«Мысли под дождём»

Евгений Лукин

Мысли под дождём

Думи мої, думи мої, горе мені з вами…

Моросило весь день до вечера. Во дворе, обжатом четырьмя ветхими шестиэтажками, шуршало и шелестело. Асфальты лежали влажные, без луж. Под бетонными козырьками подъездов разбухал полумрак. Недовольный погодой сутулый пенсионер остановился перед железной дверью, свернул зонт, полез в карман за ключами, как вдруг насторожился, вскинул глаза. Почудилось, будто мохнатые смутные тени, залёгшие на стыке бетонной плиты со стеной, шевелятся и словно бы перешёптываются.

Скорее всего, под козырьком колыхалась старая паутина. А почудившийся шепоток, надо полагать, был ничем иным как отзвуком мóроси. Найдя рациональное объяснение, пенсионер успокоился, отомкнул дверь магнитиком и сгинул в подъезде.

Что делать, с годами зрение слабеет. Хотя это мы с вами так говорим: слабеет, мол... На самом деле не слабеет оно, а просто перерождается, и мы начинаем проникать взглядом в иные миры — можно сказать, присматриваемся к ним заранее, невольно отвлекаясь от привычной действительности, ну и, как результат, прозреваем подчас в клочках старой паутины нечто потустороннее.

— Не принял? — сочувственно шепнули вверху.

— Сам, что ли, не видишь? — еле слышно прозвучало в ответ.

Да и прозвучало ли вообще? Во всяком случае, долговязый студентик, проникший в подъезд вослед за пенсионером, никакого шёпота не уловил. Впрочем, понятно: барабанные перепонки юные, тугие, настроенные на содрогания воздуха, а не эфира.

Разговор тем временем продолжался:

— За что выгнали-то?

— Меня?.. — Мохнатый комочек мрака шевельнулся, поёжился. — Да так… Говорю ему: жил-жил, а зачем?..

— А-а… — понимающе протянул другой. — Знакомое дело. А зачем он, кстати, жил?

Судя по всему, речь шла о сутулом пенсионере.

— Да бог его знает… — с тоской молвил первый комочек. — Так… Сначала учителем в школе, потом в районо…

— Зря ты его здесь караулишь. Лучше уж дома…

— Дома! Дома он сериалы смотрит…

Вскоре перед металлической дверью подъезда обозначилась домохозяйка в одноразовом полупрозрачном дождевике, надетом, надо полагать, не впервые, поскольку белёсый полиэтилен на обоих локтях был слегка надорван. Тоже, видать, что-то почуяла: откинула капюшон, явив испуганное птичье личико, взглянула на шевелящиеся вверху тени — перекрестилась.

Сделала она это зря. Вреда, правда, никому не причинила, однако и пользы тоже. Разумеется, мохнатые комочки не были материальны, но к нечистой силе никакого отношения, поверьте, не имели. Так что крестись, не крестись — толку не будет.

На стыке между стеной и бетонной плитой козырька ютились неприкаянные изгнанные из голов мысли. Некоторые из них, как видим, ещё надеялись вернуться в родные извилины, иные норовили тихой сапой пролезть в чужие, и, надо сказать, зачастую им это удавалось.

— А тебя за что?

Тот, к кому обращались, тёмный неопрятный сгусток, расположившийся в глубокой выбоине, пошевелился, помедлил, а потом нехотя огласил такое, что остальные поджались от неловкости. Услышанное было чудовищно по сути и содержало всего два приличных слова.

Да, подобные мыслишки, пожалуй, следует изгонять незамедлительно, а то пустят корешки — воюй потом с ними.

Под бетонную плиту заглянул ещё один изгой.

— Что-то тесновато у вас… — посетовал он.

— Так дождик же… — ответили ему. — Кому охота мокнуть!

— Да уж… — согласился пришелец, ища местечка. — И всё-таки, братцы, в городе ненастье как-то легче переносится… А вот в деревне — беда… сопьёшься, удавишься, роман в стихах напишешь…

— А ты и в деревне был?

— Да где я только не был!

Кажется, собеседник пожаловал интересный. Старожилы потеснились, подвинулись, и новичок кое-как угнездился впритирку к правой кромке козырька.

— Так ты, стало быть, своего на роман в стихах подбивал?

Тот задорно взъерошился.

— Почему подбивал? — фыркнул он. — Подбил!

— Да никак! Рифмой не владеет… и вообще… Ни одной мысли своей — все пришлые…

— А ты, значит, не пришлый? Коренной?

— Да и я тоже пришлый…

— Так тебе всё и скажи…

— А о чём роман?

Новичок передёрнулся — вроде бы нервно вздохнул.

— Так, агитка… Казачество прославляет. С его-то фамилией!

— А что у него за фамилия?

— Аллахвердов…

Хмыкнули, помолчали.

— Надо же!.. — подивился кто-то. — Значит, и в других головах та же хрень творится! А я-то думал, только в нашей такое. Поналезло мыслишек... Обнаглели, жить не дают! И ладно бы ещё людские, а то ведь из газет поналезли, из телевизора... Погоди! — спохватился он. — Так дописал он роман или не дописал?

— Не-эт… Где ему!

— А за что ж он тогда тебя выгнал?

— Да я сам ушёл. Уж лучше с вами тут…

После столь неслыханного признания, все обмерли малость, но сказать ничего не успели, ибо в следующий миг, вынимая на бегу магнитный ключик, под бетонный навес впорхнула промокшая вдрызг молоденькая женщина с отчаянным лицом. Одна из теней, посветлее и попрозрачнее других, дёрнулась было вниз, однако тут же отпрянула. Открылась и с лязгом захлопнулась железная дверь.

— У, дурёха! — угрюмо выбранилась дёрнувшаяся. — Видали? Даже и близко не подпустила…

— Хорошо ты её, видать, достала, — с уважением заметил тот, что изгнан был сутулым пенсионером. — Интересно, чем?

— Чем-чем!.. — вспылила светлая мысль (судя по всему, женская). — Ты, говорю, дура! Страдалица, блин! Поди да гульни в ответку! Нет, терпит…

Незаметно стемнело. Включилась лампа с датчиком движения. Теперь, стоило очередному возвращающемуся домой жильцу приблизиться к подъезду, она вспыхивала, воспламеняя влажный воздух — и под козырьком ослепительно вздувался в сумерках огромный прозрачный пузырь. Потом лязгала дверь и сияние спустя некоторое время опадало.

Впрочем, тем, кто таился на исподе бетонной плиты, было всё равно — они и в кромешной темноте чувствовали себя вполне уверенно. Мало того, лампа, как ни странно, помогала им остаться незамеченными, ибо на свету они словно бы выцветали чуть ли не до полного исчезновения.

Отряхивая влагу с плащика, под навес проник сухощавый строго одетый мужчина. Одной рукой он складывал зонт, в другой у него был сотик.

— Ничего не могу гарантировать, — устало говорил он кому-то. — Сделаем всё от нас зависящее, но гарантировать ничего не могу. Он имени своего не помнит, попробуйте понять! Полная амнезия… Да, конечно, конечно… Завтра к двум часам…

— А что, господа диссиденты?.. — подал голос новичок, дождавшись, пока жилец (судя по всему, врач) исчезнет за дверью. — Чем не вариант? Узнать, в которой психушке лежит этот… с амнезией… и всем табором к нему заселиться — под черепушку. Представляете, какой там простор, если он даже имя своё забыл!..

— Ага, простор… — немедленно заворчал один из старожилов. — Все тут же перелаемся, перессоримся… То он тихим был, а то буйным станет! Не дай бог из окна выкинется…

— …чем внушили потерпевшему идею, несовместимую с жизнью… — с удовольствием проговорил, как процитировал, балагур-новичок. — Да нет, не выкинется. Там наверняка решётки на окнах...

— Нет у вас, мужиков, ничего святого! — с горечью обличила циника полупрозрачная блондинистая тень.

— Нашла мужиков! Мы, между прочим, мысли…

— Мужские!

— Во-во!.. — усмехнулся тёмный неопрятный сгусток из глубокой выбоины в бетоне. — Ещё феминисток нам тут недоставало...

Остальные несколько оторопели, поскольку кроме мата ничего другого от грубияна услышать не ожидали. А он, гляди, какие слова знает! Хотя... Кто ещё способен изгнать из головы матерную мысль? Только интеллигент.

— Ничего я не феминистка — это он кобель! — опомнившись, вскипела тень-блондинка. — Главное, врёт, врёт!.. На совещании он был! А то сериалов никто не смотрит! Знаем мы эти совещания...

— Простите… — обеспокоенно вмешался некто до сей поры молчавший. — А с поличным его хоть раз ловили?

— Да какое там с поличным! Крутится, как ужака на вилах…

— Так может быть…

— Не может!

— Я ведь не зря спрашиваю, — чуть ли не заискивающе снова обратился он к мысли женского пола. — Меня ведь за что выставили-то… Человек честным хочет быть! А не выходит! Завёл любовницу — теперь страдает, поедом себя ест…

— Когнитивный диссонанс это называется, — ехидно вставил интеллигент-матерщинник, но услышан не был.

— Я ему и говорю... — взволнованно продолжал молчаливый. Собственно, уже не молчаливый — разговорчивый. — А ты, говорю, признайся ей во всём! Если любит — простит…

Запала тишина. Надолго.

— Ты что, дурак? — вырвалось у представительницы прекрасной половины мыслей.

Остальные тоже зашумели:

— Ну ты даёшь!

— Бабу-то хоть пожалей…

— Которую?

— Да обеих!

— Правильно он тебя выпер!

Подчиняясь датчику движения, вспыхивал и гас светильник, однако на возвращающихся со службы жильцов никто уже внимания не обращал. Не до того было.

— Значит, вы полагаете… — в сомнении пробормотал виновник смуты. — Признаваться… не надо?..

— Сиди и не рыпайся! — велели ему. — Правдолюбец хренов! Лучше уж под козырьком бомжевать, чем так!.. Сломаешь жизнь и той и другой... и ходоку своему…