«Изгнание беса»

Андрей Столяров

ИЗГНАНИЕ БЕСА

Воздух горел. Как и положено в преисподней. И кипел смоляной пар в котлах - с мотоциклетным урчанием. Желтые волны огня бороздили пространство. Накрывали лицо. Внутри них была раскаленная пустота. Жар и сухость. Лопалась натянутая кожа на скулах. «Пить... - попросил он, не слыша себя. Где-то здесь, поблизости должна была быть Лаура. - Воды...» В горле надсадно хрипело. Деревянный язык царапал рот. До крови - которой не было. Она превратилась в тягучую желчь и пламенем растекалась по телу. Он знал, что так теперь будет всегда. Тысячу лет, бесконечность. Пламя и желчь. И страх. И кошачьи когти, скребущие сердце. Темная фигура отца Герувима, по пояс в колышущихся лепестках огня, торжественно поднимала руки. Звенела яростная латынь. Соскальзывали к плечам широкие рукава сутаны. Жилистые синеватые локти взывали к небу. Око свое обрати на мя, и обрету мир блаженный и вечное успокоение!.. Небо безмолвствовало. Вместо него был дым от горящей серы. Душный, непроницаемо-плотный. Радостные свиные морды выглядывали оттуда. Похожие на полицейские вертолеты - он как-то видел такие во время облавы. Хрюкали волосяные рыла. Морщились пятачки с дырами смрадных ноздрей. Они - жаждали, они ждали, когда можно будет - терзать. Он принадлежал только им. Бог уже отступился. Они протягивали звериные крючковатые когти. Крест отца Герувима был последним хрупким заслоном.

Лаура была где-то рядом. Он чувствовал едкое облако ненависти, исходящее от нее. Воды она, конечно, не даст. И отец Герувим тоже не даст воды. И никто не даст - огненное мучение никогда не закончится.

Это наказание за грех. Плач будет слезами и кровью!

Он сжался - голый и худой мальчик на грязном полу. Впалый живот дрожал под дугами вздутых ребер. Жирные, натертые сажей волосы забивались в рот. Он ждал боли, которая раздавит его, передернет корчей, заставит биться головой о паркет и, сломав горло, выть волчьим голодным, леденящим кровь воем.

Незнакомый голос громко сказал: Подонки!.. - И второй, тоже незнакомый, сказал: Спокойнее, Карл... - Посмотри, что они с ним сделали!.. - Карл, спокойнее!.. - Послышались шаги, множество торопливых шагов. Двинули чем-то тяжелым, что-то посыпалось на пол - тупо позвякивая. - Во имя отца и сына! - крепко сказал отец Герувим. Мальчик съежился. Но боли, вопреки ожиданиям, не было. Не было совсем. И пламя опадало бессильно. - Тебя убить мало, - яростно сказал первый. - Спокойнее, Карл... - Они все садисты, эти святые отцы!.. - Вы мешаете законоразрешенному обряду, я вызову полицию, - это опять отец Герувим. - Пожалуйста. Лейтенант, представьтесь, - властно и холодно произнес второй голос. Щелкнули каблуки. – Лейтенант полиции Якобс! Инспекция по делам несовершеннолетних. - Второй, холодный, голос повесил в воздухе отчетливую угрозу: Вам известно, что экзорцизм допускается законом только с разрешения родственников и в присутствии государственного врача? - Во имя отца и сына и святого духа... - Лейтенант, приступайте! - Но благословение господне! - воскликнул отец Герувим. – В тюрьму сядешь со своим благословением! - Спокойнее, спокойнее, Карл. Доктор, прошу вас...

Чьи-то руки осторожно подняли его, понесли, опустили на диван, скрипнувший продавленными пружинами: Бедный мальчик... - обыкновенные руки, совсем человеческие. У отца Герувима словно яд сочился из пальцев, после прикосновения выступали красные пятна на коже. А Лаура подкладывала ладонь, как кусок льда, - немел и тупо ныл промерзающий лоб. - Бедный мальчик, ему, наверное, месяц не давали есть... Не месяц, а две недели, мог бы возразить он. Или, может быть, три? Он точно не помнил. Струйкой полилась вода в запекшееся горло. Сладкая и прохладная, как сама жизнь, имеющая необыкновенный вкус. Он открыл глаза. Как много их тут было! Черные тени в маленькой, скудно освещенной комнате. В отблесках призрачного, адского, стеклянного пламени. Высокий с властным голосом, сразу чувствовалось, что этот человек имеет привычку командовать, и другой - нервно сдавливающий виски пальцами, и доктор с толстостенным стаканом, где что-то плескалось, и разгневанный отец Герувим, и Лаура, которая беззвучно разевала и схлопывала рыбий рот, и еще кто-то, и еще, и еще. Он боялся, когда сразу много людей. Много людей - это почти всегда плохо. Их было много на холме. Ночью. Светили дикие автомобильные фары. Голубой туман, будто лед, лежал на вершине. Его привела туда мать и сильно держала за руку, чтобы он не вырвался. А вокруг, точно выкопанные из земли, - стояли. Лица бледные, вываренные, но не от диких фар - просто от страха. Страха было много; он чувствовал это, и его мутило. А некоторые были, кроме того, в матерчатых балахонах. Еще страшнее - белые островерхие капюшоны с прорезями для глаз. Жевали табак. Поднимая край ткани, сплевывали едкую жижу на землю. Потом проволокли того - связанного, без рубашки. Босые ступни в крови, а мягкая выпуклая спина будто свекла - так его били. Он на всю жизнь это запомнил. Кто-то предложил хрипловато: Давайте подсажу мальца, пусть поглядит на одержимого... - Спаси вас и сохрани, добрый человек, - благодарно ответила мать. Он не хотел, он весь напрягался, но его все-таки подняли и подсадили. Открытый холм, залитый голубым, и на вершине - неуклюжий крест из телеграфных столбов. Того, со свекольной спиной, уже прикрутили проволокой к перекладинам. Свесилась голова, потянув за собой слабые плечи. Казалось, человек хочет нырнуть и никак не решается. Он смотрел, забывая дышать. Страх пучился зыбким тестом. Рядом крестились изо всех сил. И мать тоже крестилась: дрожала и вытирала с лица цыганистый пот. Возник рядом с крестом главный в сумрачном балахоне, что-то провозгласил, подняв к небу два копотных факела. Все как-то уныло запели: «Господу нашему слава»!.. И мать пела вместе со всеми, прикрыв от восторга глаза. Завыло будто в трубе, хлестануло искрами; длинный гудящий костер уперся в звезды. Стало вдруг ужасно светло. Фары выключили, и машины начали отъезжать. Заячий, тонкий, как волос, крик вылетел из огня. Запели, как по команде, громче, видимо, чтобы его заглушить. Страх поднялся до глаз и потек в легкие. Он тоже кричал, - не помня себя, бил острыми кулаками в небритую, толстую, странно бесчувственную физиономию. Приторный дым относило в их сторону...

Его спросили:

- Ты можешь подняться?

Он, опираясь на руки, сел. Кружилась мутная голова, и тек по лопаткам озноб, оттого что слишком много людей. Хотя озноб был всегда - после геенны.

Громоздкий человек в двубортном официальном костюме уронил на него взгляд - кожа и кости, живот, прилипающий к позвоночнику.

- Доктор, он может идти?

- Да, выносливый мальчик.

- Тогда пусть одевается. - И повернулся всем телом к Лауре. - Я его забираю. Прямо сейчас.

Лаура отклячила рыбью челюсть:

- Но... господин директор...

- Документы на опеку уже оформлены? - приятно улыбаясь, спросил отец Герувим. Тот, кого называли директором, посмотрел на него как на пустое место. - Если еще документы не оформлены, то я обращаюсь к присутствующему здесь представителю власти.

Лейтенант полиции Якобс с огромным вниманием изучал свои розовые как у младенца, холеные ногти.

- Закон не нарушен, - сдержанно сообщил он.

- Надеюсь, вы «брат наш во Христе»? - очень мягко, заглядывая ему в глаза, спросил отец Герувим.

- «Брат», - ответил лейтенант Якобс, любуясь безупречным мизинцем. - Все мы, в полиции, разумеется, «братья», но - закон не нарушен.

Нервный человек, который до этого, как от мигрени, сжимал виски, подал рубашку. Больше мешал ему - рукава не попадали. Человек морщился, злился и усиленно моргал натертыми, красноватыми веками.

Вдруг процедил неразборчивым шепотком:

- Доктор, у вас есть что-нибудь... от зубной боли? - У того растерянные зрачки прыгнули на отца Герувима. - Да не вертитесь, доктор, никто на нас не смотрит.

- А вы что, из этих? - еле слышно прошелестел врач.

- Так есть или нет?

- Я не могу, обратитесь в клинику, - сказал врач.

- А ну вас к черту с вашей чертовой клиникой!

- Я всего лишь полицейский чиновник, - виновато сказал врач.

- А ну вас к черту, чертовых полицейских чиновников, - отрывисто бросил нервный.

У него крупно, будто в истерике, дрожали руки.

- Сестра моя, - с упреком сказал Лауре отец Герувим. - Я напоминаю о вашем христианском долге...

- Простите, святой отец...

- Я обращаюсь прежде всего к вашему сердцу...

Лаура растерянно теребила клеенчатый вытершийся передник.

Тогда директор раздраженно ощерился и поднял брови.

- Ради бога! Оставьте своего ребенка при себе, - высокомерно сказал он. - Ради бога! Верните задаток.

Отец Герувим тут же впился в Лауру темными ищущими глазами.

- Ах, нет, я согласна, - торопливо сказала Лаура. - В конце концов, у меня есть свидетельство об усыновлении..

- Деньги, - горько заметил отец Герувим. - Всегда деньги. Проклятые сребреники.

Улыбка его пропала, будто ее и не было на лице. Он раскрыл плоский кожаный чемоданчик, наподобие медицинского, деловито собрал сброшенные на пол никелированные щипчики, тисочки, иглы. Уже в дверях, благословляя, поднял вялую руку:

- Слава Спасителю!

- Во веки веков!.. - быстро и испуганно отозвался врач. Только он один, никто более. Директор, дернув монолитной щекой, отвернулся. Лаура кусала губы - крупными, как у кобылы, зубами.

- Я вам еще нужен? - скучая, спросил лейтенант Якобс.

- Нет, благодарю, - коротко ответил директор.

Лейтенант с сожалением оторвался от созерцания безымянного пальца.