«Призраки чужого небосвода»

Андрей Иванович Ростроста

Призраки чужого небосвода

(Рассказы об аномальных явлениях, написанные по свидетельствам очевидцев)

Наедине с тайной

(авторское предисловие)

 Поскольку об остальном будет сказано дальше, здесь остается поделиться немногим. Читая о неопознанных летающих объектах, полтергейсте, гуманоидах, я не мог избавиться от ощущения, что в этих сообщениях чего-то не хватает. Не содержалось в них какого-то большого, важного замысла, без которого самые ошеломляющие свидетельства оставляли чувство неудовлетворенности.

Скорее всего это происходило потому, что в описаниях аномальных явлений сами их очевидцы оказывались за рамками повествования. В результате всем остальным странные события представлялись обезличенными, лишенными достоверного фона. И воспринимались не более, как занимательные курьезы.

Приступая к этим запискам, я поставил задачей не столько описывать чудеса, сколько проследить, как они вторгаются в нашу жизнь. Для достижения намеченного в одних случаях потребовалось встретиться со многими людьми, так или иначе причастными к неустановленным явлениям, в других − довольствоваться краткими сообщениями из самых неожиданных источников. В любых обстоятельствах я стремился по фрагментам восстановить ситуацию − временную, событийную, окружающую, в которой произошла встреча с неведомым.

Делалось это с одной целью: через чудеса взглянуть на нас самих, а попробовать выяснить, что мы собой представляем в присутствии необычного.

На этом оставляю читателей, как это уже было с персонажами публикуемых записок, наедине с тайной.

Мистификатор

За окном ночь, но недавно с улицы стал доноситься шуршащий звук метлы. Это добросовестный дворник вышел сгребать в мягкие желтые кучи опавшие листья. Скоро рассветет. Пора покидать стол, выключу настольную лампу. Тогда в темном углу погаснет на боку стеклянной вазы отраженный огонек, сиротливее станет на улице предрассветному дворнику.

Но пока в кругу света на крышке стола лежит стопка листов, вместивших добросовестное воспроизведение удивительной истории. Восстановить ее оказалось нетрудно, поскольку запись случившегося сделана самим свидетелем и находится тут же − в обернутой целлофаном синей школьной тетради. Повествование в ней ведется от первого лица, и это сохранено в моем изложении, лишь связавшем воедино отрывочные впечатления обескураженного очевидца.

Мне неловко перед этим симпатичным и незащищенным человеком. Я подвел его доверчивость и наказан непреходящим чувством неловкости. Ныне хочу оправдаться, чтобы обрести потерянное сам уважение, а вместе с ним душевный покой. Виной всему явила нелепая история, заставившая меня краснеть и сомневаться в ceбе самом.

Все началось четыре месяца назад на берегу Черного моря, где проводил отпуск. Администрация довольно убогого дома отдыха, снабдив постояльцев складными сумками-лежаками, посчитала свои заботы об их досуге исчерпанными, так что мы оказались предоставленными самим себе.

Вечерами наша небольшая компания, образовавшаяся из людей среднего возраста, предоставляла кресла у телевизора старикам и танцплощадку молодежи; мы же отправлялись к валунам в кона пляжа и вели там неспешные задушевные беседы.

Себя мы считали людьми искушенными, знающими, что жизнь − проза. Это молодость строит иллюзии в отношении будущего, старость находит их в прошлом. Сорокалетние же лишены дара обольщаться и, оставшись в жизни без игрушек, вынуждены исповедовать трезвый взгляд на вещи. Боюсь, разговоры наши поэтому были несколько скучны, вращались вокруг работы, домашних событий, хотя, как бывает в кругу праздных людей, иногда прерывались смехом от удачной шутки.

Правду сказать, после недели общения мы начали уставать друг от друга. Все, о чем говорилось, было не ново. Компания у валунов неизбежно распалась бы, не находись среди нас Борода. Так окрести­ли невысокого полного мужчину с добродушнейшим выражением лица и без всяких следов растительности на подбородке. Свое прозвище он получил потому, что явился в дом отдыха действительно с буйной черной бородой. Потом, правда, наш приятель для загара свое укра­шение сбрил, после чего и был незамедлительно наречен Бородой.

Как оказалось, Леонид Николаевич − в иных случаях мы называли его и так − был научным работником. В один из вечеров он поведал, что интересуется не укладывающимися в обычные рамки происшест­виями и даже является членом общества по изучению аномальных явлений. Надо ли говорить, что такое сообщение заинтриговало всю компанию, а наших женщин повергло в сильнейшее возбуждение. Леночка из Краснодара взвизгнула: «Это так интересно!» − и тем поло­жила начало целому ряду рассказов о неопознанных летающих объек­тах, инопланетянах, предвидениях, о которых каждый из нас где-то что-то слышал или читал. К этим историям Леонид Николаевич относился совершенно серьезно, что придавало легковесным разговорам взрослых людей оттенок нужности и значимости.

Мы сидели на шероховатых валунах в окружении звезд и черных силуэтов гор, слушали извечный монолог моря и тихо погружались в Таинственное. Наши негромкие голоса повествовали о тайных покро­вах жизни, и удивительные истории прерывались только страстным шепотом Леночки:

− Это было. Я верю, это было, было...

В недобрый час и я решился поведать своим товарищам о нео­бычном происшествии, косвенным участником которого оказался лет двадцать назад.

Наша семья жила тогда в коммунальной квартире на втором этаже старого дома с деревянными лестницами, но зато просторными прихожими и высокими потолками. В тот странный вечер я оставался в комнате один − родители ушли в кино, чтобы не мешать мне готовить­ся к сессии.

От учебников меня оторвал шум за стеной, где жила с отцом и дочерью-школьницей немолодая, всегда чем-то озабоченная тетя Зина. Она работала медсестрой в районной поликлинике, и благодаря ей все жильцы нашего подъезда попадали к врачу без предварительной записи.

Шум вскоре повторился, а затем в дверь ко мне постучали. По добрым традициям соседства не дожидаясь приглашения войти, сразу вслед за этим порог переступила белая от страха тетя Зина. Прижимая одну руку к горлу, другой она указывала в направлении своей комнаты.

− Там, − смогла она только произнести и вдруг начала тихо плакать,

Я рванулся на помощь, соседка поспешила за мной. В ее комнат, все было спокойно. Под розовым абажуром с шелковистой бахрому мягко светилась лампочка, тихо тикали часы. За занавеской в углу негромко скрипнула кровать. Тетя Зина направилась туда, а в это время в комнату осторожно заглянула девочка лет восьми − дочка соседки, о которой я уже упоминал. Выбегая из комнаты, мать и ее вытолкала в коридор, но сейчас, снедаемая любопытством и ободренная присутствием взрослых, она тихонько вернулась.

Убедившись, что в комнате нет ни пожара, ни грабителей, я собрался возвращаться к себе, но был остановлен выглянувшей из-за занавески тетей Зиной. Глазами она указала на стоящий в центре стол. По тогдашнему обыкновению, его покрывала узорчатая скатерть, один край которой оказался отвернут, и из-под нее выглядывала простень­кая клеенка. На освобожденном таким образом месте лежали школьные тетради. В центре стола на белой вышивной салфетке стояла миска с картошкой.

Только тут я заметил, что некоторые сваренные в «мундирах» картофелины рассыпались по столу, а несколько даже оказалось на полу. Непорядок озадачил, но я приписал его последствиям поспеш­ного бегства соседок и все еще ничего не понимал. Отвечая на мой недоуменный взгляд, тетя Зина жалобно произнесла:

− Посмотри на картошку.

Я взглянул... Присмотрелся и обмер. Картофелины в миске шеве­лились. Они, словно живые, подрагивали, терлись друг о друга. Вдруг одна, а за ней вторая подскочили над миской и, мелко дрожа, повисли между столом и абажуром. Стали подпрыгивать и другие. Какое-то время они держались в воздухе, потом падали на стол и или остава­лись лежать там, или скатывались на пол.

Это было удивительно. Я растерялся. Тетя Зина вскрикнула и спряталась за занавеску. Я же стоял как вкопанный, ничего не понимая. Так продолжалось минуты две, после чего все успокоилось.

Одна из упавших картофелин подкатилась к моим ногам, и опасливо коснулся ее носком старенького шлепанца. Ничего не произошло. У меня хватило духу подойти и пощупать рассыпавшиеся клубни. Они были теплыми, на некоторых еще не высохла влага. Чувствовался запах распаренной кожуры. Почему они только что прыгали, понять было невозможно. Вызвав из-за занавески испуганную тетю Зину, я усадил ее на стул у окна и, невольно поглядывая на злополучную миску, попросил объяснений.

Рассказ соседки оказался столь же прозаичен, сколь и невероя­тен. Весь тот вечер она не выходила из дому. Отец дремал в постели за занавеской, которую задернули, чтобы ему не мешал свет. Дочь делала уроки. Сама тетя Зина собиралась чистить сваренную на кухне картошку, а пока чинила что-то из одежды.

От этого занятия ее отвлек стон больного. Старик хворал давно, испытывая боли, нередко звал на помощь, и тогда тетя Зина спешила к нему, чтобы дать лекарство. Но на этот раз оно не понадобилось − отец чувствовал себя неплохо и жаловался только на неудобство − что-то в постели кололо его. Каково же было удивление моей соседки, когда, приподняв одеяло, она увидела, что вся простыня усеяна бле­стящими патефонными иголками.