«До самого конца»

Мария Емельянова

До самого конца

275 Б.Р., 20 сентября.22.50 Disk

Привет, дружище! Пишу, потому что, похоже, мы больше не увидимся. Ты получишь письмо, когда вернешься, наверно, через много лет. Если, конечно, вернешься. А если нет, и если ТАМ что-то есть, мы встретимся безо всяких писем. Тут уж как суждено…

Но на всякий случай я уложил Марту поспать (ей разрешили быть со мной, и она третий день очень мало спит, а ей нельзя. Сейчас задремала под боком) – и вот, пишу.

Не спрашиваю, как ты, потому что на ответ рассчитывать не могу, но надеюсь, у тебя все в порядке.

Ужасно скучаю.

Что до моих свежих новостей – пока письмо попадет в твои руки, они заплеснеют и окаменеют. Но более свежих мне уже не достать.

Уже совсем осень, дожди. Как-то в этом году быстро… Или это мне кажется.

Говорят, прошел ровно месяц с тех пор, как нас с кэпом и Каем (это юнга, очень толковый парень) сняли корабля и доставили домой. Я ничего этого не помню, меня упаковали в анабиоз еще в космосе, и все это время я продрых в холодильнике. Разморозили позавчера. Проспал даже собственный день рождения…

Меня угораздило торчать на мостике во время лучевого удара, а потом, понятно, скрутило. Ох, и грохнула эта звезда! Поливало так, что сорвало исходную точку, а при расчете прыжка вручную особо не прикроешься… Да и рассчитал я плохо, промазал. Потом двое суток пересчитывал: когда неостановимо блюешь, немного трудно сосредоточиться. Спасибо Каю, без него совсем бы труба. Он тоже хватанул, его сейчас пичкают всякой целебной химией и говорят, с ним все будет хорошо. Кэп заходил вчера. Он получил ожог сетчатки, но, может быть, восстановят.

Ну а мне повезло: оказывается, линзы экранируют излучение. Так что и от близорукости бывает польза. Линзы, правда, носить не разрешают, а очки остались на корабле, поэтому вижу скверно, пишу тебе, уткнувшись носом в лист. Но – вижу.

В целом, сейчас мне гораздо лучше. Хоть это и ненадолго: в общем-то, я уже покойник.

Мария Емельянова

До самого конца

275 Б.Р., 20 сентября.22.50 Disk

Привет, дружище! Пишу, потому что, похоже, мы больше не увидимся. Ты получишь письмо, когда вернешься, наверно, через много лет. Если, конечно, вернешься. А если нет, и если ТАМ что-то есть, мы встретимся безо всяких писем. Тут уж как суждено…

Но на всякий случай я уложил Марту поспать (ей разрешили быть со мной, и она третий день очень мало спит, а ей нельзя. Сейчас задремала под боком) – и вот, пишу.

Не спрашиваю, как ты, потому что на ответ рассчитывать не могу, но надеюсь, у тебя все в порядке.

Ужасно скучаю.

Что до моих свежих новостей – пока письмо попадет в твои руки, они заплеснеют и окаменеют. Но более свежих мне уже не достать.

Уже совсем осень, дожди. Как-то в этом году быстро… Или это мне кажется.

Говорят, прошел ровно месяц с тех пор, как нас с кэпом и Каем (это юнга, очень толковый парень) сняли корабля и доставили домой. Я ничего этого не помню, меня упаковали в анабиоз еще в космосе, и все это время я продрых в холодильнике. Разморозили позавчера. Проспал даже собственный день рождения…

Меня угораздило торчать на мостике во время лучевого удара, а потом, понятно, скрутило. Ох, и грохнула эта звезда! Поливало так, что сорвало исходную точку, а при расчете прыжка вручную особо не прикроешься… Да и рассчитал я плохо, промазал. Потом двое суток пересчитывал: когда неостановимо блюешь, немного трудно сосредоточиться. Спасибо Каю, без него совсем бы труба. Он тоже хватанул, его сейчас пичкают всякой целебной химией и говорят, с ним все будет хорошо. Кэп заходил вчера. Он получил ожог сетчатки, но, может быть, восстановят.

Ну а мне повезло: оказывается, линзы экранируют излучение. Так что и от близорукости бывает польза. Линзы, правда, носить не разрешают, а очки остались на корабле, поэтому вижу скверно, пишу тебе, уткнувшись носом в лист. Но – вижу.

В целом, сейчас мне гораздо лучше. Хоть это и ненадолго: в общем-то, я уже покойник.