«Милая мамочка»

Милая мамочка (fb2) - Милая мамочка 216K скачать: (fb2) - (epub) - (mobi) - Сергей Борисович Смирнов

Сергей Смирнов

МИЛАЯ МАМОЧКА

Я ждала их — и они появились. Я ждала их каждую ночь, с тех самых пор, как они потребовали от меня первой Жертвы. Нет, «потребовали» — не то слово, ведь они говорить не умеют, — просто я почувствовала, чего они хотят.

Вот и вы, здравствуйте, шепчу я про себя, — вижу, что вы стали ещё длиннее и красивее, и страшнее. Прибавилось блеска и гибкости, и желания, наверное, тоже.

Они слышат меня, я знаю. Они появляются из чёрного квадрата форточки, словно сквозняк и здесь, в комнате, становятся тем, что они есть на самом деле: длинными гибкими лиловато-серыми щупальцами. Сильными. Ненасытными.

Я чувствую их немой голодный крик, их жажда передаётся и мне, и я тоже начинаю чувствовать спазмы в желудке. Они тянутся ко мне, плетя магические, завораживающие кольца. Сейчас я впаду в транс и отдам им себя, всю себя, своё красивое тело, свой мозг, свою душу. Они медленно, красиво изгибаются перед моими глазами, постепенно приближаясь — бесконечные прекрасные змеи, бесконечные, как тоска.

Нет, только не я. Пусть кто-нибудь другой станет вашей добычей. Разве вы посмеете напасть на меня — единственную, кто вас понимает, кто ждёт вас по ночам, оставляя для вас форточку открытой. Если не станет меня — не станет и вас. Не будете же вы являться моей полубезумной мамочке, которой что явь, что бред — всё едино. Да она и живёт-то давно уже в бреду, неподвижная, как бревно. Прожорливое бревно. Всего-то и толку с неё, что жрёт и гадит, вот уже в течение трёх лет — жрёт и гадит. Я выношу в горшке её кал и мочу, меня тошнит, но дважды в день я делаю это — двумя руками — переполненный горшок — осторожно, чтобы не разлить (вот уж драгоценность!) — а потом долго-долго мою руки, но перед этим надо вымыть горшок, сполоснуть его хлоркой, и всё это — под непрерывное ворчание, под её вопли и жалобные стоны, которые давно уже вызывают у меня не жалость, а раздражение, смешанное с безысходностью. Иногда мне кажется, что она бессмертна. Пройдёт ещё пять, десять, двадцать лет, я состарюсь, но всё так же, дважды в день, буду выносить ненавистный горшок, всё так же готовить еду и с отвращением наблюдать, как она набрасывается на неё, чавкает, глотает не жуя, а масло течёт по её подбородку, заросшему пучками сивых волос.

Разве она человек? Разве это может «звучать гордо»? Да она просто животное. Нет, хуже — амёба. Вот именно, амёба, огромная амёба, которая ест, а после еды, вволю накричавшись и настонавшись, впадает в спячку, для того, чтобы переварить то огромное количество еды, которое я приношу ей пять раз в день — а в выходные дни и чаще — на подносе. Ставлю поднос ей на грудь — и она начинает действовать, ненасытная амёба. Съедает столько, сколько принесёшь. Я даже как-то попробовала эксперимента ради — налила борща в чашку размером с тазик. И что? Слопала. Только пожаловалась, глядя на меня с подозрением: «Чтой-то сегодня много. И зачем так много давать?»

Покормив её, я ухожу на работу, включив для неё телевизор. Она спит под него. Только не любит передач для молодёжи — слишком шумные, будят.

Но перед уходом я должна выслушать её долгое нудное ворчание о том, что я никудышная дочь, что некоторых детей надо бы расстреливать, и было бы очень хорошо, если бы я задохнулась при рождении. Она орёт, что лежит целый день одна, пока я верчу хвостом перед мужиками, что я морю её голодом и жду её смерти. «Да! Да! — кричу я про себя, — Я жду твоей смерти, старая нудная тварь!». Нет, она орёт это не мне — она орёт в трубку телефона, когда звонит своим «приятельницам» — таким же глухим, тупым, бессмертным амёбам, способным лишь гадить и жрать, жрать и гадить. — сколько раз, — орёт она, когда я, уже одетая, стою в прихожей, — просила купить её мне варёной колбасы! Знает, что я люблю варёную — так специально же не покупает!

Она орёт в трубку, потому, что приятельница, должно быть, тоже глухая тупая и жирная, а я стою в полутьме, меня душат злые слёзы и беспощадность просыпается в душе, беспощадность дикого зверя.

— Послала бы соседку за колбасой, — орёт она, — так ведь денег-то нет! Всю же пенсию ей отдаю! Канешна, зря! Ещё бы не зря! Так вить всё время думаешь — дочка вить! Родная вить! Ну канешна! Вырастила на свою голову!..

«Боже, — шепчу я сквозь слёзы, — сохрани меня, не дай мне совершить непоправимое!»

Я изо всех сил хлопаю дверью. И иду на работу, губы и руки у меня трясутся, но это пройдёт, это скоро пройдёт. В подъезде я глотаю таблетки — любые успокоительные, которые удаётся достать по её, мамочкиным, бесплатным рецептам, — и постепенно отдаляюсь от этого мира, уплываю, оставляя мою боль на берегу.

Работа у меня спокойная — один на один с умной машиной. Никто не влезет с дурацким вопросом: «Ну, как там мама?». Мама, к счастью, там. А я, к счастью, здесь. Вот и весь мой ответ.

Соседи меня не любят — считают, что я как киношный белогвардеец морю мать голодом. Подруг у меня давно не осталось. Жениха нет. Был жених, был. Но я сделала большую глупость — может быть, самую большую глупость в жизни — привела его домой познакомиться с моей бедненькой больной мамочкой. Познакомила…

Мне уже двадцать девять. Морщинки вокруг глаз, складки на горле, дурной волос лезет — в мамочку, наверное. Состарюсь. Стану амёбой. Буду жрать, отрыгивать и пукать во сне.

Вон она храпит за стеной. Хотя наутро обязательно скажет, что «бессонница замучила-всю ночь не спала-хоть глаза выколи-а сколько раз просила мне мазэпама купить — дак допросишься как же!». Она так говорит — «мазэпама». Она не знает, что я его купила, но пью сама.

Она храпит, чмокает, стонет, пукает и снова храпит. Стокилограммовая амёба, занятая только собой, погружённая в себя, самодостаточная.

Вы не хотите, мои добрые щупальца, полакомиться сегодня ночью? Возьмите её. Сожрите её, мою миленькую добренькую мамочку. Это будет великой наградой для меня. Да и для неё тоже.

Я знаю, желать этого — грех. Но вы избавите от мук старого, безнадёжно больного человека, лечить которого давно уже отказались все больницы мира. Больницы? Да её в «анатомку» и то не примут! По причине отсутствия обеих полушарий головного мозга. Ха-ха.

Я чувствую: щупальца не верят мне. Они сомневаются. Ведь они — это я. Они воспитаны в строгости, в почитании старших, в преклонении перед мамочкой. Хотя они тоже понимают, что она сумасшедшая и сводит с ума свою дочь.

Я чувствую, что их сомнения всё возрастают — и вот они начинают отдаляться от меня, вращение бесчисленных колец замедляется, и наконец они исчезают в чёрном квадрате форточки — лишь сквозняком потянуло с улицы, сквозняком, пахнущим первым снегом.

Этой ночью они ушли без Жертвы. Я знаю — они вернутся, неважно когда, через месяц или через год, вернутся — и снова попросят Жертвы. И уж тогда-то я скормлю им то большое старое животное, что храпит и чмокает за стеной. Животное, породившее другое животное — меня. Старая милая бабушка, жирная сволочь. Уважаемый человек, сорок лет на одном предприятии, участник трудового фронта, мерзкая тварь, назвавшая меня блядью при нём, при человеке, которого я любила. Да, у нас с ним была любовь. А она назвала это блядством.

Я-то, как дура, надеялась, что он будет жить у нас. Мы с ним жили бы в моей комнате, моя милая мамочка — в своей. Он добрый, я знаю, он смог бы ухаживать за ней. Он выносил бы её горшки и терпеливо сносил бы её ворчание и вопли. Но он ушёл.

Он ушёл, как ушёл когда-то мой отец. Сколько себя помню, каждый раз, когда он возвращался с работы, мамочка заводила своё бесконечное: «Пришёл-наконец-то-явился-не-ждали-и-денег-опять-не-принёс-ну-конечно-за-что-такому-платить-руки-растут-не-оттуда-вон-на-кухне-третий-день-вод-из-крана-бежит-и-пускай-бежит-некому-поправить-мужика-то-нет-а-э-тот-разве-мужик-тьфу-одно-название!»

Отец ругался. По кухне начинала летать посуда и слышалось то мамочкино «бу-бу-бу», то отцовское: «Да заткнись же ты наконец!». И всё заканчивалось дракой и слезами.

Я не помню, когда отец стал для меня Плохим. Мамочка много сил положила, чтобы внушить мне это. И внушила. Сейчас-то я всё понимаю, а тогда…