«Апрель (СИ)»

Дмитрий Крафт

Апрель

Рикки не любил тоталитаризм, хотя раньше ему иногда нравилось подчиняться. Особенно, когда это сулило всякие приятности. Например, в третьем классе он, вместе с одноклассниками, активно подчинялся тренеру по выживанию: старший товарищ Эку, чёрный, как обгоревшая головёшка, каждый раз сверкал белыми зубами в ответ на неудачные попытки третьеклашек одолеть пересечённую местность. Он гонял их в гору, с горы, на канате через пропасть, а сам пожёвывал травинку и заливисто смеялся. Дни сливались в недели, отчаянная слабость сменялась бесчувственным упорством. А потом Рик вдруг обнаружил, что стал выше, научился вязать узлы и забираться на самые высокие деревья, а девочки теперь глядят на него как-то совсем иначе. Лучше. Или нет, не лучше, но с большим интересом, что ли…

Но это было раньше. Сегодня Рикки проснулся и пошёл в училище только потому, что Архивчик обещал показать ему журналы с Цоем. Завтракать не стал, приберёг талоны — Архивчик за просто так журналы не покажет. Конечно, за такое антикоммунистическое поведение можно было и в студсовет доложить, но тогда за Цоем придётся идти в информатеку (все печатные издания до 2029 года, года Всеобщей унификации информации, являются раритетными и подлежат сдаче в музеи). А там: заполнить анкеты, пройти тесты, диагностироваться по советской идеологии, ответить на кучу вопросов воспитательного характера. И, разумеется, снова начнётся старая песня о главном.

— Рикардо Сапатос, почему вы выбрали простую категорию реализации?

— Да сколько можно, потому что хочу так!

— А почему вы так хотите?

Глупые три касты. «Простое — среднее — сложное». Везде, во всём, от экзаменов до определения жизненного пути — на выбор три дороги: просто, тяжко и как-то так. Маркс, видимо, вертится в гробу как ветряная станция «Богатырь» на Пике коммунизма. И эти люди, сочинившие три нелепые градации, назвали себя неокоммунистами? Кто придумал эту дифференциацию, Владислав Старин? Чен Чжоу? Может быть, Отто Хайдгер? Рикки плохо знал историю революции 21-го века, гораздо больше его привлекал Первосоюз. Особенно стадия его разложения, когда жил и работал Виктор Цой.

Рикки никто не говорил об этом, но ему приятно было думать, что он на него похож. Впервые увидев изображение рок-музыканта, он уже больше никогда не менял причёску, старался чаще надевать чёрную куртку «под кожу» и проколол левое ухо. С гитарой было сложнее. Когда в музыкальном мире полную гегемонию захватили симфонические оркестры нового века, гитарное искусство потеряло всякую ценность. Печальные грифы с ослабевшими струнами украсили стены музеев.

— Товарищ Сапатос, как вам не стыдно! Ваш дедушка — герой кубинского сопротивления! — в училище Рикки опять повезло привлечь к себе излишнее внимание наставника, загорелого и крепкого, словно зрелый орешник. — На Острове Защищённой Свободы, для кубинского народа, Франциско Сапатос то же самое, что для нас Лев Рой-младший! Я просто не представляю, чтобы они подумали, стоило им только увидеть вас. Вы ходите по Тропе?

Тропою как раз и называлась ежедневная промывка мозгов во всех возможных инстанциях, причём индивидуального характера. Рикки обыденно отвечал, что да, ходит, вяло выполнял необходимый минимум и выходил за ворота берёзовой рощи. Если бы Сапатос в этот момент бросил на училище прощальный взгляд, а там находился бы наставник, то последнего несказанно удивил бы лик его нерадивого ученика: индифферентности — ноль по модулю, в глазах блеск, а естество пышет жаждой жизни.

Скоро Рикки встречался с Архивчиком, совал ему украдкой талоны, и отправлялся на встречу с идолом. Упитанный и осмотрительный Архивчик всего раз обмолвился, что всё журнальное наследие ему перешло от отца, и снова просил никому не говорить. Но Рикки хотел одного: впитывать, всасывать в себя потрёпанные и пожелтевшие страницы. Лужники, старая Москва, железные дороги и бензиновые двигатели. Ленин, Хрущёв, Горбачёв, Че Гевара. Застой, дефицит, левайсы с бубль-гумом меняю на ящик пива для квартирника. Пластинка «AC/DC»!

— Архивчик, а если я себе сделаю графику на груди «Мы ждём перемен!», — крикнул ему из подвала Рикки, — как думаешь, сильно будут прикапываться?

— Ты что, обалдел! — Архивчик влетал в подвал испуганным комком и тряс перед ним браслет-товарищем, мигающим цветными голограммами. — Через час начнётся молодёжный симпозиум, на площади Справедливости. До тебя докопаются, даже еслиты вздумаешь не прийти на эти посиделки, а ты говоришь, «хочу перемен» на грудь! Ей-богу, мне иногда кажется… ты только не обижайся… что ты не дорос до полной сознательности, Рикки. Витаешь в облаках, и не хочешь спускаться.

— Не хочу. Ты угадал. Не хочу я сюда, мне здесь плохо. А что такого в том, что мне нравится вот этот мир, — Рикки поднял журнал над головой и затряс им, будто хотел вытрясти желаемое наружу, — а не наш сегодняшний?

— Плохо то, что ты меня во всё это впутываешь, — Архивчик покрылся красными пятнами и всё время сжимал-разжимал потные ладони, — знаешь что, отнесу-ка я всё это добро в информатеку. От ошибки вон.

— Да ты чего?! — Рикки вскочил с пола, прижимая журнал к груди. — Ты это специально, да?

— Нет! Не отдам! — его душили слёзы, он стиснул челюсти. — Ты не возьмёшь.

— Что мне их теперь, тебе отдать, что ли?

— Да, отдай их мне, и дело с концом!

— Ну уж нет, мы так не договаривались! Давай-ка сюда. Отдай, говорю!

Потом Рикки шёл, почти бежал домой, причмокивая разбитой губой и иногда осторожно потрагивая шишку на лбу. Куртку теперь придётся зашивать, зато между её замком и сложенными в колодец руками помещалась целая кипа тяжёлых и вкусно пахнущих журналов.

Завтра наступило стократ быстрее обычного (Сапатос весь вечер листал добытые трофеи), и было приятнее прежнего утра. Это был день саморазвития, в переводе на простокатегориальный — выходной. Рикки с трудом подавил соблазн остаться дома и продолжить заслуженное путешествие в прошлое, однако, была ещё одна страсть, требовавшая удовлетворения.

У страсти были рыжие волосы, безумно нежная улыбка и озорные зелёные глаза, а звали её Наташей. Рикки знал, что с самого утра она пойдёт гулять с подругами в культурный центр. Сначала в лётный парк, затем в планетарий, в столовую на обед, в лекториум к профессору Чертоплохову, и наконец — на танцы! Рикки нравилось танцевать.

— Наташа! Наташа, подожди! — на улице было не очень шумно, и она его услышала.

Рыжий хвост полетел налево, уступая место счастливому личику. Он никогда не видел Наташку хмурой или плачущей — хотя, признаться, хотелось. Должно же человеку хоть иногда быть плохо! А он бы её утешил, ободрил, наговорил бы кучу ласковых слов…

— А ты… вы сейчас, это, в парк идёте? — он догнал её так резко, что даже чуть опешил.

— А что ты хотел? — она зыркнула двумя зеленющими, и Рикки окончательно упал духом.

— Просто… не знаю, как сказать, но… вот вы в парк же идёте, да? А потом наверняка гулять, по всему центру, и, и, и-и-и, — он увидел, как её подружки прыснули со смеху, и поспешил выпалить, — пошли со мной на танцы!

— Ишь ты, какой резвый! А на соревнованиях, для начала, выступить не хочешь? И людей посмотреть, и себя показать. Верно, девоньки?

— Постой, какие соревнования?

— А такие! — она шмыгнула к подругам, показав Рикки язык. — Все нормальные ребята сначала рекорды ставят, а потом уже девочек на танцы зовут!

— И вообще, парням, которые высший класс, — подружка Наташи, светленькая курносая егоза, вздёрнула ладонь в салюте пилотов межпланетных кораблей, — им и звать-то никого не надо — их самих позовут!

Хихикая, они умчались быстрее, чем Рикки успел что-нибудь придумать. Делать было нечего, он пошёл в парк Авиаторов и встал напротив конкурсной площадки. Сегодня в программе были соревнования по балансу: эквилибристика, пневмо-акробатика и конкурс «Дзэн». Он долго смотрел то на площадку, то на выход из парка, но в итоге пошёл и записался в участники. Рикки надеялся, что не всё забыл из уроков старшего товарища Эку.

— Давай, Сапатос, покажи им всем! — хохотали подружки, а Наташа улыбалась, но ничего не говорила и пристально следила за ходом соревнований.

Рикки их с треском провалил, смеялись все. Зато он поймал Наташкин взгляд, брошенный ему перед уходом, как ящик гуманитарной помощи голодающей Исландии. Рикки решил, что не всё потеряно, и, перекусив на обеденный талон, отправился на танцы.

Как только на его голову опустился серебряный обруч танц-соединителя, он полностью отключился от внешнего мира, сливаясь с потоком сладкой физической энергии. Наставники на высокой сцене показывали движения для вхождения в транс, из обруча лилась музыка и сэмплы для подсознания, помогавшие правильно раскрыть энергетику и получить максимальную пользу от танца. А потом Рикки увидел, как Наташа танцует с долговязым курсантом. Смазливый красавчик всем хотел показать, что скоро поведёт очередное судно на Марс, и потому его значок на лацкане курткисверкал, как алмаз.

Толчок, грубость, Наташкин крик, толчок, снова грубость, удар, крик, пинок, удар, и наступил следующий день. Во всяком случае, так показалось Рикки.

— А вы знаете, товарищ Сапатос, я вас давно жду, — сказал мужчина в комбинезоне учёного, представившийся как «психолог Салават», — даже, можно сказать, подзадержались вы чуток.

— Я что, в исправительном центре? — пять минут назад Рикки вылез из барокамеры, и ни голова, ни рёбра у него больше не болели.

— Вы в госпитале, товарищ Сапатос. С чего вы взяли, что находитесь в исправительном центре?

— Ну, я вчера как бы того… начудил.