«Вечерняя примула»

— Действительно, Чарльз, он принадлежит миру Восьмой Авеню. Именно туда я и собираюсь отправиться. Чарльз, вы и в самом деле мой друг?

— Я ваш брат, но сердце мое разбито.

— Послушайте: я останусь стоять здесь еще раз; так, чтобы он опять меня заметил.

— А потом?

— Может, он снова мне что-нибудь скажет.

— Дорогая моя Элла, вы себя мучаете. Вам станет еще хуже.

— Нет, Чарльз, потому что теперь я ему отвечу. И он возьмет меня с собой.

— Элла, я не вынесу этого.

— Т-с-с, кто-то идет. Я увижу птиц… настоящих птиц, Чарльз, и цветы, которые растут на земле. Это они. Вам нужно уходить.

13 мая. — В течение этих трех дней я выносил пытку. Сегодня вечером я сломался. Ко мне пришел Роскоу. Он смотрел на меня некоторое время. Он положил мне руку на плечо. Он сказал:

— У вас неважный вид, старина; почему бы вам не сходить к Уэйнемэкеру покататься на лыжах?

Его заботливость обязывала меня ответить искренне.

— Это гораздо серьезнее, Роскоу. Я погибаю. Я не могу есть, я не могу спать. Я не могу писать, дружище, я даже не могу писать.

— Что происходит? Вы соскучились по дневному свету?

— Роскоу… это любовь.

— Надеюсь, Чарльз, не к продавщице или покупательнице? Это абсолютно запрещено.

— Нет, Роскоу, не то. Но так же безнадежно.

— Дорогой друг, я не могу вас видеть в таком состоянии. Я хочу помочь вам. Позвольте мне разделить ваши печали.

И тогда я рассказал ему всю эту историю. Она разразилась, как гром. Я доверился ему. Думаю, я не имел намерения предать Эллу, сорвать ее побег, задержать здесь до тех пор, пока ее сердце не обратится ко мне. А если это и было моим намерением, то, клянусь, бессознательным.

Как бы там ни было, но я рассказал ему все. Все! Он выглядел сочувствующим, но я заметил в его сочувствии легкую сдержанность.

— Вы сохраните тайну исповеди, Роскоу? Это останется между нами?

— Я буду нем как могила, старина.