«Мягкая обезьянка»

Харлан Эллисон

Мягкая обезьянка

Прошлой ночью на 51-й улице в двадцать пять минут первого был настолько острый ветро-холодовой индекс, что могло пробить новую дырку в заду.

Энни свернулась в комок на крохотном пространстве внутри запертой вращающейся двери — внутри того угла, что остался обращён к улице, когда в центре копировальных услуг закончился рабочий день. Пасть вращающейся двери Энни заткнула магазинной тележкой, взятой от продуктового универмага на Первой авеню, у перекрёстка с 51-й улицей, — затащила и бережно повалила тележку набок, убедившись, что пожитки в ней уложены плотно и ничто на спальное место не выпадет. Достала с полдюжины картонок, — части огромных коробок из универмага, — полудюжину, которую не стала продавать старьёвщику днём. Двумя из них замаскировала тележку, чтобы создать впечатление, будто дверь блокирована работниками копировального центра. Остальные картонки укрепила по краям, заслоняясь от ветра, подложила под себя трухлявую диванную подушку, а вторую такую же разместила сзади.

Она села, закутавшись в три пальто и раскатав на голове толстую шерстяную шапку — такие носят моряки торгового флота. Чтобы защитить уши, натянула эту вязаную шапку почти до самой переносицы сломанного носа. Порой Энни задевал пронизывающий ветер, но основной его поток мчался мимо. Ей было неплохо в дверях — пожалуй, даже уютно. Она свернулась в комок на крохотном пространстве, прижала к груди грязные останки тряпичной куклы и смежила веки.

Энни скользнула в беспокойный сон: полузабытьё, в котором чутко впитываются звуки улицы. Ей хотелось увидеть во сне ребёнка. Родного Алана. Энни мысленно представила, что держит его так, как наяву держит куклу — чуть ниже подбородка, — и, закрыв глаза, ощутила тепло сына. Только это и важно: его тёплое тельце, прикосновение к её щеке крохотной коричневой ладошки и тёплое, тёплое дыхание, несущее в себе запах родного ребёнка.

Так происходило лишь в этот раз или каждый день? Энни мечтательно покачивалась и целовала искалеченное кукольное личико. Ей было хорошо в тех дверях, очень тепло.

Некоторое время её убаюкивал привычный уличный шум, но спокойствие разбилось вдребезги, когда из-за угла, с Парк-авеню, выскочили две машины, рванувшие в сторону Мэдисон. Даже во сне Энни ощутила нарушение порядка. Это было шестое чувство, которому она приучилась доверять после того, как её впервые ограбили, забрав обувь и кошелёк с мелочью. Когда тревожные звуки достигли дверного проёма, Энни полностью очнулась. Она спрятала куклу под пальто.

Длинный лимузин врезался в бок «кадиллака» прямо напротив копировального центра. «Кадиллак» перескочил бордюр и угодил решёткой радиатора в уличный фонарь. С пассажирской стороны распахнулась дверь, водитель перебрался через всё сиденье, вывалился на тротуар и, не вставая с четверенек, поспешил уползти подальше. Лимузин свернул к обочине, подрезая «кадиллак», резко затормозил, и прежде чем колёса перестали вращаться, открылись три дверцы.

Беглеца схватили, когда он хотел вскочить, и не позволили подняться с колен. Один из пассажиров лимузина приподнял полу своего элегантного тёмно-синего пальто и вытащил револьвер. Оружие скользящим ударом приложилось ко лбу коленопреклонённого человека. Обнажилась кость.

Энни видела все подробности. С отвратительной ясностью, скорчившись во тьме, внутри V-образного сектора вращающейся двери, она видела все подробности. Видела, как второй мужчина пнул в лицо стоящую на коленях жертву, ломая нос. Слышала хруст во внезапно притихшей ночи. Видела, как третий обернулся к лимузину, когда опустилось затонированное стекло и из темноты салона появилась рука. Окно открывалось с электрическим гулом. Видела, как тот третий подошёл к машине и принял из протянутой руки металлическую банку. Ниже по Парк-авеню начала завывать сирена. Мужчина вернулся к остальным и отдал приказ:

— Держите ублюдка крепче. Поднимите ему голову!

Энни видела, как двое других задрали жертве голову — блеснуло белое, из сломанного носа брызнуло красное. В зеленовато-жёлтом свете фонаря эти краски резали глаза. Туфли, шаркающие и шаркающие по тротуару. Третий мужчина извлёк из кармана пальто пинту виски. Энни видела, как он отвинтил крышечку и принялся лить спиртное на лицо жертвы.

— Откройте ему рот!

Мужчина в кашемировом пальто впился пальцами в суставы нижней челюсти жертвы, заставляя раскрыть рот. Судорожный выдох, блеск слюны. Энни видела струйку виски. Видела, как третий мужчина отшвырнул бутылку в сточный жёлоб, где она разбилась; и видела, как его большой палец вдавился в центр пластиковой крышки на металлической банке, видела, как он накачивает извивающуюся, рыдающую, вопящую жертву средством для прочистки труб «Драно». Энни всё это видела и слышала.

Кашемировое Пальто заставил несчастного закрыть рот и помассировал ему горло, чтобы тот проглотил «Драно». Смерть наступала гораздо медленнее, чем ожидалось. И гораздо более шумно.

В потоке ослепительного света, падавшего сверху, губы жертвы полыхали странно-голубым сиянием. Обречённый попробовал выплюнуть жидкость и попал на синий кашемировый рукав. Если бы опрятный франт из лимузина был убогим неряхой, безразличным к тому, что диктует журнал «GQ», ничего дальнейшего бы не случилось.

Кашемир выругался и хлестнул по испачканному рукаву, выпуская жертву. Мужчина со светящимся голубым ртом и сожжённым пищеводом вывернулся из хватки двух других палачей, бросился вперёд. Прямо к запертой вращающейся двери, подход к которой был блокирован магазинной тележкой и картонками.

Он двигался нетвёрдыми торопливыми шагами, раскинув руки, вращая глазами, извергая пену, как скаковая лошадь. Энни поняла, что ещё два шага, и мужчина разрушит её ночное убежище, упав на тележку.

Энни встала, прислонившись спиной к дверной створке. Встала посреди светового коридора, образованного во тьме лучами фар «кадиллака».

— Черномазая! Она всё видела! — крикнул Кашемир.

— Сраная бомжиха! — крикнул тот, который держал банку «Драно».

— Он ещё шевелится! — крикнул третий, сунув руку под пальто и достав из-под мышки штуковину из воронёной стали, настолько длинную, что ей, пожалуй, больше подошла бы подмышка Поля Баньяна.

С пеной у рта, царапая горло, водитель «кадиллака», словно заведённый, шагал к Энни.

Он наткнулся бёдрами на магазинную тележку как раз в тот момент, когда человек с глубокой подмышкой выпустил первую пулю. Грохот магнума сорок пятого калибра вырвал клок из 51-й улицы, толкнул беглеца, как рёв толпы, содрал с него лицо и забрызгал стекло вращающейся двери кровью и осколками костей. Они заискрились в свете фар «кадиллака».

Каким-то чудом несчастный продолжал двигаться. Он свалился на тележку, поднялся, будто шёл в атаку и стремился раньше всех прорвать линию обороны, — и рухнул, потому что стрелок поразил его вторым выстрелом.

Не нашлось ничего достаточно твёрдого, чтобы остановить пулю, и она влетела в стеклянную дверь, разбив её, чем открыла вход, в то время как мёртвое тело повалилось и толкнуло Энни.

Женщину бросило сквозь разбитую дверь внутрь, на пол копировального центра. И несмотря на весь шум, Энни услышала четвёртый голос — определённо, четвёртый, — взревевший, видимо, из лимузина:

— Кончайте старуху! Кончайте, она всё видела!

Одетые в пальто мужчины помчались по световому коридору.

Энни перевернулась и коснулась рукой чего-то мягкого. Это была её повреждённая кукла. С которой напрочь сорвало одежду. «Тебе холодно, Алан?»

Подхватив куклу, Энни поползла прочь, во мрак копировального центра. Она слышала позади хруст, с которым мужчины влезали внутрь через раму вращающейся двери. И вой охранной сигнализации. Скоро подъедет полиция.

Энни думала лишь о том, что её пожитки выбросят. Хорошие картонки сломают, магазинную тележку заберут, а подушки, носовые платки и зелёную кофту закинут в мусорный бак; и вновь она останется ни с чем. Так было, когда её выселили из комнаты на углу 101-й улицы и Первой авеню. После того, как у неё отняли Алана...

Рявкнул выстрел, и объявление под стеклом, висевшее на стене рядом с Энни, брызнуло осколками. Мужчины разошлись по углам, давая полную свободу резкому свету фар. Прижав к себе куклу, Энни заторопилась по коридору в дальнюю часть копировального центра. Двери с обеих сторон, но всё заперто. Энни слышала приближение мужчин.

Двустворчатая металлическая дверь справа стояла открытой. За ней царила тьма. Энни скользнула внутрь, и её глаза мгновенно адаптировались. Здесь были компьютеры, большие машины с облупившейся краской, расположенные вдоль трёх стен. Спрятаться негде.

Энни заметалась по комнате, ища стенной шкаф, закуток — что-нибудь. Потом она споткнулась и растянулась на холодном полу. Лицо зависло над пустым проёмом, и щёку задело робкое дуновение знобящего ветерка. Покрытие пола составляли большие съёмные квадраты. Один из них был откреплён и сдвинут с места, а не утоплен заподлицо. Его не заделали в пол, осталась щель, и, запнувшись, Энни её расширила.

Она глянула вниз. Под полом обнаружился полупроходной технический канал.

Отпихнув в сторону оправленную в металл виниловую пластину, Энни скользнула в проём. Лёжа лицом вверх, закрыла отверстие квадратом и мягко его подталкивала, пока он не встал в пазы. Вошло плотно. Только что поблёскивала полоска света, просочившегося из коридора, — и вот пропала даже она. Энни лежала предельно тихо, совершенно очистив разум, как делала при ночёвке возле уличных дверей. Она стала невидимкой. Ворох тряпья. Груда мусора. Отбросы. Никаких мыслей, только тепло куклы.