«Кабинет восковых фигур»

Обрывочная, запинающаяся мелодия; в ее звучании, звонком и одновременно каком-то приглушенном, было что-то странное, потустороннее, словно доносилась она сквозь толщу воды.

В воздухе повис тяжелый запах воска и копоть масляных ламп.

— «№ 311, Обеа Ванга — магический череп Вооду», — прочел Синклер в программке и вместе с Себалдом принялся рассматривать три человеческих головы, выполненные с какой-то кошмарной точностью; широко раскрыв глаза и рты, они с отвращением взирали на посетителей со специального стеллажа.

— Ты знаешь, они не из воска, они — настоящие! — взволнованно сказал Оберайт и извлек лупу. — Только не пойму, каким образом препарированы. Обрати внимание, срез на шее сплошь покрыт кожей. Или зарос? И никаких следов шва! Словно они выросли сами по себе, как тыквы, и никогда не сидели на человеческих плечах… Если бы можно было немного приподнять стеклянную крышку!

— Все воск, да, живой воск, да, головы трупов слишком дороги и пахнут — фи… — Приятели вздрогнули, услышав голос египтянина, который незаметно подобрался сзади; лицо его подергивалось, словно он давился бешеным хохотом.

Им стало не по себе, они переглянулись.

— Как бы этот черномазый чего-нибудь не пронюхал, ведь мы только что говорили о Дараше-Коге, — сказал Синклер, когда египтянин отошел. — Доктор Кройцер сейчас там, снаружи, разговаривает с Фатимой. Может быть, ему все же удастся что-нибудь узнать у нее?! В противном случае нам придется приглашать ее вечером на бокал вина.

В это мгновение музыка смолкла, ударил гонг, и из-за занавеса раздался пронзительный женский фальцет:

— Вайю и Дхананджайя, магнетические близнецы, восьми лет от роду, величайшее чудо природы. Они сспоют!

Толпа напирала на подмостки, стоявшие в глубине балагана.

Подошел доктор Кройцер и, довольный, сжал руку Синклера.

— Перс в Париже, живет под чужим именем, — возбужденно прошептал он, — адрес у меня, вот он, — и тайком показал приятелям узкую полоску бумаги. — Ближайшим поездом едем в Париж!

— Вайю и Дхананджайя — они сспоют, — взвизгнул женский фальцет.

Занавес пошел в сторону, и на сцену, неуверенно покачиваясь, вышло существо поистине инфернальное.

Полуразложившийся труп пьяницы с лицом ребенка, в пестрых бархатных лохмотьях с золотым позументом, которые, по всей видимости, должны были изображать костюм пажа.

Волна отвращения прокатилась в толпе.

Руки, ноги, голова — все тело урода, даже пальцы — были по какой-то непонятной причине отечными, как тонкий раздутый каучук. Бесцветная, почти прозрачная кожа на губах и руках как будто наполнена воздухом или водой, глаза потухшие, без малейшего признака сознания.

На руках существо держало какой-то сверток и беспомощно осматривалось.

— Вайю, ссэтарший брэт, — представил фальцет на каком-то неведомом диалекте; из-за занавеса со скрипкой в руках вышла обладательница этого неприятного голоса в костюме дрессировщицы и в красных польских сапогах с меховой опушкой.

— Вайю, — повторила дрессировщица и указала смычком на урода. Потом раскрыла тетрадь и громко зачитала:

«Двое близнецов мужского пола, восьми лет, — величайшее чудо природы. Их связывает только прозрачная пуповина, длина которой составляет три локтя. Если ее перерезать, то оба умрут. Ученый мир в растерянности. Вайю не по летам крупный. Акселерат. Однако умственно отсталый. Зато интеллектуальные способности Дхананджайя повергают в изумление. Однако он родился бескожим и поэтому не может расти. Он совсем мал. Как грудной младенец. Дхананджайя плавает в особом питательном растворе, залитом в мочевой пузырь свиньи. Родители не установлены. Магнетические близнецы — величайшее чудо природы».

По ее знаку Вайю неуверенно приоткрыл сверток.

На свет появилась головка величиной с кулачок, злые колючие глазки буравили толпу.

Личико, подернутое голубоватой сеткой пульсирующих капилляров, было младенческим, тем отвратительнее оно казалось из-за старческого выражения, которое по непонятной причине присутствовало в нем, кроме того, оно было искажено злостью, коварной ненавистью и такой неописуемой порочностью, что зрители невольно подались назад.

— Мо-мо — мой блатиц Д-дха-нан-сай-я, — пролепетало раздутое существо и снова беспомощно уставилось в публику.

— Выведите меня отсюда, Господи, я теряю… сознание, — прошептал Мельхиор.

Подозрительный взгляд египтянина был почти осязаем, когда приятели осторожно выводили доктора, который впал в полуобморочное состояние.

Дрессировщица вскинула скрипку, и они еще слышали, как она запиликала какую-то песенку, а пухлый урод умирающим голосом запел:

А младенец — не способный артикулировать согласные — пищал, словно царапал по стеклу:

Опираясь на руку Синклера, доктор Кройцер жадно глотал свежий воздух.

Из балагана доносились аплодисменты.

— Это лицо Шарнока!! Кошмарное подобие, — простонал Мельхиор Кройцер, — как это только… нет, я не в состоянии — мой разум отказывается это понимать. У меня все вдруг поплыло перед глазами, и я почувствовал, что теряю сознание. Себалд, пожалуйста, возьмите мне извозчика. Мне нужно в жандармерию. Готовится что-то страшное! А вы оба сейчас же поезжайте в Париж. Мохаммед Дараш-Ког… Вы должны арестовать его с поличным.

Приятели снова сидели в пустынном кафе и смотрели в окно, за которым высокий сухощавый мужчина поспешно поднимался по улице.

— Все в точности как тогда, — сказал Синклер, — до чего же судьба скупа на декорации!

Хлопнула дверь, доктор Кройцер подошел к столику, и они пожали друг другу руки.

— Итак, за вами должок, и мы готовы выслушать ваш подробный отчет, — сказал Себалд Оберайт, когда Синклер закончил красочное повествование о том, как они битых два месяца безрезультатно охотились за персом в Париже. — Вы нам так редко писали!

— У меня очень скоро атрофировались все литературные способности, впрочем, речевые тоже, — извинился Мельхиор Кройцер. — Мне кажется, за последнее время я очень постарел. Жить в постоянном напряжении, в душной блокаде таинственного — как это выматывает! Большая часть людей даже и представить себе не может, что значит для человека быть пожизненно прикованным воспоминаниями к вечно неразрешимой загадке! Да еще ежедневные нервные срывы несчастной Лукреции!

Недавно, сломленная горем, она умерла — я вам писал.

Конго-Браун сбежал из следственной тюрьмы, и, таким образом, последний источник, из которого можно было почерпнуть какие-то сведения, иссяк.

Как-нибудь, когда время сгладит впечатления, я расскажу вам об этом более подробно.

— Понятно, но неужели нет ничего, за что можно было бы ухватиться в наших поисках? — спросил Синклер.

— Это был какой-то безумный калейдоскоп, факты, которым наши судебные врачи не могли или просто не хотели верить. Мрачное суеверие, патологическая ложь, истерическое самообвинение — только и было слышно от них, и тем не менее некоторые детали проступили устрашающе рельефно.

Нам тогда удалось арестовать их всех сразу. Конго-Браун признался, что получил близнецов, да и весь паноптикум, в качестве вознаграждения за верную службу от Мохаммеда Дараша-Кога. Вайю и Дхананджайя — искусственно созданное двойное существо, которое восемь лет назад перс препарировал из одного-единственного ребенка (сына Томаса Шарнока). С помощью известных ему одному тайных приемов он развел магнетические токи, которые циркулируют в каждом человеке, и потом, заменив какие-то органы на животные эквиваленты, добился в конце концов того, что из одного организма получилось два, с совершенно разными свойствами и независимыми сферами сознания.

Дараш-Ког, несомненно, владеет каким-то неведомым нашей науке искусством. Как выяснилось, те три черепа Обеа Ванга были не чем иным, как отработанным материалом предыдущих экспериментов; жизнь сохранялась в них в течение длительного времени. Это подтверждает Фатима, любовница Конго-Брауна, и весь остальной персонал кабинета, по своей природе безобидные люди.