, и я следовал за ним, пока не оказался в древнем и разрушенном погребе, все еще глубоко под землей, но для меня место почти невыносимого света.

 Фонарь висел на стропиле.  Там, в той комнате, он ждал меня.

 Теплый, так мы называем их.  Теплая кровь все еще циркулирует в свежем мясе.  Слишком свежо для вкуса, правда, но если бы он показал малейший след страха, я бы учуял это и впал бы в бешенство, и моих собственных недоразвитых когтей, хоть в остальном и не впечатляющих, было бы достаточно, чтобы разорвать его на куски.

 Но он не боялся.  Я испытал удивление, изумление, даже своего рода темную радость - в воздухе, возможно, от его запаха и его дыхания - но, нет, он не боялся.

 Он произнес несколько слов мягко, на своем языке, как будто, нелепо, он пытался успокоить меня.  Я мог почти разобрать их, почти вспомнить, что означали эти слова, потому что это были слова, которые я когда-то знал.

Он отодвинул меня от отверстия, из которого я вышел.  Я проковылял по каменному полу, почти вертикально, насмешливая карикатура на того, кем я был когда-то; поскольку до меня дошло, благодаря медленным поворотам моей мысли, что я тоже был тёплым, прежде чем зараза в моей собственной крови начала проявляться.

 Я мог бы наброситься на него.  Я мог бы скорбеть.  Но я понял, что он принес то, что едят такие, как я, и безумие охватило меня, и я забыл все остальное.

 Стоило  отвлечься, как меня ослепила яркая вспышка света.

  Я вскрикнул и отскочил назад, отпуская кусочек.  Я ударил по стене подвала.  Пыль и осколки камня обрушились на меня.  Я повернулся к нему, рыча, покачал головой, выпустил когти, оскалил черные клыки, как бы они ни были ничтожны, но он не боялся.  В нем не было страха.

 То, что он держал в руке.  Я знал это слово.  Я вспомнил это из моего прежнего существования.  Я произнес слово.

 «Камера».

 Он застыл

и чуть не уронил объект, который я назвал.  Я подошел к нему.  Он отступил назад, но не боялся.

  Я чувствовал, как бьется его сердце, как идут его мысли, как он сказал, на языке теплых: «Боже мой!  Так это правда!  Это невероятно!  Больше, чем я надеялся, больше, чем я мечтал! »

 Не боится.

 Он болтал взволнованно, больше для себя, чем для меня.  «Мы будем друзьями.  Да.  Ты расскажешь

мне все свои секреты, а я рас

скажу

тебе свои.  Честный обмен, нет?  Да!  Да!"

 Я тоже знал это слово, “

друзья

”, и мне было больно.  Но я ничего не сказал.Он зажег лампу.

 Я с восхищением наблюдал,

как он расставлял определенные предметы

.  Он зажег другую лампу.  Я съежился, но он успокаивающе повторял это слово - «друг» снова и снова.  Через некоторое время я сел и снова обратил

 внимание на него.

 Он установил мольберт и достал карандаши и кисти.  Намного позже, когда он научил меня

по

ниманию, когда я многое узнал о его жизни...

 когда я многое узнал о его жизни и его мире и о том, как другие Теплые отвернулись с воплями и отвращением от этих вечерних набросков, я

понял, что он злорадно выставил

.  Он начал рисовать той ночью, Кормление Упыря.  Это знаменитая картина.

 * * *

 Но я забегаю вперед.  Как мог я, ночное чудовище, тварь, извивающаяся с червями в земле, пожиратель мертвых, иметь друга?

 И все же у меня было имя.

 Он звал меня к себе, ночь за ночью, не боясь.  Он поднял тяжелую крышку с проема и вызвал меня чем-то вроде свистка, кашля, почти как если бы он знал речь моего рода.  

Он вытянул меня из сновидений под миром в этот подвал

, и наш честный обмен

 продолжался

.

Здесь

меня всегда ждал подарок

, но мне было все равно, чем заниматься, пока он рисует, рисует или рисует.  Несколько раз без предупреждения он использовал адскую камеру, чтобы, я думаю, поймать мое выражение удивления или угрозы, которые он особенно ценил.

 Когда картина «Кормление упыря» была закончена, он показал ее мне и заговорил со смехом.

 - Как ты считаешь, получилось?  Это ты.

 Я понюхал холст.  Я понюхал его.  Там не было никакого страха.

 Я ничего не сказал тогда, но он потребовал от меня речи.  Он потребовал слова.  В обмен он дал мне слова.  Он говорил со мной все больше и больше,

 как будто я понял его

 слова

, и со временем я начал понимать их

, поскольку он вызывал во мне воспоминания.

 Со временем я смог рассказать ему кое-что о моем мире.  

Я чувствовал его волнение, но не страх.  

Я рассказал ему,  что весь город изрыт тоннелями